Главная

Популярная публикация

Научная публикация

Случайная публикация

Обратная связь

ТОР 5 статей:

Методические подходы к анализу финансового состояния предприятия

Проблема периодизации русской литературы ХХ века. Краткая характеристика второй половины ХХ века

Ценовые и неценовые факторы

Характеристика шлифовальных кругов и ее маркировка

Служебные части речи. Предлог. Союз. Частицы

КАТЕГОРИИ:






ДНЕВНИК БОЛЕЗНИ ЯСУКО ТАКАМАРУ 5 страница




Жена была в таком состоянии, что я прекратил расспросы и сказал, что схожу посмотреть, все ли у нас в порядке.

— Пока не вернусь, никуда не уходи, жди меня здесь,— сказал я и отправился к нашему дому.

Верхушка сосны потухла. Зато загорелись подборки телеграфного столба. Я сбил пламя бамбуковой метлой.

Дом наклонился градусов на пятнадцать к юго-востоку. Ставни на втором этаже сорвало. Весь пол в гостиной был усыпан осколками стекла. Здесь, как и во всех других комнатах, раздвижные перегородки перекосились и намертво застряли в пазах. Летняя кухня нашего соседа Хаями вдавилась в нашу ванную. В бочке, заполнявшейся обычно теплой водой, оказались чашки, ковши, палочки для еды и решетка для углей. К стенам предбанника, где мы снимали одежду, прилипли листья испитого чая, какие-то соления, остатки еды, очевидно сваренной в сое. На полу валялась сушеная каракатица: по-видимому, она попала сюда из дома Хаями. Я хотел было пожевать ее, но потом спрятал в сумку, где у меня хранились индивидуальные пакеты. «Не для того, чтобы набить себе утробу, а на память»,— сказал я самому себе.

Зайдя в чайную комнату, я напился холодного чаю и стал искать в аптечке какую-нибудь мазь, чтобы смазать щеку, но ничего подходящего не нашел.

Большое трюмо разбито вдребезги. Со стены на меня смотрел листок календаря с надписью: «Никогда не унывай!»

 

ГЛАВА VI

 

На следующее утро к Сигэмацу зашли Сёкити и Асадзиро. Одеты они были по-дорожному, у каждого в руке саквояж. Друзья рассказали Сигэмацу о своем намерения построить садок для выращивания карпов. На этот раз они решили сами выводить мальков из икринок, а потом выпускать их в большой пруд Агияма.

— Я узнал, что карп начинает метать икру на восемьдесят восьмой день,— сказал Сёкити,— когда вода становится достаточно теплой. Мечет он икру до июля, а иногда даже до августа, если не холодно. Мы едем на рыбоводческую ферму, чтобы немного подучиться.

— Да, мы едем на ферму,— подтвердил Асадзиро, а когда подучимся, вернемся и начнем строить садок. Дело решенное. Если хочешь, присоединяйся к нам.

Сигэмацу тут же дал согласие.

«Чтобы изучить все тонкости, им потребуется дня три-четыре, а я за это время постараюсь переписать дневник»,— подумал он.

Сёкити и Асадзиро простились и с тяжелыми саквояжами в руках быстро зашагали к остановке, надеясь попасть на первый автобус. Глядя на них, никто бы не поверил, будто они больны лучевой болезнью.

Сигэмацу решил, что и ему не пристало вешать нос, и с новыми силами приступил к переписке дневника...

 

*

 

Я подошел к небольшому бассейну, который был вырыт у нас в саду за домом. На воде плавали зонтик и противомоскитная сетка.

Каждый вечер после ужина я клал на край бассейна доску с посудой, котлом для варки риса и некоторыми другими вещами. В случае неожиданного воздушного налета достаточно было приподнять доску, и все, что на ней лежало, соскальзывало в воду. Сигэко знала об этой процедуре, но впопыхах скинула в бассейн зонт и противомоскитную сетку, забыв их затопить. Я подобрал у разрушенной ограды несколько кирпичей и положил их на сетку и зонт. Особенно тщательно я затопил сетку, чтобы она, не дай бог, не всплыла. Вещь дорогая, и по нынешним временам ее вполне можно обменять килограммов на десять риса.

Осматривая бассейн, я заметил в углу под листьями алоэ большого дохлого карпа и несколько плотвичек, плавающих брюхом кверху. Так оставлять их нельзя: весь бассейн с вещами пропахнет тухлой рыбой. Я тут же вытащил рыб — животы у них были вздутые, жесткие — и бросил их к забору.

Много лет тому назад, когда я снимал комнату у чужих людей, во время землетрясения в пруду всплыло несколько дохлых карпов. Одного из них отдали мне. Я взрезал его ножом, оказалось, что пузырь у него огромной величины и тугой, словно надутый мяч. Теперь я вспомнил тот случай. По-видимому, сильный шок парализует регуляторы деятельности пузыря да и всю нервную систему, пузырь переполняется газами и начинает давить на внутренние органы. Нарушаются все функции, и рыба дохнет.

Мне вспомнилось, как я ловил рыбу у себя в деревне с помощью кувалды. Этим способом обычно пользуются зимой, когда река мелеет и течение замедляется. Надо размахнуться и изо всей силы ударить о скалу, нависающую над водой. Громкий звенящий звук. Кажется, будто пахнет порохом, и в тот же миг из-под скалы всплывает рыба. Она стоит не шевелясь, ее можно хватать руками. Должно быть, от удара парализуется на время ее нервная система.

Почему же я не испытал ничего подобного в электричке на станции Ёкогава, только увидел ослепительную вспышку и услышал громовой удар? Как это может быть? Рыбы гибнут в воде, рушатся гранитные тумбы, а человек остается невредимым. Известно, правда, что рыбья кожа значительно чувствительней к звуку, чем человеческая. Впрочем, пока трудно судить, какое воздействие на организм окажет эта странная вспышка. Что же это все-таки за бомба? Как она устроена?

Я обошел все соседние дома, дома Нодзу, Наканиси, Нитта, Миядзи, Окоти, Сугаи, Нодзима, Ёсимура; все они покосились градусов на пятнадцать, а то и больше. Нигде никого не было, Я знал, что Нодзима и жены Ёсимура и Миядзи вместе с Ясуко отправились в Фуруэ. Значит, за них можно не беспокоиться. Несколько раз я звал Миядзи, которого видел еще совсем недавно — никакого ответа... Сильнее всех пострадал дом Накамура. Он был полностью разрушен, а разрушенный дом — зрелище гораздо более удручающее, чем просто пустой.

— Эй, есть тут кто-нибудь? — крикнул я и внимательно прислушался, надеясь уловить хоть слабый стон или крик. Но стояла полная тишина.

Все двери были открыты настежь. Точно так же, как и в других домах. То-то раздолье ворам. Бери что твоей душе угодно. Глядя на эти разрушения, я понял, что наши занятия по противопожарной обороне были напрасны: зря мы передавали ведра по цепочке, дежурили. Все это была лишь детская игра. Как и моя прежняя жизнь.

«А уж если жизнь — игра, то играть надо с азартом, так-то вот»,— сказал я себе и, вернувшись к своему дому, тщательно осмотрел крышу. С северной стороны не осталось ни одной черепицы, с южной — уцелело штук двадцать, не больше. На коньке сохранилась только одна: та самая, которую во время ремонта я прикрутил медной проволокой. В проломе стены, около бассейна, виднелись несколько слег и большой брус. Видимо, их закинуло туда взрывной волной с соседнего склада лесоматериалов. А до него добрых сто пятьдесят метров. Я тут же смекнул, что они пригодятся как подпорки для моего покосившегося дома. Не хватало всего одной, и я подошел к пролому в стене, надеясь найти что-нибудь подходящее. Сквозь большое отверстие я увидел в соседнем дворе парня. Сидя на куче обломков, он перематывал обмотки. Это был студент промышленного колледжа, квартировавший у соседей.

— Эй, Хасидзумэ! — окликнул я его.

Парень испуганно вскинул голову.

— Да, да,— пробормотал он.

— Где твоя тетка Нитта?

— Да, да,— повторил он, уставясь на меня.

— Что с тобой, парень? Возьми себя в руки,— сказал я, пролезая сквозь пролом.— Как ваш колледж? Цел или нет?

— Колледж разрушен,— ответил он невыразительным голосом.— Мои друзья почти все погибли. Есть раненые.

Хасидзумэ, дальний родственник семьи Нитта, обычно такой живой, веселый, был явно не в себе. Из его сбивчивого рассказа мне с трудом удалось уяснить себе, что после взрыва он выкарабкался из-под груды столов и стульев, через чердак и крышу выбрался на улицу и поспешил домой.

— А тут никого нет,— закончил он.

— Давай-ка, пока еще не начался пожар, попытаемся разыскать твоих домашних. Они, вероятно, все на спортивной площадке университета. Моя жена тоже сейчас там. Пойдем туда?

— Да, да,— ответил юноша и зашагал следом за мной. Спортивная площадка по-прежнему была заполнена ранеными и беженцами. Мы пробрались сквозь толпу к бассейну. Сигэко сидела на прежнем месте. Рядом с ней была наша соседка Окоти.

— Никак Хасидзумэ? — воскликнула она.— Вот не повезло тебе, бедняжка! Да и всем вашим тоже... Твоя тетка — в больнице Кёсай.

Окоти рассказала обо всем, что случилось. Она стояла на улице и беседовала с Нитта о проводах одного их знакомого призывника, которого отправляли в армию. Внезапно что-то ослепительно сверкнуло в небе, грозно раскатился гром. В следующее же мгновенье острая черепица, как бритвой, срезала кусок щеки у Нитта. Черепицы, словно картонные, взмывали в небо и возвращались, как бумеранги. Нитта видела что-то похожее во время землетрясения в Канто, черепицы тогда отлетали метров на пятьдесят, а то и дальше. А этот взрыв куда сильнее, чем какое-то там землетрясение.

Тем временем Хасидзумэ пришел в себя. Из его глаз не переставая текли слезы.

— Пойду в больницу. Спасибо вам обоим. Будьте осторожны,— сказал он и, сжимая в кулаке насильно всунутые ему Окоти пять иен, покинул площадку.

Посовещавшись, мы с Сигэко решили отправиться в транспортную контору в Удзина. Если даже Ясуко попытается вернуться в Хиросиму на грузовике, то навряд ли она доберется до Сэнда-мати: пожар в восточных районах города усиливается и оттуда нескончаемым потоком идут раненые. Ясуко безусловно догадается, что по Сэнда-мати ей не пройти. Нодзима не дурак, он повезет их до Удзина по воде. Он ведь не раз говорил, что отправится в Миядзу на рыбачьей лодке, если Хиросиму начнут бомбить. Он даже договорился с рыбаками из Удзина и Миядзу: как только понадобится, они предоставят ему лодку. До чего же он предусмотрителен, этот Нодзима, просто диво!

— Ясное дело, Нодзима поплывет в Удзина на лодке. Не поедет же он по дороге в такой пожар. Ясуко обязательно зайдет в транспортную контору. Я там непременно сегодня должен быть. Ясуко об этом знает и, конечно же, придет в контору.

Жена была всецело согласна с моим предположением, и мы решили не мешкая отправиться в Удзина. И все же это был риск, потому что полной уверенности, что Ясуко зайдет в контору, у нас не было.

Сигэко повернулась лицом к бассейну, сложила руки ладонями вместе и сотворила короткую молитву.

— Надеюсь, вам удастся встретиться с Ясуко в Удзина,— сказала, прощаясь с нами, Окоти.— А я что-то начинаю все больше беспокоиться.

Окоти договорилась с мужем — служащим банка — о встрече здесь, у бассейна. А он все не приходил. У них был всего один сын, которого после окончания университета мобилизовали в армию и отправили в Палембанг, на Суматру.

На всякий случай Сигэко положила в котел и на сковородку по кирпичу и осторожно опустила их в бассейн. Я смотрел, как сковорода плавно погружается на дно.

— Когда-нибудь вернемся за ними,— сказал я.— Только бы поскорее!

— Неплохо бы! — вздохнула Окоти.—Ну, будьте здоровы, передайте привет Ясуко.

Я и Сигэко направились к мосту Миюки. Перед мостом лежал труп. Рот и нос были густо облеплены мухами. Вместо ушей багровели запекшиеся сгустки крови. Я ускорил шаг. Позади послышался голос Сигэко:

— Может быть, зайдем сначала домой. Оставим записку — а вдруг Ясуко придет в наше отсутствие.

«И то дело,— подумал я.— Как же это я, глупец,— сам не догадался?»

Мы вернулись домой, и, пока я искал бумагу, в дверях появилась Ясуко. Сигэко, сидевшая на корточках среди обломков стекла, заплакала навзрыд. Ясуко, не снимая рюкзака, примостилась на ступеньке в коридоре и тоже зарыдала от радости.

— Не три лицо, Ясуко,— предупредил я,— у тебя все руки не то в дегте, не то в смоле. Ты пришла в самый раз. Еще немного, и мы ушли бы разыскивать тебя в Удзина.

Ясуко стала для меня как родная дочь. Случись с ней что-нибудь, не представляю, как я глядел бы в глаза родителям Ясуко. Ведь это по моему предложению Ясуко приехала в Хиросиму. В то время всех девушек и молодых женщин — и в городе и в деревне — поголовно отправляли работать на военные заводы и там их заставляли и тяжелыми молотками орудовать, и ящики со снарядами таскать. Я служил тогда на фабрике в Фуруити, и всякими правдами и неправдами мне удалось устроить Ясуко курьером у нашего директора...

— Что с вашей щекой? — воскликнула, глядя на меня, Ясуко.

— Ничего особенного, небольшой ожог,— ответил я. Когда мы немного успокоились, Ясуко рассказала обо всем с ней происшедшем. Нодзима нанял в Миядзу рыбачью лодку и переправил женщин на правый берег реки Кёбаси, к мосту Миюки. Жена Нодзима тоже хотела поехать вместе со всеми, но Нодзима убедил ее остаться в доме родителей. А жены Ёсимура, Миядзи и Дои приехали вместе с Ясуко. Нодзима довез их всех до места, заявив, что его «долг — доставить всех женщин домой целыми и невредимыми». Итак, предположение, которое я высказал у бассейна, наполовину оправдалось.

Дым от пожаров превратил день в сумерки. Воды в кранах не было, и я посоветовал Ясуко вымыть руки у источника, но сколько она их ни терла, темные пятна не сходили. Ясуко объяснила, что это следы от черного дождя, под который она попала. Я пошел к Нодзима, чтобы узнать, как у него дела, и заодно поблагодарить за все, что он сделал для Ясуко. Нодзима торопливо собирал вещи, готовясь к отъезду. На его руках я увидел такие же, как у Ясуко, следы черного дождя.

— Должно быть, вам на кожу попал ядовитый газ? — предположил я.

— Нет, не газ, — ответил Нодзима, запихивая в рюкзак провизию и блокнот.— Говорят, что черный дым после взрыва смешался с каплями воды. Вот и получился черный дождь. Этот черный дождь пролился в западной части города. Недавно я разговаривал с сотрудником санитарного отдела муниципалитета, он-то и объяснил мне. Этот человек утверждал, что никакого вреда от черного дождя не должно быть.

«Кому-кому, а сотруднику санитарного отдела можно верить»,— подумал я.

По словам Нодзима, пожар вот-вот перекинется на район Сэнда-мати. Поэтому сразу же после возвращения домой Нодзима поспешил к мосту Миюки и попросил рыбака подождать его: сейчас он соберет вещи и придет. Нодзима хотел отправиться в Миядзу и предложил мне поехать вместе с ним.

— С удовольствием,— радостно воскликнул я.— Все равно здесь скоро начнется пожар. К тому же по делам фирмы мне надо обязательно побывать в транспортной конторе Удзина. Скажите, Нодзима, а вы можете захватить с собой Сигэко и Ясуко?

Нодзима кивнул.

— Я думаю, что на спортивной площадке они в безопасности, но какой смысл оставаться там, ведь ваш дом все равно сгорит,— сказал он.

К этому Нодзима добавил, что жены Дои и Ёсимура, которых он привез из Фуруэ, тоже находятся на площадке. Жена Миядзи же, прочитав оставленную ей записку, отправилась к родственникам в Китидзима-тё. Меня, как всегда, удивила его осведомленность: только-только приехал, а уже в курсе всех событий.

Решение уехать из Хиросимы придало мне бодрости. Вернувшись домой, я громким голосом сообщил жене и племяннице:

— Мы уезжаем в Удзина. Нодзима берет нас с собой в лодку.

Сигэко и Ясуко чрезвычайно обрадовались. Вместе с Нодзима мы быстро зашагали по дамбе к мосту Миюки. Однако никто нас там не ждал.

— Ничего не понимаю. Куда девалась лодка? — пробормотал Нодзима.— Сейчас отлив. Вряд ли она поднялась вверх по течению, скорее всего стоит где-нибудь ниже. Давайте поищем ее.

— Вон там какая-то лодка,— крикнул я, указывая пальцем на темное пятно посреди реки.

— Нет, это полузатопленный катер,— ответил Нодзима.— А у рыбака из Миядзу рыбачий бот — тонны на две с половиной. Называется «Кюсин-мару»... Вот незадача, нет лодки...

С высоты дамбы мы видели многочисленные дома. Все они покосились. Чем дальше на запад мы уходили, тем меньше становился этот перекос. Но разрушения и здесь были значительные. Куда ни кинь взгляд, всюду виднелись сильно поврежденные крыши — пострадали и большие новые дома.

Нодзима воспринимал постигшую нас неудачу как унизительную для своего достоинства. Он то хранил молчание, то вдруг, словно о чем-то вспомнив, начинал бормотать извинения.

По насыпи в том же направлении, что и мы, брели многочисленные беженцы. Нодзима шел быстро, и я едва поспевал за ним. В горле пересохло, ноги разболелись. Оглядываясь на Сигэко и Ясуко, я видел, что они изнемогают под тяжестью рюкзаков.

— Извините, Нодзима, но нам за вами не угнаться,— наконец решился я сказать.

Нодзима остановился.

— Простите меня. Зря я потащил вас с собою. Но кто мог подумать, что меня так подведут.

— Что вы! Что вы!— воскликнула Сигэко.— Вы тут ничуть не виноваты. Но нам лучше идти порознь. Будьте здоровы, Нодзима, берегите себя.

— Простите меня, я очень виноват перед вами,— повторил Нодзима.— Я пойду дальше, может быть, мне все-таки удастся разыскать лодочника.— Приложив ладонь к шапке, он стремительно зашагал вперед.

Чувствуя сильную жажду, я вытащил из рюкзака бутылку с водой и стал пить прямо из горлышка. Когда Нодзима скрылся из вида, я снова закинул рюкзак за плечи и, стараясь выяснить настроение Сигэко, сказал:

— Во всяком случае, мы должны быть благодарны Нодзима за то, что он уговорил нас уехать. Главное — решиться.

Пожар в Хиросиме быстро распространялся, и оставаться в городе было неразумно. Лучше где-нибудь переждать несколько дней.

Наконец мы добрались до транспортной конторы в Удзина. Стекол в окнах почти не осталось, в комнатах гулял ветер. Начальник конторы Сугимура расспрашивал меня о текстильной фабрике в Фуруити, но я ничего не смог ему сообщить — мне так и не удалось там побывать. О том, что случилось в Хиросиме, я рассказал ему очень сбивчиво, ведь и мне самому далеко не все было ясно. Когда я передал рассказ Миядзи о том, как главную башню Хиросимского замка подняло в воздух и отбросило на добрую сотню метров, Сугимура воскликнул: «Неужели? Башня же такая огромная!» — и тут же замолчал. Видно, он был потрясен этим больше всего. Я передал Сугимуре квитанцию от директора фабрики в Фуруити и получил от него расписку. Затем устно сообщил ему о некоторых интересовавших его вещах.

Сугимура любезно угостил нас горячими рисовыми колобками, маринованной редькой и овощами, сваренными в сое и сахаре. Угощение было превосходное. Покончив с едой, мы простились с Сугимурой и на следующий день по трамвайным путям отправились обратно.

Наконец мы добрались до моста Миюки. Весь наш квартал представлял собой груду еще дымящихся развалин. Сгорели все дома до единого. Стлавшийся по земле дым сносило к востоку. Казалось, будто он нежно гладит пепелище. Стало быть, не зря мы ушли отсюда. Тщательно обходя раскаленные угли, я пересек спортивную площадку, миновал какой-то небольшой мостик и вышел к задам нашего дома — вернее говоря, нашего бывшего дома. Сигэко и Ясуко неотступно следовали за мной.

От дома не осталось даже стен. Лишь роща камфарных деревьев вдали, за пеленой дыма, по-прежнему, словно напоказ, выставляла свои ярко зеленеющие ветви. Чуть поближе виднелась одинокая ива. Ветви ее свисали, как черные проволоки. Растения у нас в огороде сморщились от жара, их листья свернулись и пожухли. Огромной свечой пылал уже наполовину сгоревший телеграфный столб. Когда поднимался ветер, негромко потрескивали обугленные остатки нашего дома, ало вспыхивали посеребренные пеплом угли.

Покинув пепелище, я еще долго оглядывался на то место, где стоял наш дом.

— Где мы сегодня будем ночевать, тетя? — спросила Ясуко.

Сигэко ничего не ответила.

— Надо идти на фабрику,— предложил я,— Не то придется ночевать на берегу реки. Другого выхода нет.

Мы пересекли поле и пошли вдоль берега, пока не поравнялись с начальной школой Сэнда. Рядом со школьным двором, на улице, лежала лошадь. Ее обгоревший дочерна большой живот через короткие промежутки времени то вздувался, то опадал. Лошадь была еще жива.

Зайдя в школьный двор, мы отыскали противопожарную бочку и смочили в ней полотенца, чтобы прикрыть рот и нос от дыма.

Обдумав кратчайший путь до фабрики в Фуруити, я повел обеих женщин за собой. Миновав мосты Хидзйяма и Сагино, мы выбрались на главную улицу. Временами ветер разгонял дым и можно было видеть здания универмага Фукуя, газетного издательства, отделения японского банка, электрокомпании Тюгоку, муниципалитета. Из окон валил дым. Когда менялось направление ветра, дым, словно обессилев, медленно выползал из окоп с противоположной стороны, и тогда становились видны трамвайные пути и редкие прохожие. Потом снова все вокруг окутывалось клубами дыма. Мы шли, прикрывая лицо мокрыми полотенцами, но вскоре они высохли и почернели от сажи.

Идти сквозь густые клубы дыма опасно. Наступишь невзначай на раскаленные угли — и не миновать тяжелого ожога. Я громко предупреждал обеих женщин, чтобы они ждали, пока дым не рассеется. Так мы и продвигались вперед: чаще стояли, чем шли. Я уже начинал раскаиваться, что потащил за собой жену и племянницу. Выберемся ли мы когда-нибудь из этого ада? Но ведь навстречу — пусть изредка — попадаются люди: стало быть, и мы должны пройти. Больше всего я беспокоился за Ясуко. Ведь это по моей вине она оказалась в Хиросиме.

Нас снова захлестнула волна дыма. Жара нестерпимо усилилась. Дышать было нечем. Ясуко не выдержала и заплакала.

— Стой на месте! — закричал я.— Стой на месте! Не то сгоришь в этом пекле!

Немного погодя мы двинулись дальше. За мостом Сагино дышать стало легче. На северо-востоке пожар прекратился и дыма было меньше. Справа смутно маячила гора Футаба. Огромное, похожее на медузу облако исчезло.

— Ну вот, самое худшее позади. Мы спасены! — воскликнул я, пытаясь приободрить Ясуко и жену.

Но они так устали, что не могли вымолвить ни слова. Глаза у обеих покраснели, налились кровью. Отдыхать пока еще рано, решил я, и пошел вперед.

Перед нами расстилалось царство обугленного дерева. Кое-где дотлевали деревянные балки, и бесчисленные дымки лениво плыли в небо. В стороне Ёкогава пожар продолжался. То там, то тут вздымались столбы пламени. От храма Хакусима осталась лишь каменная ограда. Три громадных лавра около храма Кокутайдзи были словно выкорчеваны чьей-то могучей рукой. Обуглившиеся стволы валялись на земле, широко раскинув огромные корни. Сотни лет жили эти исполины — и вот им пришел конец. Поминальное надгробье над могилой самурая Ако повалилось к югу. Памятники на могилах клана Асано походили на поваленный бурей лес. Ботинки утопали в вязком асфальте. Оболочка кабелей расплавилась, и капли свинца, словно роса, длинной серебристой цепочкой окропили землю. Стальные опоры над трамвайными путями покосились, и свисавшие с них провода нагоняли на всех страх: может быть, по этим проводам еще бежит высоковольтный электрический ток!

Погибших попадалось здесь меньше. Они лежали в различных позах, но, как правило, лицом вниз. Таких было, пожалуй, процентов восемьдесят, если не больше. Недалеко от остановки Хакусима лежали на спине тела мужчины и женщины. Оба были совершенно обнажены, руки раскинуты, колени подтянуты к животу. Волосы сгорели полностью, и лишь по очертаниям грудей можно было, хотя и с трудом, отличить женщину от мужчины. «Странная смерть!» — подумал я. Сигэко и Ясуко прошли мимо, даже не взглянув в их сторону.

Однако чаще всего погибшие лежали, уткнувшись лицом в землю. Теперь мы понимали причину их гибели: они задыхались от жара и дыма. Стоило только упасть — и все кончено. Мы и сами совсем недавно были на волосок от смерти.

 

ГЛАВА VII

 

Наступил июнь. Сигэмацу продолжал переписывать свой дневник. Июнь богат праздниками. Третьего — Праздник начала лета и поминовения погибших насекомых, одиннадцатого — Праздник посадки риса, четырнадцатого (по старому лунному календарю) — Праздник ирисов, пятнадцатого — Праздник каппа[15]и, наконец, двадцатого — Праздник рубки бамбука. Все эти скромные празднества выражают интерес бедняков крестьян к мелким событиям повседневной жизни, хотя она их и не очень балует.

Сигэмацу писал и писал, события тех страшных дней все живее, все неотразимее всплывали в его памяти, и он часто задумывался над тем, как дороги — как бесконечно дороги стали ему скромные крестьянские празднества…

 

*

 

Наконец мы добрались до остановки Камия-тё. Здесь пересекались две трамвайные линии и скрещивалось великое множество проводов, целых и оборванных. Некоторые, вероятно, до сих пор были под напряжением. На своем пути я уже не раз видел, как из проводов начинают вдруг сыпаться сине-белые искры. Редкие прохожие тщательно обходили все провода, а там, где обойти было нельзя, проползали под ними на животе. Я шел по левой стороне дороги, намереваясь выйти к мосту Аиои, и оттуда к Сакан-тё. От пепелищ шел такой сильный жар, что я вынужден был перейти на другую сторону, но и здесь было не лучше. К тому же прямо передо мной рухнула пылающая рама. Она выпала из окна на верхнем этаже кирпичного дома в европейском стиле.

Оставалось идти по самой середине улицы, под грозно нависающими проводами. Особенно опасными казались мне скрещения проводов. Под одним из таких скрещений я увидел три обуглившихся трупа — мужчину и двух женщин. «Нас тоже трое»,— подумал я и предупредил жену и Ясуко:

— Идите прямо за мной, ни шага в сторону. Я буду разводить провода. Если упаду, тащите за одежду, поняли? Лучше всего хватайте за штаны. Но только не касайтесь голого тела.

Я поступал точно так же, как и все беженцы: палкой раздвигал провода, полз где на четвереньках, а где и на брюхе.

— Намотайте на левый локоть полотенце,— посоветовал я женщинам, глядя на других беженцев,— а то обдерете кожу.

Наконец мы выбрались на открытое место и остановились, оглядывая друг друга. У Сигэко все было в порядке, а вот Ясуко сильно ободрала левый локоть — должно быть, плохо обмотала его полотенцем.

Немного погодя мы подошли к воротам западного плаца. Трава на насыпи была выжжена начисто, земля оголена. Деревья стояли обугленные, с нагими ветками, без единого листка. Штаб дивизии, временный военный госпиталь, храм Гококу и главная башня Хиросимского замка — все это бесследно исчезло. На земле валялись какие-то круглые штуки. Вначале я никак не мог сообразить, что это такое, и, только внимательно рассмотрев, понял, что это скрученные листы жести. По-видимому, во время пожара они раскалились и стали мягкими, потом сильным порывом ветра их сорвало с крыши, подняло вверх и скрутило в шары, похожие на рисовые колобки.

Миновав плац, мы пошли дальше на север. Около храма Гококу, прислонясь спиной к ограде и глядя неподвижными глазами куда-то вдаль, стоял солдат с винтовкой. Мертвый. Это был рядовой первого класса — слишком уж мелкий чин для тридцатисеми-тридцативосьмилетнего возраста. На его лице сохранилось выражение достоинства.

Весь этот район расположен невдалеке от того места, где упала бомба. К западу от Хиросимского замка мы увидели мертвого юношу. Он ехал на велосипеде и ударился о стену замка. Рядом валялась картонная коробка. По-видимому, это был посыльный, который вез кому-то еду. Юноша походил на высушенного кузнечика.

Наконец мы добрались до дамбы. Только мы присели отдохнуть, как меня окликнул знакомый сержант полиции Сато. Он сразу же заметил, что у меня обожжена щека и Сато рассказал мне, что служит теперь в главном управлении провинции Тюгоку. Их главный инспектор господин Оцука погиб под развалинами своего дома. А я и не знал, что существует такое учреждение. Какое упущение с моей стороны! Сато объяснил мне, что опасность непосредственного вторжения противника на территорию Японии усилилась и поэтому созданы особые управления, наделенные функциями провинциальных правительств. Это дает возможность продолжать войну даже в том случае, если вражеские войска рассекут Японию на несколько частей. Сейчас в помещениях школ и заводов спешно накапливают оружие и боеприпасы.

— Теперь-то мне понятно, что означает лозунг: «Война только еще начинается»,— вставил я, выслушав его объяснение.

— Политика прежняя: укреплять страну, укреплять армию. Та самая, которая началась полстолетия назад. Мы не имеем права считать, что конец близок, не имеем права падать духом. Мы должны положиться на волю судьбы...

Средняя часть моста Мисаса была разрушена. Мы пошли по дамбе к мосту Лион. Правее дамбы на траве валялось множество мертвых тел. И по реке плыли утопленники. Один из них зацепился за корни росшей у воды ивы, попал в небольшой водоворот, и на поверхности показывалась то верхняя, то нижняя часть его туловища. Руки иногда вздергивались вверх, как будто хватаясь за ветки ивы, и тогда казалось, что это не утопленник, а живой человек...

За мостом Ёкогава продолжался пожар. Раздуваемый ветром, он взвивал в небо огромные языки пламени. О том, чтобы пойти туда, не могло быть и речи.

На траве, под мостом, около одной из опор стояла лошадь. Круп и голова у нее были покрыты страшными ожогами. Ноги дрожали: казалось, вот-вот она свалится на землю. Рядом лежал ее хозяин, от него сохранилась лишь нижняя часть тела: военные бриджи, сапоги с золотыми шпорами — такие носят только офицеры. Воображение нарисовало мне, как этот офицер прибежал на конюшню, вскочил на свою любимую лошадь и поскакал. И вот теперь, полуживая, она преданно — или это мне только кажется? — глядит на него, ожидая повелений. Солнце только еще начало клониться к западу. Как мучительно, должно быть, чувствовать прикосновение его жгучих лучей к опалённому крупу! И как велика ее преданность своему хозяину! Думая об этом, я не испытывал никакой жалости, лишь бесконечный ужас.

Дальше нам пришлось идти вдоль берега реки. Мы шли то по поросшим травой островкам, то по мелководью. Когда мы поднимались на островки, вода, хлюпая, выливалась из полуботинок. Идти по суше казалось легче,— но в ботинки быстро набивался песок, растирая в кровь ноги, и каждый шаг сопровождался невыразимой болью.






Не нашли, что искали? Воспользуйтесь поиском:

vikidalka.ru - 2015-2024 год. Все права принадлежат их авторам! Нарушение авторских прав | Нарушение персональных данных