Главная | Случайная
Обратная связь

ТОР 5 статей:

Методические подходы к анализу финансового состояния предприятия

Проблема периодизации русской литературы ХХ века. Краткая характеристика второй половины ХХ века

Ценовые и неценовые факторы

Характеристика шлифовальных кругов и ее маркировка

Служебные части речи. Предлог. Союз. Частицы

КАТЕГОРИИ:






О ЧИСТОМ ПОЗНАВАНИИ 6 страница




IV. Нечестивые, без сомнения, должны очень стараться узнать, смертна ли их душа, как они это думают, или же она бессмертна, как говорят нам вера и разум. Это для них в высшей степени важно;

дело идет об их вечной жизни, от этого зависит самый покойихдуха. Почему же они этого не знают или остаются в сомнении? Не потому ли, что они не способны к сколько-нибудь серьезному вниманию и их тревожная и извращенная воля не позволяетихразуму рассматривать пристально доводы, идущие вразрез с мнениями, которые они желали бы видеть истинными? Ибо, наконец, разве так трудно признать разницу между душою и телом, между тем, что мыслит и что протяженно? Разве требуется от ума столь сильное внимание, чтобы увидеть, что мысль не есть нечто ни круглое,ни

1 Serm. 39, de natali Domini.

 

РАЗЫСКАНИЯ ИСТИНЫ

квадратное, что протяженности свойственны лишь различные фигуры и различные движения, но не мысль и рассуждение, и, следовательно, то, что мыслит, и то, что протяженно, — две сущности совершенно противоположные? Между тем этого одного достаточно, чтобы доказать, что душа бессмертна и что она не может погибнуть, хотя бы тело уничтожилось.

Когда уничтожается субстанция, тогда, правда, модусы, или состояния бытия, этой субстанции уничтожаются вместе с нею. Если уничтожится кусок воска, то действительно будут уничтожены вместе с ним фигуры этого воска, потому что круглота воска, например, есть на самом деле лишь этот самый воск, модифицированный известным образом, так что она не может существовать без воска. Но если бы Бог уничтожил весь воск, который есть в мире, отсюда не следовало бы, однако, чтобы была уничтожена какая-либо иная субстанция или модусы какой-либо иной субстанции. Все камни, например, существовали бы со всеми своими модусами, потому что камни — субстанции существа, а не состояния воска.

Точно так же, если бы Бог уничтожил половину какого-нибудь тела, из этого не следовало бы, чтобы уничтожилась другая половина. Эта последняя соединена с первой, но не едина с нею. Стало быть, когда уничтожится одна половина, то из этого воспоследует, согласно рассудку, что другая половина не будет больше иметь к ней отношения, но не следует, что ее нет больше, потому что существо ее иное, и она не может превратиться в ничто от уничтожения другой половины. Итак, ясно, что раз мышление не есть модификация протяженности, наша душа не уничтожается, если даже предположить, что смерть уничтожает наше тело. Но нет основания воображать, что само тело уничтожается, когда оно разрушается. Части, составляющие его, превращаются в пар и в прах; правда, мы не видим их больше и не познаем, но из этого не следует заключать, что их нет, ибо разум созерцает их всегда. Если разделить горчичное зерно на две, четыре, двадцать частей, мы уничтожим его для наших глаз, ибо не видим его более; но мы не уничтожаем его самого по себе, не уничтожаем его для разума;

ибо разум видит его, хотя бы мы разделили его на тысячу или сто тысяч частей.

Для всякого человека, пользующегося своим рассудком более, чем чувствами, несомненно, что ничто не может быть уничтожено обыкновенными силами природы; ибо как никакая вещь, естественно, не может возникнуть из ничего, так не может статься, чтобы субстанция или какое-нибудь бытие стало ничем. Переход бытия в небытие или небытия в бытие равно невозможен. Итак, тела могут портиться, если желательно называть порчей изменения, происходящие с ними, но они не могут уничтожаться. То, что кругло, может стать четырехугольным; то, что есть плоть, может стать землею, паром — всем, чем вам угодно, ибо всякая протяженность способна ко всякого рода конфигурации; но сущность того, что есть кругло

 

НИКОЛАЙ МАЛЬБРАНШ

и что есть плоть, не может погибнуть. Существуют известные установленные в природе законы, согласно которым тела меняют последовательно свою форму, потому что последовательная смена этих форм составляет красоту вселенной и внушает изумление к ее творцу; но нет в природе закона для уничтожения какого-либо бытия, потому что небытие не имеет ничего ни прекрасного, ни доброго, и потому что творец природы любит свое творение. Итак, тела могут изменяться, но они не могут погибнуть.

Но если, основываясь на показании своих чувств, мы захотим утверждать с упорством, что распадение тел есть действительное уничтожение их по той причине, что частицы, на которые они располагаются, неощутимы для наших глаз, то вспомним, по крайней мере, что тела могут распадаться на эти неощутимые части только потому, что они протяженны; дух же непротяжен, следовательно, он неделим, а раз он неделим, то должно согласиться, что он не будет тленным в этом смысле. Но как можно вообразить себе, что дух протяжен и делим? Можно прямою линиею разрезать четырехугольник на два треугольника, на два параллелограмма, на две трапеции; но какою линиею можно было бы разделить удовольствие, страдание, желание и какая фигура получалась бы от этого деления? Разумеется, я не думаю, чтобы воображение было столь богато ложными идеями и могло бы представить подобную линию и фигуру.

Итак, дух непротяжен, он неделим, он не подвержен тем же самым изменениям, как тело, однако, должно согласиться, что он не неизменен по своей природе. Если телу свойственны бесчисленные различные фигуры и конфигурации, то духу свойственно также бесчисленное множество различных идей и модификаций. Как после нашей смерти субстанция нашей плоти превратится в землю, пары, и во множество других тел, не уничтожаясь, точно так же наша душа, не переходя в небытие, будет иметь мысли и чувства, весьма разнящиеся от тех, какие она имеет в течение этой жизни. В этой нашей жизни необходимо, чтобы наше тело состояло из мяса и костей; точно так же необходимо для жизни, чтобы наша душа имела те идеи и чувства, какие она имеет по отношению к телу, с которым связана. Но когда она отделится от своего -тела, она совершенно свободно может получить всевозможные идеи и модификации, весьма разнящиеся от тех, которые она имеет теперь, как наше тело с своей стороны может получить всякого рода фигуры и конфигурации, весьма разнящиеся от тех, которые ему необходимы, чтобы быть телом живого человека.

Только что сказанное мною, как мне кажется, достаточно показывает, что бессмертие души вовсе не так трудно для понимания, Следовательно, если столько людей сомневаются в нем, то не оттого ли это происходит, что они не хотят приложить к доводам, доказывающим его, то немногое внимание, которое необходимо, чтобы убедиться в нем? И не оттого ли они не хотят этого, что воля их,

 

РАЗЫСКАНИЯ ИСТИНЫ

будучи тревожною и непостоянною, непрестанно волнует их познавание, так что у него нет времени отчетливо созерцать даже те идеи, которые ему наиболее присущи, каковы идеи мышления и протяженности; подобно тому, как человек, волнуемый какою-нибудь страстью и смотрящий по сторонам, обыкновенно не различает самых ближайших предметов, бросающихся прямо в глаза; ведь вопрос о бессмертии души есть один из наиболее легко разрешимых вопросов, если не слушая своего воображения, рассмотреть разумом с некоторым вниманием ясную и отчетливую идею протяженности и отношение, какое она может иметь к мышлению?

Если непостоянство и неустойчивость нашей воли не позволяют нашему познаванию проникать в сущность вещей, весьма близких ему и которые нам в высшей степени важно знать, то легко понять, что они еще менее позволят нам размышлять над теми, которые далеки от нас и не имеют никакого отношения к нам. Вот почему, если мы грубо невежественны в большинстве вещей, которые нам крайне важно знать, мы не будем сведущи и в тех, которые нам кажутся совершенно пустыми и бесполезными.

Мне нет большой необходимости останавливаться на подтверждении этого скучными примерами, не содержащими важных истин;

ибо если есть вещи, которых следует не знать, то именно те, которые ни к чему не нужны. Хотя людей, занимающихся серьезно вещами совершенно напрасными и бесполезными, немного, все же их слишком много; но не беда, если многие не занимаются ими и презирают их, лишь бы они не судили о них. Для ограниченного ума не знать известные вещи не есть недостаток, недостаток то, что он судит о них. Невежество — неизбежное зло, но можно и должно избегать заблуждения. Так что я осуждаю в людях не незнание многих вещей, а только смелые суждения, какие они составляют о них.

V. Когда вещи имеют большое отношение к нам, когда они чувственны и легко доступны воображению, то можно сказать, что разум прилежит к ним и может иметь о них некоторое познание. Ибо когда мы знаем, что вещи имеют отношение к нам, мы думаем о них с некоторою наклонностью; а когда мы чувствуем, что они затрагивают нас, мы прилежим к ним с удовольствием, и мы должны были бы быть более знающими во многих вещах, чем это есть, если бы тревога и волнение нашей воли не нарушали и не утомляли непрестанно нашего внимания.

Но когда вещи абстрактны и мало наглядны, то некоторое достоверное познание о них дается нам лишь с трудом, не потому, чтобы абстрактные истины сами по себе были весьма затруднительны, но потому, что внимание и созерцание разума начинается и кончается по большей части одновременно с чувственным созерцанием предметов; ибо мы думаем только о том, что видим и что чувствуем, и только тогда, когда видим его и чувствуем.

 

НИКОЛАЙ МАЛЬБРАНШ

Несомненно, если бы разум мог легко прилежать к ясным и отчетливым идеям, не будучи как бы поддерживаем каким-нибудь чувством, и если бы тревожность воли не отвлекала непрестанно его прилежания, то мы не встретили бы больших затруднений во множестве естественных вопросов, на которые мы смотрим как на необъяснимые, и могли бы в короткое время избавиться от своего невежества и своих заблуждений относительно них.

Например, для всякого человека, пользующегося своим разумом, неоспорима истина, что творение и уничтожение превышают обыкновенные силы природы. Следовательно, если бы люди оставались внимательны к этому чистому понятию разума и рассудка, они не допускали бы с такою легкостью творения и уничтожения бесчисленного множества новых существ, каковы субстанциальные формы, реальные свойства и способности и т. п. Основания естественных явлений они искали бы в отчетливых идеях, которые имеют о протяженности, фигуре и движении; что не так трудно, как они воображают, ибо все вещи природы связаны между собою и подтверждают одни другие.

Действие огня, как например действие пушек и мин, весьма поразительно, и причина его весьма сокровенна. Однако если бы люди вместо того, чтобы останавливаться на впечатлениях своих чувств и на некоторых ложных или обманчивых опытах, останавливались настойчиво на том одном понятии чистого разума, что невозможно, чтобы тело, очень мало подвижное, производило сильное движение, потому "что оно не может дать больше движения, чем имеет само; тогда из этого одного было бы легко заключить, что есть тонкая и невидимая материя, что она очень подвижна, что она распространена вообще во всех телах и многое тому подобное, благодаря чему мы могли бы познать природу огня и что помогло бы нам также открыть другие истины, еще более сокровенные.

Раз в пушке и мине происходят такие большие движения, а все видимые тела, окружающие их, не находятся в достаточно сильном движении, чтобы вызвать их, то это верное доказательство, что в пушке и мине есть другие невидимые и неощутимые тела, которые обладают, по крайней мере, таким же движением, как пушечное ядро; будучи очень тонки и очень подвижны, они могут сами собою свободно пройти, ничего не разрушая, в поры пушки, прежде чем в ней будет огонь, т. е. (как это объяснено более подробно и с достаточною вероятностью у г-на Декарта') прежде чем они окружат грубые и твердые части селитры, из которой состоит порох. Но когда в пушке уже есть огонь, т. е. когда эти тонкие и находящиеся в быстром движении частицы окружат грубые и плотные частицы селитры, и таким образом сообщат им свое весьма быстрое и сильное движение, тогда необходимо произойдет взрыв, ибо для

Principes.

 

РАЗЫСКАНИЯ ИСТИНЫ

тонких частиц, о которых мы говорим, доступ в поры пушек был отовсюду свободен, когда они были одни, но эти поры не настолько велики, чтобы пропустить грубые частицы селитры и некоторые другие, из которых состоит порох, когда они воспримут движение от тонких частиц, окружающих 'их.

Ибо подобно тому как вода в реках, протекая под мостами, не потрясает их, по причине незначительности своих частиц, так очень тонкая и подвижная материя, о которой идет речь, проходит постоянно через поры всех тел, не производя в них заметных изменений. Но как эта же самая река может снести мост, когда своим течением увлекает глыбы льда или какие-нибудь другие более твердые тела, и толкает их о мост с тою же силою, какую имеет сама, — так и тонкая материя может произвести поразительные явления, какие мы видим в пушках и минах; когда она сообщает частицам пороха, плавающим в ней, свое движение, которое бесконечно сильнее и быстрее движения рек и потоков, то эти частицы пороха не могут свободно пройти сквозь поры тела, в котором находятся, так как они слишком грубы, и потому разрушают его с силою, ища себе свободный выход.

Но люди не могут так легко представить себе тонкие и подвижные частицы, и они смотрят на них как на химеры, в силу того что не видят их. «Contemplatio fere desinit cum aspectu», — говорит Бэкон. Большинство философов даже предпочитают выдумать какую-нибудь новую сущность, чтобы не молчать об этих вещах, им неизвестных. А если на их ложные и непонятные предположения возразить, что огонь необходимо должен состоять из весьма подвижных частиц, потому что он производит столь сильные движения, и что ни одна вещь не может сообщить того, чего не имеет, — возражение, конечно, очень ясное и основательное, — они не замедлят все спутать каким-нибудь поверхностным и мнимым различением, каково, например, различие между двоякими и тождеименными причинами, чтобы казалось, что они что-то сказали, тогда как на самом деле они не сказали ничего. Ибо, наконец, для внимательных умов очевидно, что в природе не может быть настоящей двоякой причины в том смысле,

как они это понимают, и что лишь людское невежество одно изобрело их.

Итак, люди должны больше прилежать к рассмотрению ясных и отчетливых понятий, если они хотят познать природу; они должны немного обуздывать и удерживать непостоянство и неустойчивость своей воли, если они хотят проникнуть в сущность вещей; ибо их ум всегда будет слаб, поверхностен и дискурсивен, если их воля всегда- будет неустойчива, непостоянна и изменчива.

Правда, быть внимательным и проникать в сущность вещей, которые мы хотим знать, стоит некоторого труда и приходится принуждать себя, но ничто не дается без труда. Постыдно, что умные люди и философы, которые в силу всякого рода оснований обязаны

 

НИКОЛАЙ МАЛЬБРАНШ

исследовать и защищать истину, говорят, не зная, что они говорят, и удовлетворяются терминами, не вызывающими никакой отчетливой идеи во внимательных умах.

ГЛАВА III

I. Любознательность естественна и необходима. — II. Три правила, как сдерживать ее. — III. Объяснение первого из этих правил.

I. Пока у людей будет наклонность ко благу, превышающему их силы, и пока они не будут обладать им, они всегда будут иметь тайную наклонность ко всему, что носит характер новизны и необычайности; они будут непрестанно стремиться к вещам, которых еще не рассмотрели, в надежде найти в них то, чего ищут, а так как дух их может найти себе полное удовлетворение только в созерцании Того, для кого он создан, то они всегда будут в тревоге и волнении, пока Он не явится им в Своей славе.

Эта наклонность духов, без сомнения, весьма соответствует состоянию их, ибо несравненно лучше в тревоге искать истину и счастье, которыми не обладаешь, чем пребывать в ложном покое, удовлетворяясь ложью и ложными благами, которыми, обыкновенно, услаждаются. Люди не должны быть безучастны к истине и к своему счастью; следовательно, новое и необычайное должно их волновать, и существует любознательность позволительная или, вернее, которая должна быть рекомендована, им. Так как обыденные и обыкновенные вещи не заключают истинного блага, а древние воззрения философов весьма недостоверны, то справедливо мы любопытствуем о новых открытиях и никогда не находим покоя в обладании обыкновенными

благами.

Если бы какой-нибудь геометр захотел дать нам новые положения, противные положениям Эвклида; если бы он захотел доказать, что эта наука полна заблуждений, как хотел это сделать Гоббес в книге против чванства геометров, то я признаю, что было бы ошибочно находить удовольствие в такого рода новизне; когда истина найдена, должно крепко держаться ее, потому что любознательность нам дана лишь для того, чтобы побуждать нас к открытию истины. Вот почему любознательность к новым воззрениям в геометрии — недостаток, который редко встречается между геометрами. Они скоро получили бы отвращение к книге, которая содержала бы лишь положения, противные положениям Эвклида, потому что, будучи в силу неоспоримых доказательств весьма убеждены в истинности этих положений, мы теряем всякую любознательность относительно их — верный признак того, что люди имеют наклонность к новизне только потому, что не видят с очевидностью истины

 

РАЗЫСКАНИЯ ИСТИНЫ

вещей, которые от природы хотят знать, и потому что они не обладают бесконечными благами, которыми, естественно, желают обладать.

II. Итак, правильно, что новизна волнует людей и они любят ее;

но все же должно делать исключения, и мы должны соблюдать известные правила, которые легко вывести из только что сказанного нами, что наклонность к новизне дана нам лишь ради искания истины и нашего настоящего блага.

Их три; первое из них — люди не должны любить новизны в предметах веры, не подчиняющихся рассудку.

Второе — новизна не есть основание считать вещи хорошими или истинными, т. е. мы не должны решать, что мнения истинны по той причине, что они новы, или что блага способны удовлетворить нас по причине того, что они новы и необычайны и мы еще не обладали ими.

Третье — мы убеждены, что истины столь сокровенны, что совершенно невозможно их открыть, а блага так малы и тщетны, что они не могут нас удовлетворить, мы не должны допускать, чтобы нами двигала новизна, какую мы встречаем в них, и не должны обольщаться ложными надеждами. Но нужно объяснить эти правила подробнее и показать, что, не соблюдая их, мы впадаем в весьма многочисленные заблуждения.

III. Довольно часто встречаются умы двух совершенно различных расположений: одни — всегда готовы слепо верить, другие — всегда требуют очевидности. Первые, почти никогда не пользовавшиеся своим умом, верят без разбора всему, что говорят им; другие, всегда желая пользоваться своим умом в предметах даже бесконечно превышающих его, презирают, безразлично, всякие авторитеты. Первые — это обыкновенно глупцы и слабые умы, как дети и женщины;

вторые — это умы гордые и вольнодумные, каковы еретики и философы.

Чрезвычайно редко можно встретить лиц, занимающих действительную середину между этими двумя крайностями; людей, никогда не ищущих очевидности в предметах веры в силу пустого волнения разума, или же людей, которые верят иногда не имеющим очевидности ложным мнениям касательно вещей природы, в силу безрассудной уступчивости или рабской покорности разума. Если это люди благочестивые и весьма покорные авторитету Церкви, то их вера простирается иногда, если позволено мне так выразиться, на мнения чисто философские; они часто относятся к ним с тем же почтением, как к истинам религии. Они осуждают, по ложному усердию, слишком легко тех, кто не разделяет их мнения. Они питают оскорбительные подозрения к лицам, совершающим новые открытия. Чтобы прослыть вольнодумцем в их глазах, достаточно отрицать, что есть субстанциальные формы, что животные чувствуют удовольствие и страдание и другие мнения философии, которые они считают истинными без очевидного основания только потому, что они пред-

 

НИКОЛАЙ МАЛЬБРАНШ

полагают необходимую связь между этими воззрениями и истинами

веры.

Если же это люди слишком смелые, то их гордость заставляет их презирать авторитет Церкви, они подчиняются ему лишь с трудом. Им нравятся мнения резкие и дерзкие, они стремятся прослыть за вольнодумцев и с этою целью говорят о божественных вещах без уважения и со своего рода надменностью. Они презирают, как слишком легковерных, тех, кто говорит скромно об известных принятых мнениях. Наконец, они чрезвычайно склонны во всем сомневаться и совершенно противоположны тем, которые слишком легко подчиняются людскому авторитету.

Очевидно, обе эти крайности ничего не стоят, и люди, не требующие очевидности в естественных вопросах, заслуживают порицания так же, как и те, кто требует очевидности в тайнах веры. Но, без сомнения, большего извинения заслуживают те, кому грозит опасность ошибиться в вопросах философии по их излишнему легковерию, чем те, кто подвергает себя опасности впасть в какую-нибудь ересь вследствие своего дерзкого сомнения. Ибо менее опасно впасть в бесчисленные заблуждения в философии, недостаточно рассмотрев их, чем впасть в какую-либо ересь, не подчинившись со смирением авторитету Церкви.

Разум успокаивается, когда он встречает очевидность, и волнуется, когда не находит ее, потому что очевидность есть признак истины. Итак, заблуждение вольнодумцев и еретиков происходит оттого, что они сомневаются, чтобы истину можно было встретить в постановлениях Церкви, так как они не видят в них очевидности;

а они надеются, что истины веры могут быть познаны с очевидностью.' Но любовь их к новизне неправильна, потому что, обладая истиною в вере церковной, они не должны более ничего искать; и еще менее — так как истины веры бесконечно превышают их разум и они не могли бы их открыть — предполагать, согласно их ложной мысли, что Церковь впала в заблуждение.

Но если есть лица, заблуждающиеся вследствие отказа подчиниться авторитету Церкви, то не меньше таких, которые заблуждаются, подчиняясь авторитету людей. Должно подчиняться авторитету Церкви, потому что она никогда не может ошибиться; но никогда не следует слепо подчиняться авторитету людей, потому что они всегда могут обмануться. То, чему учит нас Церковь, неизмеримо превышает силы рассудка; то, чему учат нас люди, подчинено нашему рассудку. Стало быть, искать своим умом истину в предметах веры, не принимая во внимание авторитета Церкви, — есть преступление и нестерпимая суетность, а верить слепо авторитету людей в предметах, зависящих от разума, — это легкомыслие и жалкая низость разума.

См. тринадцатую и четырнадцатую Беседу о метафизике.

 

РАЗЫСКАНИЯ ИСТИНЫ

Между тем можно сказать, что большинство пользующихся репутацией ученых приобрели эту репутацию в свете лишь потому, что они знают на память воззрения Аристотеля, Платона, Эпикура и некоторых других философов, слепо разделяют их мнения и защищают их с упорством. Чтобы получить некоторые ученые степени и внешние отличия в университетах, достаточно знать мнения некоторых философов. Достаточно лишь пожелать клясться in verba magistri и немного памяти — и скоро станешь доктором. Почти все духовные общины имеют свое учение, от которого членам их запрещено отступать. Что верно у одних, часто ложно у других. Иногда они хвалятся тем, что отстаивают учение своего ордена, вопреки рассудку и опыту, и находят нужным искажать или истину, или своих писателей, чтобы согласовать их друг с другом, что вызывает множество поверхностных объяснений, представляющих собою извороты, ведущие неизбежно к заблуждению.

Если вы открываете какую-нибудь истину, то необходимо — даже и в наше время, — чтобы Аристотель предвидел ее; если же Аристотель противоречит ей, то открытие ваше ложно. Одни заставляют этого философа говорить так, другие — иначе; ибо все, кто хочет прослыть за ученых, заставляют его говорить их словами. Нет той нелепости, которую бы не заставили его сказать; очень немного таких новых открытий, которых не разыскали бы в виде загадок в каком-нибудь месте его сочинений. Словом, он почти всегда противоречит самому себе, если не в своих сочинениях, то, по крайней мере, на устах тех, кто преподает его. Ибо хотя философы уверяют и даже думают, что преподают его учение, однако трудно найти двух философов, которые были бы согласны относительно его мнений, потому что на самом деле книги Аристотеля столь темны и полны терминов столь неопределенных и столь общих, что можно приписать ему с некоторым правдоподобием мнения даже тех, кто наиболее противоречит ему. В некоторых из его сочинений можно заставить его сказать все, что хочешь, потому что он почти ничего не сказал в них, хотя много нашумел; подобно тому как дети под звон колоколов говорят все, что им захочется, потому что колокола звонят громко и не говорят ничего.

Правда, по-видимому, весьма разумно устремлять и останавливать разум человеческий на отдельных воззрениях, чтобы он не сумасбродствовал. Но разве должно это делать посредством лжи и заблуждения? или, вернее, не думают ли, что заблуждение может объединять умы?! Пусть обратят внимание на то, как редко можно встретить умных людей, которых удовлетворило бы чтение Аристотеля и которые были бы убеждены, что они обрели истинное знание, хотя бы даже они состарились над его книгами; тогда станет ясно, что только истина и очевидность останавливают волнение духа, а споры, неприязни, заблуждения и даже ереси поддерживаются и укрепляются тем дурным способом, каким производят научные исследования. Истина состоит в неделимом; ей не свойственно разно-

 

НИКОЛАЙ МАЛЬБРАНШ

образие, и лишь она одна может объединить умы; ложь же и заблуждения лишь разъединяют их и волнуют.

Я не сомневаюсь, что найдутся лица, которые чистосердечно верят, что тот, кого они называют царем философов, не заблуждается, и что истинная и основательная философия находится именно в его сочинениях. Есть люди, воображающие, что в две тысячи лет, прошедшие после того, как писал Аристотель, никто еще не открыл, чтобы он впал в какое-нибудь заблуждение; и следовательно, он некоторым образом непогрешим, а потому они могут слепо следовать ему и цитировать его как непогрешимого. Но мы не собираемся терять время, отвечая этим людям, потому что невежество их слишком грубо и более заслуживает презрения, чем оспаривания. Мы требуем от них только, чтобы они — если они знают, что Аристотель или кто-нибудь из последователей его когда-либо вывел какую-нибудь истину из принципов физики, принадлежащих ему, или если, быть может, они это сделали сами — высказались, объяснили бы эту истину и доказали ее, — и мы обещаем им не говорить более иначе об Аристотеле, как с похвалой. Мы не скажем более, что принципы его бесполезны, потому что, наконец, они пригодились для доказательства какой-нибудь истины; но нечего надеяться на это. Давно уже был сделан этот вызов между прочими и г-ном Декартом в его «Meditations metaphysiques», около сорока лет тому назад, с обещанием даже доказать ложность этой пресловутой истины. И, по всей вероятности, никто никогда не осмелится сделать то, на что не посмели попытаться до сих пор самые сильные враги г-на Декарта и ревностнейшие защитники философии Аристотеля.

Пусть же после того позволительно будет сказать, что подчиняться, таким образом, авторитету Аристотеля, Платона или какого бы то ни было другого философа — ослепление, низость разума, глупость; что читать их только с тою целью, чтобы запомнитьихмнения — потеря времени; что заставляешь терять время и тех, кого учишь подобным образом. Пусть же позволительно будет сказать вместе с блаженным Августином, что посылать своего сына в школу для того, чтобы он там изучил мнения своего учителя, свидетельствует о глупой любознательности; что философы не могут научить нас своим авторитетом, и они неправы, когда притязуютнаэто; что, защищая их, клясться торжественно — своего рода безумие и нечестие; и что, наконец, противиться из выгоды новым воззрениям в философии, которые могут быть истинными, ради сохранения тех, которые достаточно известны как ложные или бесполезные, — значит несправедливо держать истину в порабощении.'

1Август. De magistro.

 

РАЗЫСКАНИЯ ИСТИНЫ

ГЛАВА IV

Продолжение. — I. Объяснение второго правила любознательности. — II. Объяснение третьего правила.

I. Второе правило, которое мы должны соблюдать, состоит в том. что новизна никогда не должна быть для нас основанием для веры в истинность вещей. Мы уже говорили несколько раз, что люди не должны успокаиваться на заблуждении и на ложных благах, которыми они обладают; что им следует искать очевидности истины и истинного блага, которым они не обладают, а следовательно, стремиться к вещам для них новым и необычайным; но они не должны ради этого навсегда привязываться к ним, ни думать по легкомыслию разума, что новые воззрения истинны по той причине, что они новы, и блага истинны, потому что они ими еще не обладали. Новизна должна только побуждать нас тщательно рассматривать новые вещи;

мы не должны ни презирать их, потому что мы не знаем их, ни верить смело, что они заключают то, чего мы желаем и на что надеемся.

Но вот что бывает довольно часто. Люди, рассмотрев древние и общепринятые воззрения, не нашли в них света истины. Насладившись обыкновенными благами, они не нашли в них прочного удовольствия, которое должно сопровождать обладание благом;ихжелания и их старания не успокоились на мнениях и благах обыкновенных. Так что, если им говорят о чем-нибудь новом и необычайном, идея новизны сначала заставляет их надеяться, что это и есть именно то, чего они ищут; а так как, обыкновенно, люди льстят себе и охотно верят, что вещи таковы, какими бы они их желали, то надежды их укрепляются по мере того как возрастают их желания, и, наконец, они незаметно переходят в мнимую уверенность. Затем они так сильно связывают идею новизны с идеей истины, что одна идея никогда не представляется без другой; и то, что более ново, всегда кажется им истиннее и лучше обычного и знакомого; в этом они сильно разнятся от тех, кто, связав в силу ненависти к ересям идею новизны с идеей ложности, воображает, что все новые воззрения ложны и заключают нечто опасное.

vikidalka.ru - 2015-2018 год. Все права принадлежат их авторам! Нарушение авторских прав | Нарушение персональных данных