Главная | Случайная
Обратная связь

ТОР 5 статей:

Методические подходы к анализу финансового состояния предприятия

Проблема периодизации русской литературы ХХ века. Краткая характеристика второй половины ХХ века

Ценовые и неценовые факторы

Характеристика шлифовальных кругов и ее маркировка

Служебные части речи. Предлог. Союз. Частицы

КАТЕГОРИИ:






Нежный теплый поцелуй 3 страница




– Хм.

– А Уругвай – плохо, что ли? Я бы поехала.

– А кто сейчас в магазине работает?

– Сестра. Родственник, что по соседству живет, каждый день помогать приходит. доставку делает. Я тоже, как время есть, помогаю. В книжном магазине тяжелой работы нет, так что потихоньку справляемся. Если совсем ни в какую станет, думаем магазин продать, правда.

– Любишь отца?

Она покачала головой.

– Не могу сказать, что очень уж люблю.

– Тогда почему говоришь, что в Уругвай готова ехать?

– Потому что верю.

– В смысле, веришь?

– Ну да. Не очень люблю, но верю, папе‑то. Хоть он и махнул рукой и на детей, и на работу из‑за шока, когда мама умерла, и в Уругвай уехал, но я ему верю. Понимаешь?

Я ответил, вздыхая :

– Вроде и понимаю, а вроде и не понимаю.

Она засмеялась, точно шутке, и слегка шлепнула меня по затылку.

– Ну и ладно, какая разница?

После обеда в то воскресенье одно за другим произошли разные события. Странный был день. По соседству от Мидори загорелся дом, и мы смотрели на пожар с крыши третьего этажа, потом мы с ней поцеловались ни с того, ни с сего. Звучит по‑дурацки, но именно так все и происходило.

Мы говорили об университете и пили кофе, когда послышался вой пожарной сирены. Судя по тому, как этот вой постепенно усиливался, похоже было, что пожарных машин подъезжает все больше и больше. Под окнами пробегало много людей, некоторые что‑то громко кричали.

Мидори пошла в комнату, откуда была видна дорога, открыла окно и посмотрела вниз, потом сказала : "Подожди‑ка здесь", и куда‑то исчезла. Послышалось, как гулко стучат ее ноги вверх по лестнице.

Я в одиночку пил кофе и думал : "А Уругвай, это вообще где?" Бразилия – знаю, Венесуэлла – знаю, рядом там Колумбия, думал я, но где находится Уругвай, никак вспомнить не мог.

Тут спустилась Мидори и сказала : "А ну, иди сюда скорее!" Я пошел вслед за ней, поднялся по узкой крутой лестнице и оказался на просторной крыше. Она была гораздо выше крыш других окрестных домов, и весь район был с нее виден.

Через три или четыре дома от нас в небо поднимались клубы дыма, и легкий ветер сносил их в сторону дороги. доносился сладковатый запах гари.

Мидори, почти перегибаясь через перила крыши, сказала :

– Это дом, где Сакамото живут. Сакамото раньше лавку строительных инструментов держали. Сейчас, правда, закрыли.

Я тоже посмотрел в ту сторону, чуть не перегнувшись через перила. Как назло, трехэтажное здание все загораживало, и толком ничего понятно не было, но похоже было, что подъехало то ли три, то ли четыре пожарных машины и они сейчас борются с огнем. Но из‑за узости заехать на нее смогли только две машины, остальные ожидали на большой дороге. А на самой дороге, как полагается, галдела толпа зевак.

– Если какие‑то особо нужные вещи есть, лучше собрать и выйти отсюда, – сказал я ей. – Сейчас ветер в обратную сторону дует, так что без разницы, но кто знает, когда он поменяется, а тут бензоколонка под носом. Собирай вещи, я помогу.

– Да ничего особо нужного нет.

– Ну что‑то же есть. Сберкнижки, печати, расписки. Если что, прежде всего без денег ведь тяжело будет.

– Не страшно. Я все равно не побегу.

– Даже если дом загорится?

– Да, мне все равно, хоть умереть! – сказала она.

Я посмотрел ей в глаза. Она тоже посмотрела мне в глаза. Я совершенно не мог понять, насколько серьезно она говорит, а насколько шутит.Я довольно долго смотрел на нее, и за это время мне стало все равно.

– Хорошо, пускай. Я тоже с тобой останусь.

– Умрешь вместе со мной? – сказала она, сверкая глазами.

– Ну вот еще. Опасно станет, я уйду. Хочешь умереть, можешь помирать одна.

– Какой ты эгоист!

– Не могу же я с тобой вместе умереть из‑за того, что ты меня обедом накормила. Вот если бы ужином, тогда, может, другое дело.

– Хм, ну ладно, все равно, давай еще посмотрим отсюда, что будет, да песни попоем. А станет опасно, тогда, если что, еще подумаем.

– Песни?

Она принесла снизу две подстилки, четыре банки пива и гитару. Мы пили пиво, глядя на клубы дыма. Потом она запела под гитару.

Я спросил ее, не будут ли соседи про нее плохо думать за такие вещи. думалось, что не очень‑то это правильно, пить на крыше пиво и петь песни, глядя на то, как у соседей горит дом.

– Да ничего страшного. Мы на соседей вообще особо внимания не обращаем, – легкомысленно ответила Мидори и запела модную когда‑то песню в стиле "folk".

Даже с большой натяжкой ее пение и игру на гитаре нельзя было назвать великолепными, но сама она явно получала удовольствие. Она пела без устали : "Lemon Tree", "Pop", "500 miles", "Куда ушли цветы", "Греби, Майкл".

Сперва она хотела научить меня партиям низкого голоса и петь со мной дуэтом, но так как пел я вообще неважно, то она отказалась от этой мысли и пела сама, что приходило на ум. Я потягивал пиво и, слушая ее пение, внимательно наблюдал за развитием событий у горящего дома.

Дым то начинал было валить сильнее прежнего, то немного ослабевал. Люди громко выкрикивали какие‑то распоряжения. Громко шумя винтами, прилетел вертолет с журналистами, сделал несколько снимков и улетел. Я подумал, что хорошо, если мы не попали в кадр.

Полицейский громко орал через громкоговоритель на зевак, чтобы они отошли немного назад. Плачущий ребенок звал маму. Откуда‑то послышался звук разбитого стекла.

Потом ветер стал дуть как попало, и до нас стали долетать белые хлопья пепла. А Мидори все попивала пиво и пела без конца. Спев все знакомые песни, она запела странную песню, слова и музыку к которой сочинила сама.

 

"Хочу приготовить для тебя пюре,

Но у меня нет кастрюли.

Хочу связать для тебя шарф,

Но у меня нет шерсти.

Хочу написать для тебя стихи,

Но у меня нет карандаша."

 

– Песня называется "Ничего нет", – сказала Мидори. Слова были глупые, мелодия тоже была глупая.

Я слушал эту дурацкую песенку и думал : "Если огонь доберется до бензоколонки, этот дом ведь тоже на воздух взлетит".

Она отложила гитару в сторону, точно устав петь, и прильнула к моему плечу, как пригревшаяся на солнце кошка.

– Я эту песню сама сочинила, как тебе?

– Необычно, оригинально, хорошо показывает твой характер, – дипломатично ответил я.

– Спасибо. Главная тема – "ничего нет".

– Я догадался.

– Хм, знаешь, я все про то, как моя мама умерла, – сказала она, повернувшись ко мне.

– Угу.

– Мне нисколечки грустно не было.

– Угу.

– И когда папа исчез, совсем не огорчилась.

– Да?

– Да. Как‑то это неправильно, тебе не кажется? Эгоистка я, да?

– Но были же причины тому какие‑то. Ну, из‑за чего так получилось.

– Ну да, были кое‑какие, – сказала она и продолжила. – От того у нас и было все так непонятно, в семье нашей. Но я всегда так считала, что как бы там ни было, но если что‑то нас разлучит, что с папой, что с мамой, будь то смерть или жизнь, то мне будет грустно. Но вышло по‑другому. Не одиноко, не тяжело, даже воспоминаний никаких. Только во сне иногда вижу. Маму вижу, как она в темноте смотрит на меня и говорит : "Стыдно тебе, что я умерла?" Радостного тоже мало, что мама померла. Просто не грустно мне от этого, и все. Честно сказать, ни одной слезы не пролила тогда. В детстве, когда кошка моя умерла, я всю ночь проревела.

Я подумал, отчего так сильно может идти дым. Огня не видно, и не похоже, что появится. Просто дымит и дымит без перерыва. Что там может так долго гореть, удивлялся я.

– Но не я одна в этом виновата. Я тоже эгоистка. Это я признаю. Но мне кажется, что если бы они – папа с мамой – немножко больше меня любили, я бы тоже по‑другому себя чувствовала. Тогда, в смысле, мне было бы грустно.

– Думаешь, не любили они тебя?

Она подняла голову и посмотрела мне в лицо. Потом, кивая, сказала :

– Что‑то среднее между "недостаточно" и "слишком мало". Всегда от ее нехватки голодала. Хоть разок хотелось любви получить досыта. Чтобы аж хотелось сказать : "Хватит уже, сейчас лопну, спасибо". Хоть разок, хоть один разок. Но они ни разу мне ничего подобного не дали. Попросишь о чем‑то, они только отмахиваются, нечего, говорят, деньги транжирить, всегда только так. Я поэтому так задумала. Найду человека, который круглый год все сто процентов обо мне будет думать и меня любить, и сама сделаю так, что он будет мой. В начальной школе так решила, то ли в пятом классе, то ли в шестом.

– Ну ты даешь, – восхищенно сказал я. – Ну и как успехи?

– Трудно это, – сказала Мидори. Потом смотрела какое‑то время на дым, словно о чем‑то размышляя. – Наверное, это оттого, что ждала слишком долго. Я ведь что‑то совершенно идеальное ищу. Поэтому трудно.

– Идеальную любовь?

– Нет, хоть у меня аппетиты и большие, но на такое я не надеюсь. А вот чтобы все абсолютно делал так, как я хочу. Вот например, если я тебе скажу сейчас, что хочу клубничный торт, и ты тогда все бросаешь и бежишь его покупать. Потом ты прибегаешь, запыхавшийся, и говоришь : "Вот, Мидори, твой клубничный торт", и протягиваешь его мне. А я говорю: "Ха, а я уже его не хочу", и выбрасываю его в окно. Вот чего я хочу.

– Тут ведь любовь вообще ни при чем, – сказал я с некоторым разочарованием.

– При чем. Просто ты не понимаешь, – сказала Мидори. – для женщины это бывает иногда очень важно.

– Выбросить клубничный торт в окно?

– Да, я хочу, чтобы мой мужчина тогда так сказал : "Ладно, Мидори, извини, я виноват. Я ведь должен был догадаться, что ты не хочешь есть мой клубничный торт. Я глуп, как куча ослиного дерьма. В знак извинения я куплю тебе что‑нибудь другое. Чего ты хочешь? Шоколадный мусс, сырный пирог?"

– И что тогда?

– Я всегда буду его любить так же сильно, как он будет вот так со мной обращаться.

– Все это крайне нерационально.

– Но для меня это и есть любовь. Хотя никому этого, наверное, не понять, – сказала Мидори, слегка качая головой, положив ее мне на плечо. – для некоторых людей любовь начинается с чего‑то очень несущественного или нелепого. Но если не с него, то вообще не начинается.

– Просто первый раз вижу, чтобы девушка так рассуждала, как ты...

– Так очень многие рассуждают.

Она продолжала говорить, царапая что‑то ногтями.

– Но я правда по‑другому не могу рассуждать. Я ведь просто все честно говорю. Я не думаю, что мои мысли от чужих сильно отличаются, да и не стремлюсь к этому. Но когда я честно говорю, все думают, что я или шучу, или притворяюсь. Поэтому часто все осточертевает.

– Поэтому хотела тут сгореть, если пожар будет?

– Ой, это совсем не то. Это же просто из любопытства.

– В огне сгореть?

– Да нет, просто хотела посмотреть, какая у тебя реакция будет, – говорила она. – Но самой смерти я не боюсь. Честно. В дыму задохнуться и умереть, что тут такого? Это же мгновенно все. Совсем не страшно. В смысле, по сравнению с тем, как у меня на глазах моя мама умирала и другие родственники. А ведь все мои родственники чем‑то тяжелым болели и долго мучались перед смертью. У нас в роду это, наверное, наследственное. Очень много времени проходит, пока умирают. В конце уже вообще было непонятно, живой он или уже умер. А когда в сознании, уже ничего, кроме боли и тоски, не чувствует.

Я взял ее "Мальборо" и закурил.

– Я вот такой смерти боюсь. Когда тень смерти медленно‑медленно жизнь из тебя вытесняет, очнешься, а вокруг только тьма, и ничего не видно, вокруг все тебя больше как мертвого воспринимают, чем как живого. Не хочу так. Я такого ни за что не вынесу.

Спустя минут тридцать после этого огонь‑таки погас. Сильно распространиться ему не удалось, и пострадавших, кажется, не было. Пожарные машины тоже уехали, оставив только одну, и люди разошлись с торгового ряда, оживленно переговариваясь. Полицейская машина, регулировавшая движение, осталась и стояла на дороге, вращая мигалкой. Невесть откуда взявшиеся две вороны сидели на электрическом столбе, глядя на то, что происходит на земле.

После того, как пожар был потушен, Мидори, казалось, как‑то сникла. Расслабленно сидела и тупо смотрела куда‑то в небесную даль. И почти ничего не говорила.

– Устала?

– Да нет, – отвечала она. – Просто расслабилась, давно так не делала. Без мыслей всяких...

Я посмотрел ей в глаза, она тоже посмотрела мне в глаза. Я обнял ее за плечи и поцеловал в губы. Она лишь слегка повела плечами, но тут же опять полностью расслабилась и закрыла глаза. Пять или шесть секунд мы неподвижно сидели и целовались.

Лучи осеннего солнца отбрасывали на ее щеки тени от ее ресниц, и видно было, как они тонко трепещут. Это был нежный и теплый, и совершенно бесцельный поцелуй.

Если бы мы не сидели на крыше под лучами послеобеденного осеннего солнца, попивая пиво и глядя на пожар, у нас бы с ней не было в тот день никаких поцелуев, и она, думаю, чувствовала то же самое.

Глядя сверху на сверкающие крыши домов, на дым, на красных стрекоз, мы почувствовали какою‑то теплоту и близость, и нам, по‑видимому, подсознательно захотелось в каком‑то виде это сохранить. Именно таким был наш поцелуй. Однако, разумеется, как и все поцелуи, не содержать в себе никакой опасности он не мог.

Первой заговорила Мидори. Она тихонько взяла меня за руку. Потом сказала так, словно что‑то ей мешало говорить, что у нее есть парень. Я сказал, что об этом и так смутно догадывался.

– А у тебя любимая девушка есть?

– Есть.

– Тогда почему ты по воскресеньям всегда свободен?

– Сложно объяснить.

Тут я почувствовал, что минутное послеполуденное очарование ранней осени уже куда‑то пропало.

В пять часов я сказал, что мне пора на работу, и вышел из ее дома. Я предложил ей выйти вместе и перекусить где‑нибудь, но она сказала, что кто‑нибудь может позвонить, и отказалась.

– Ненавижу целый день дома сидеть и ждать, когда позвонит кто‑нибудь. Когда одна остаюсь, такое ощущение, что тело как бы гниет по чуть‑чуть. Все сгниет, разложится, и в конце останется только мутная зеленая лужа и в землю впитается. Останется одна одежда. Такое ощущение у меня, когда целый день одна сижу.

– Если когда опять надо будет звонка ждать, могу побыть с тобой вместе. С условием, что обедом накормишь.

– Договорились. И пожар после обеда подготовлю, как всегда.

( На следующий день на лекции по "Истории драмы II" Мидори не появилась. После лекции я пошел в студенческую столовую, съел в одиночку невкусный обед, потом сел на солнышке и стал смотреть по сторонам. Рядом со мной две студентки вели какую‑то длинную беседу. Одна бережно, как ребенка, прижимала к груди теннисную ракетку, другая держала в руках несколько книг и пластинку Леонарда Бернштейна (Leonard Bernstein).

Были они довольно симпатичные и разговаривали очень радостно. Со стороны клубного здания было слышно, как кто‑то отрабатывает гаммы на бас‑гитаре. Видно было, как там и сям студенты по четверо или пятеро высказывали каждый свое мнение по поводу какого‑то события или просто смеялись и кричали.

На автостоянке кучка ребят упражнялась на скейтборде, а мимо них с опаской проходил преподаватель с кожаным портфелем под мышкой. Во внутренней части двора студентки в летних шляпках сидели на земле, поджав под себя ноги, и рисовали стенгазету о проникновении американского империализма в Азию. Это была обычная картина обеденного перерыва в университете.

Но в кои‑то веки наблюдая эту картину, я внезапно сделал одно открытие. Все люди вокруг были каждый по‑своему счастлив. Не знаю, правда ли они были счастливы, или только так казалось. Однако в этот приятный день конца сентября все люди выглядели счастливыми, и от этого я почувствовал себя еще более одиноким, чем обычно. Мне подумалось, что один я в эту картину не вписываюсь.

Тут мне подумалось : "А в какую картину я вообще вписывался все эти годы?" Последняя радостная картина, которую я помнил, была картина биллиардной в районе порта, где мы вдвоем с Кидзуки играли в биллиард. В ту ночь Кидзуки умер, и с тех пор между мной и остальным миром возникло какое‑то отчуждение и холод.

Я задумался, кем вообще был для меня парень по имени Кидзуки. Но ответа не находил.

Единственное, что я чувствовал, это то, что из‑за смерти Кидзуки часть моих способностей, называемых Adore Sence, была, похоже, утрачена полностью и навсегда. Я чувствовал и осознавал это наверняка. Но что это означает и каков может быть результат, было за пределами моего разумения.

Я долго сидел там и убивал время, глядя на облик кампуса и проходивших по нему людей. Когда обеденный перерыв закончился, я пошел в библиотеку и стал готовиться к занятиям по немецкому языку.

( В субботу той недели ко мне в комнату зашел Нагасава и сказал, что может получить на меня разрешение не ночевать в общежитии, так что не пойду ли я с ним повеселиться. Я согласился. За прошедшую неделю у меня в голове накопился страшный бардак, и мне хотелось с кем‑нибудь переспать, все равно с кем.

Вечером я сходил в душ, побрился и надел поверх водолазки хлопчатобумажную рубаху. Мы с Нагасавой поужинали в столовой, сели на автобус и поехали на Синдзюку.

Мы сошли с автобуса в шумном 3‑ем квартале Синдзюку, зашли в бар, куда ходили всегда, и стали ждать подходящих девчонок. Этот бар отличался обилием посетительниц, но в тот вечер ни одна девушка к нам не подходила. Мы сидели там часа два, попивая виски с содовой так, чтобы не опьянеть. две миловидных девушки присели у стойки бара и заказали "Гимлет" и "Маргариту". Нагасава двинулся их обрабатывать, словно того и ждал, но они ждали своих парней. Тем не менее они приветливо поболтали с нами, а когда пришли те, кого они ждали, ушли к ним.

Нагасава предложил сменить место и увел меня в другой бар. Бар был маленький и находился в проулке, но в нем был полно посетителей и весьма шумно.

За столиком посредине сидело трое девушек, мы подошли к ним и стали болтать впятером. Складывалось все неплохо. Все были достаточно пьяны. Но когда мы предложили им пойти выпить еще в другом месте, они сказали, что им пора идти, так как скоро закроют двери.

Похоже, они все трое жили в одном женском общежитии какого‑то университета. день был поистине неудачный. Мы опять поменяли место, но все без толку. Непонятно почему, но девушки сегодня к нам никак не шли.

В пол‑двенадцатого Нагасава решил, что сегодня ничего не выйдет, и сказал :

– Извини, зря тебя за собой протаскал.

– Я в порядке. Уже от того рад, что узнал, что и у тебя такие дни бывают.

– Где‑нибудь раз в год и такое бывает.

Честно говоря, мне уже никакого секса не хотелось.

Шляясь в субботу в течение трех часов по ночной улице Синдзюку, израсходовав непонятного происхождения, смесь похоти и алкоголя, энергию и глядя на такой мир, я ощутил ненужность, низость и ничтожность своей собственной похоти.

– Что делать будешь, Ватанабэ? – спросил меня Нагасава.

– В кино пойду на ночной сеанс. давно в кино не был.

– Я тогда к Хацуми поеду. Хорошо?

– А отчего же нехорошо? – сказал я, смеясь.

– Если хочешь, могу с одной девчонкой познакомить, у которой сможешь на ночь остаться, ты как?

– Да нет, сегодня хочу кино посмотреть.

– Ну извини. В следующий раз оторвемся, – сказал он и исчез в толпе.

Я пошел в гамбургерную, съел чизбургер, выпил горячего кофе, а когда слегка протрезвел, пошел в ближайший кинотеатр и посмотрел фильм "The Graduate".

Кино показалось не слишком интересным, но больше заняться было нечем, и я посмотрел его еще раз. Потом вышел из кинотеатра и бесцельно бродил по опустевшему в эти почти четыре часа утра Синдзюку, погрузившись в раздумья.

Устав ходить, я зашел в ночное кафе, выпил чашку кофе и решил скоротать время до первого поезда метро за чтением книги. Спустя какое‑то время кафе наполнилось людьми, ожидавшими, как и я, начала работы метро.

Ко мне подошел официант, извинился и попросил разрешения подсадить других посетителей. Я все равно читал книгу, и причин возражать, чтобы кто‑то сел рядом, не было.

Ко мне подсели две девушки. Обе были ровесницы, примерно одного со мной возраста, не сказать, что красавицы, но вполне нормальной внешности.

Одеты и накрашены они были неброско, и не похожи были на тех, что обычно слоняются по Кабуки‑тё до пяти утра. Я подумал, что они наверняка из‑за чего‑то опоздали на последний поезд.

Они, похоже, были довольны, что их подсадили к такому, как я. Я был опрятно одет, с вечера побрился, да еще и увлеченно читал "Волшебную гору" Томаса Манна.

Одна из девушек была покрупнее, одета была в серую толстовку и белые джинсы, держала руках здоровенную сумку из кожзаменителя, и в ушах у нее было по здоровенной серьге в виде ракушки. Вторая была поменьше, носила очки и была одета в синий кардиган поверх клечатой рубашки, а на пальце носила кольцо с бирюзой. У той, что поменьше, похоже, было привычкой то и дело снимать очки и надавливать на глаза.

Обе они заказали по "cafe au lait" и пирожному и ели пирожные, запивая их кофе, тихонько о чем‑то споря. Та, что покрупнее, несколько раз кивала, а та, что поменьше, каждый раз на это мотала головой. Громко играла музыка, то Marvin Gaye, то "Bee Gees", и невозможно было расслышать, о чем шла речь, но похоже было, что та, что поменьше, отчего‑то страдала, а та, что покрупнее, старательно ее утешала.

Я делал вид, что читаю, а сам следил по очереди то за одной, то за другой.

Маленькая девушка ушла в туалет, взяв сумочку в охапку, а большая обратилась ко мне : "Извините пожалуйста". Я отложил книгу и посмотрел на нее.

– Вы случайно не знаете, где тут можно выпить сейчас поблизости?

– В шестом часу утра? – удивленно переспросил я.

– Да.

– Сейчас же двадцать минут шестого, люди все давно протрезвели и домой идут.

– Да я знаю... – она запнулась на полуслове, точно стесняясь. – Но подруга выпить очень хочет. Ну, обстоятельства разные.

– Разве только поехать домой остается и там пить.

– Да мне в пол‑восьмого надо на поезде в Нагано ехать.

– Тогда разве что остается купить что‑нибудь в автомате да пить где‑нибудь на улице.

Она спросила меня, не мог бы я пойти с ними. девушкам одним, мол, так было поступать неудобно. На Синдзюку мне к тому времени приходилось сталкиваться с кое‑какими странными вещами, но чтобы в двадцать минут шестого утра совершенно незнакомые девушки предлагали мне с ними выпить, такое было впервые.

Отказывать было неудобно, да и время еще оставалось, так что я купил в ближайшем автомате несколько бутылок "Масамунэ" и кое‑какой нехитрой закуски, прошел с ними на площадь у западного входа и устроил импровизированный банкет.

Обе, как оказалось, работали в одном отделении туристической компании. Обе они в этом году закончили специализированный вуз, сразу устроились на работу и были близкими подругами.

Суть дела заключалась в том, что у маленькой девушки был парень, и они встречались уже где‑то год, но недавно ей стало известно, что он встречается к тому же с другой, и очень от этого страдала.

У старшего брата большой девушки в этот день была свадьба, и накануне вечером ей надо было ехать домой, но она провела ночь с подругой на Синдзюку и теперь собиралась ехать утром в воскресенье первым экспрессом.

– А как ты узнала, что он с другой спит? – спросил я у маленькой.

Она машинально вырывала из земли под ногами траву.

– Я дверь его комнаты открываю, а он там с ней этим занимается у меня перед носом. Тут уж как не узнать?

– И когда это было?

– Позавчера вечером.

– Хм... И что же, он даже дверь не запер?

– Ну да.

– Почему, интересно? – сказал я.

– Откуда я знаю? Не знаю я.

– Но это же шок настоящий, ты понимаешь? Это же вообще гнусно как. Как она себя должна чувствовать? – сказала большая девушка с сочувствием.

– Ничего посоветовать не могу, но стоит, наверное, обоим поговорить. Хотя главное, сможешь ли ты его простить или нет, – сказал я.

– Никому не понять, что я чувствую, – безразлично сказала маленькая, по‑прежнему продолжая рвать траву.

С западу прилетела стая ворон и промчалась в небе над универмагом "Одакю". Совсем рассвело. Мы втроем говорили о том, о сем, когда подошло время большой ехать, и мы подарили оставшуюся выпивку нищему в подземке, купили большой девушке билет и посадили ее на поезд.

Когда ее поезд исчез из вида, я и маленькая девушка, не сговариваясь, пошли в мотель. Ни я, ни она не испытывали особого желания переспать, просто казалось, что без этого не обойтись.

В мотеле я первым разделся и пошел в ванную, растянулся в ванне и стал пить пиво, испытывая почти полное самоотрешение.

Она тоже вошла следом за мной, и мы оба улеглись в ванне. Мы молча пили с ней пиво. Сколько ни пили, не могли опьянеть, и спать не хотелось. Кожа у нее была белая и гладкая, и ноги были очень красивые. Я сделал комплимент ее ногам, она хмуро поблагодарила. Но, оказавшись в постели, она стала совсем другим человеком.

Она очень чутко реагировала на мои прикосновения, извивалась и стонала. Когда я вошел в нее, она с силой вонзила ногти в мою спину, а когда начала кончать, шестнадцать раз выкрикнула чье‑то имя. Я сосредоточенно считал их, чтобы попозже кончить. Так мы и заснули.

Когда я проснулся в пол‑первого, ее нигде не было. Не было ни письма, ни записки. От того, что выпил столько в непривычное время дня, в голове с одной стороны чувствовалась странная тяжесть.

Я принял душ, прогоняя сонливость, побрился, сел, как был голый, на стул и выпил сок из холодильника. Потом одно за другим вспомнил все, что было вчера. Все вспоминавшиеся происшествия казались нереальными и странно неузнаваемыми, точно были зажаты между двух‑трех кусков стекла, хотя все без сомнения произошли со мной. На столе стоял стакан из‑под пива, в ванной лежала использованная зубная щетка.

Я недорого пообедал на Синдзюку, зашел в телефонную будку и позвонил Мидори. Подумалось вдруг, что она, может быть, опять дежурит на телефоне. Послышалось гудков пятнадцать, а трубку никто не поднял. Через двадцать минут я попробовал позвонить еще раз, но с тем же результатом.

Я сел на автобус и вернулся в общежитие. В почтовом ящике на входе меня ждал конверт экспрес‑почты. Это было письмо от Наоко.

 

Глава 5

Письмо, прилетевшее из "Амирё"

 

"Спасибо за письмо", – писала Наоко. Мое письмо из дома Наоко сразу же было переправлено "в это место". В ее письме было написано, что мое письмо ее не только не огорчило, но и, честно говоря, ужасно обрадовало, и она в то время как раз думала, что надо бы самой мне написать.

Дочитав до этого места, я открыл окно, снял рубаху и сел на кровать. Послышалось, как поблизости воркуют в гнезде голуби. Ветер шевелил штору.

Я весь отдался нахлынувшим мыслям, держа в руке семь страниц письма Наоко. Я всего лишь прочел первые несколько строк, а реальный мир вокруг меня весь словно начал терять свои краски. Я закрыл глаза и долго приводил свои чувства в норму. Потом глубоко вздохнул и продолжил читать дальше.

"Вот уже почти четыре месяца, как я приехала сюда. Последние четыре месяца я много думала о тебе. И чем больше думала, тем чаще приходила мне в голову мысль, не была ли я к тебе несправедлива. Думаю, что мне следовало быть с тобой более точным человеком и действовать справедливее.

Не знаю, впрочем, может быть, и не совсем правильно так рассуждать. Ведь в основном мои ровесницы таких слов, как "справедливость", не используют. Обычную девушку ведь, как правило, не интересует, справедливо что‑либо или нет.

Самая простая девушка думает больше не о том, что справедливо, а что нет, а о том, что такое красота, или о том, как ей стать счастливой. Слово "справедливость" все‑таки используют мужчины. Но сейчас мне наиболее подходящим кажется слово "справедливость".

Наверное, такие вопросы, как что такое красота, как стать счастливой, для меня слишком скучные и трудные, и поэтому я склоняюсь к другим критериям. Таким, например, как справедливость, честность, универсальность.

Но как бы там ни было, я думаю, что была к тебе несправедлива. Поэтому я, наверное, заставляла тебя мучаться и причиняла тебе боль.

Этим самым я сводила с ума саму себя и причиняла боль самой себе. Я не оправдываюсь и не защищаюсь, но это правда было так. Если я оставила в тебе какую‑то рану, то эта рана не только твоя, но и моя. Поэтому не надо ненавидеть меня за это.

Я несовершенный человек. Я гораздо более несовершенный человек, чем ты думаешь. Я не хотела бы, чтобы ты меня за это ненавидел. Если ты станешь ненавидеть меня, я просто рассыплюсь на кусочки. Я не могу с чем‑то справиться, спрятавшись в панцирь, как ты.

vikidalka.ru - 2015-2018 год. Все права принадлежат их авторам! Нарушение авторских прав | Нарушение персональных данных