Главная | Случайная
Обратная связь

ТОР 5 статей:

Методические подходы к анализу финансового состояния предприятия

Проблема периодизации русской литературы ХХ века. Краткая характеристика второй половины ХХ века

Ценовые и неценовые факторы

Характеристика шлифовальных кругов и ее маркировка

Служебные части речи. Предлог. Союз. Частицы

КАТЕГОРИИ:






Французские дети не плюются едой 13 страница




 

Не ругаться с мужем легко тем, чьи младенцы в три месяца спят по ночам, умеют играть самостоятельно и не нуждаются в том, чтобы их постоянно возили с одной «развивалки» на другую. Помогает и то, что во Франции супружеским парам не приходится нести огромные финансовые расходы по уходу за детьми, на здравоохранение, а также откладывать на колледж.

Но главное отличие состоит в том, что французские пары совершенно иначе воспринимают романтические отношения, даже если у них маленькие дети. Впервые такое подозрение возникло у меня, когда гинеколог прописала мне десять сеансов rééducation périnéale (тренировки интимных мышц). Она уже прописывала мне эти сеансы после рождения Бин, и вот опять.

До того как прийти на первый сеанс, я лишь смутно осознавала, что у меня есть интимные мышцы, а уж где они находятся, и представить не могла. Оказалось, речь идет о тазовом дне — пучке мышц в виде гамака, который часто растягивается во время беременности и родов. Это облегчает прохождение малыша через родовые пути, но из-за ослабления этих мышц молодые мамы могут не удерживать мочу, когда кашляют или чихают.

В США врачи иногда рекомендуют тренировать интимные мышцы при помощи упражнений Кегеля. Но чаще не рекомендуют ничего. Слабое тазовое дно и «подтекания» — это часть жизни американской мамы, о которой редко говорят вслух.

Во Франции подобное считается недопустимым. Подруги рассказывают, что их гинекологи выпытывают, требуются ли женщине занятия по тренировке интимных мышц, спрашивая их после родов: «Доволен ли ваш муж?»

Мой муж был бы доволен, будь у него доступ к телу. В течение примерно года после рождения мальчиков мои интимные мышцы, конечно, не простаивали без дела, но… перенапряжение им явно не грозило. К тому же поначалу, стоило Саймону приблизиться к моей груди, как из нее начинали бить фонтаны молока. Да и сон для нас был важнее. Хотя все трое наших чад в конце концов научились спать по ночам, мне почему-то так и не удавалось поспать больше шести-семи часов подряд.

 

Мой первый инструктор — стройная испанка Моника: ее кабинет расположен в парижском квартале Маре. Первое занятие начинается с 45-минутного собеседования, в ходе которого она задает много вопросов о том, как я хожу в туалет, и о моей сексуальной жизни.

Затем я раздеваюсь ниже пояса и ложусь на мягкий массажный стол, выстланный шуршащей бумагой. Моника надевает хирургические перчатки, и начинается то, что можно описать как «силовые упражнения для промежности с ассистентом». Каждое — по пятнадцать повторов: «И-и-и… раз! И-и-и… два! Расслабили!» Похоже на пилатес.

Затем Моника демонстрирует что-то вроде волшебной палочки, тонкой и белой: переходим к следующей фазе тренировок. Палочка похожа на те приборчики, что продаются в магазинах «только для взрослых». Теперь к моим собственным мышечным усилиям добавляется электростимуляция. К десятому сеансу нас ждет что-то вроде видеоигры: датчики на моей промежности будут фиксировать, достаточно ли сильно я сокращаю мышцы (бегунок на компьютерном экране при этом не должен опуститься ниже оранжевой линии).

Тренировка мышц тазового дна — это очень интимный процесс, который, как ни странно, похож на обычную медицинскую процедуру. Во время упражнений мы с Моникой обращаемся друг к другу на «вы». Она просит меня закрыть глаза, чтобы я лучше почувствовала мышцы, о которых идет речь.

Врач направляет меня на занятия для мышц пресса. После рождения близнецов прошло больше года, а вокруг моей талии до сих пор подушка из жира, растянутой кожи и еще неизвестно чего. Если честно, я даже не знаю, откуда все это. Но решаю, что пора принимать меры, когда в парижском метро дряхлая старушка уступает мне место: она думает, что я беременна.

На занятия после родов отправляются не все француженки, но многие. А почему бы и нет? Их стоимость почти полностью покрывает государственное страхование (включая цену белой волшебной палочки). Государство оплачивает даже пластические операции по подтяжке живота — но только в том случае, если живот уже навис над бедрами или выглядит так неприглядно, что мешает нормальной сексуальной жизни.

Разумеется, все эти тренировки — лишь полдела. Как же поступают француженки, когда их животы и мышцы тазового дна снова готовы к бою?

Некоторые, как и американки, зацикливаются на детях. Но во Франции общество это не одобряет. Жертвовать своей интимной жизнью ради детей? Это считается абсолютно нездоровым и свидетельствует о том, что в семье нарушено равновесие. Французы понимают, что с рождением ребенка все меняется, особенно поначалу, когда все внимание приковано к малышу. Но чуть позже мать и отец постепенно восстанавливают баланс в отношениях.

«У французов существует непоколебимая вера в то, что внутри каждого из нас теплится страсть. Она никогда не исчезает надолго. А если это происходит, значит, человек в депрессии, и ему необходимо лечение», — объясняет социолог Мари-Анн Суиззо.

Мои знакомые французские мамы говорят о супружеских отношениях совсем в ином ключе, чем американки.

— Для меня интересы супружества важнее интересов детей, — отмечает Вирджини, мама-домохозяйка, научившая меня осознанно питаться.

Вирджини — строгая, умная, заботливая мама, единственная из моих знакомых парижанок, кто исправно посещает католическую церковь. Но и она не намерена распрощаться с романтическими отношениями лишь потому, что у нее трое детей.

— Отношения супругов — вот что важнее всего. Это единственное, что ты выбираешь в жизни. Детей не выбираешь. А мужа — да. Супружескую жизнь нужно строить. Жена заинтересована в том, чтобы у них с мужем были хорошие отношения. Ведь когда дети покинут родной дом, нельзя допустить, чтобы отношения не ладились. Для меня это основной приоритет.

Не все родители во Франции согласны с подобной расстановкой приоритетов, но большинство даже не сомневается, возобновятся ли после родов романтические отношения: конечно да, для них это всего лишь вопрос времени. «Никакие правила не могут определить тот момент, когда родители наконец почувствуют готовность снова обрести друг друга, — говорит французский психосоциолог Жан Эпштейн. — Когда оба супруга готовы и если условия способствуют, ребенку отводится та роль, которую он и должен играть, — в рамках этой роли он не вмешивается в супружеские отношения».

Эксперты по воспитанию из США тоже упоминают о том, что у родителей должно быть «время для себя», но лишь вскользь. Например, в книге доктора Спока есть целых два абзаца под заголовком «Ненужное самопожертвование и чрезмерная опека». В частности, там говорится, что современным молодым родителям свойственно «жертвовать свободой и всеми прежними удовольствиями, причем не из практических соображений, а из принципа». Даже когда они время от времени выбираются из дому вдвоем, их «слишком мучает чувство вины, чтобы сполна насладиться отдыхом». Доктор Спок настоятельно рекомендует находить время для того, чтобы полноценно пообщаться друг с другом, по только после того, как детям будет посвящено «достаточно времени и усилий».

Для французских экспертов по воспитанию детей полноценное общение супругов — не случайная тема. О нет, они всячески и недвусмысленно подчеркивают важность этого общения. Возможно, из-за того, что никто не умалчивает о том, как тяжело переносит большинство пар рождение ребенка. «Недаром многие пары расстаются в первые несколько лет или даже месяцев после рождения ребенка. Ведь все в их жизни переворачивается с ног на голову», — говорится в одной статье.

На некоторых французских сайтах, посвященных материнству, чуть ли не столько же статей о супружеской жизни, сколько о беременности. «Ребенок не должен заменять родителям всю вселенную… для равновесия в семье родителям необходимо личное пространство, — пишет Элен де Леерснайдер. — Ребенок без всякой обиды понимает, причем обычно в самом раннем возрасте, что его родители тоже нуждаются во времени, не занятом работой, домом, хождением по магазинам или детьми.»

Вскоре после рождения ребенка французские родители всерьез воспринимают призыв к возобновлению романтических отношений. У французов есть даже особое время дня, которое так и называется — «взрослое» или «родительское» время. Оно наступает, когда засыпают дети. Предвкушение «взрослого времени» объясняет, почему родители во Франции так строго следят за тем, чтобы их малыши ложились спать в одно и то же время, после того, как сказки прочитаны и колыбельные спеты. «Взрослое время» — не с трудом отвоеванная, редкая привилегия, а базовая человеческая потребность. Джудит, эксперт по истории искусств и мать троих детей, рассказывает, что все ее дети ложатся спать в восемь или восемь тридцать.

— Я хочу, чтобы иногда мир принадлежал только мне, — объясняет она.

Французы не просто считают, что подобное разделение идет на пользу родителям. Они искренне верят, что оно важно и для детей, — те должны понять, что у родителей есть свой мир. «Таким образом ребенок понимает, что не является центром вселенной, а это необходимое условие для его развития», — говорится в энциклопедии «Ваш ребенок».

Родители во Франции остаются наедине не только по ночам. Когда Бин идет в школу, мы сталкиваемся с какой-то бесконечной чередой двухнедельных каникул посреди четверти. Во время каникул нашей дочери не с кем даже поиграть — большинство ее друзей отправляют к бабушкам в деревню или в пригород. А родители используют это время, чтобы спокойно поработать, отправиться в путешествие, заняться сексом или просто побыть в одиночестве.

Вирджини каждый год ездит в отпуск на десять дней — с мужем, но без детей . И это не обсуждается. Ее дети, которым от четырех до четырнадцати, все это время проводят у родителей Вирджини, в маленькой деревушке в двух часах езды от Парижа. При этом Вирджини утверждает, что чувство вины ей неведомо.

— За эти десять дней наши с мужем отношения так укрепляются, что это однозначно полезно и детям, — говорит она. И добавляет, что ребятне иногда тоже нужно отдохнуть от родителей. Зато, когда семья воссоединяется, все очень счастливы.

Мои знакомые французы хватаются за любую возможность выкроить себе «взрослое время». Каролина, работающая мама трехлетнего сына, без намека на чувство вины сообщает мне, что в пятницу ребенка из садика забирает ее мать, и оставляет его у себя до воскресенья. А они с мужем позволяют себе отоспаться как следует и сходить в кино.

Некоторые умудряются устроить себе «взрослое время» даже когда дети дома. Флоранс, у которой трое детей: младшему — три, старшему — шесть (а ей самой — сорок два), — признается, что в выходные по утрам «детям запрещено заходить в спальню, пока мы сами не откроем дверь». Как ни удивительно, дети соблюдают это правило и научились играть самостоятельно. (Вдохновленные ее примером, мы с Саймоном пробуем сделать то же самое. К нашему изумлению, метод работает. Почти… — каждые пару недель детям приходится напоминать об этом правиле.)

Когда я пытаюсь изложить концепцию «родители идут на свидание» своим французским коллегам, те меня не понимают. Во-первых, во Франции нет понятия «свидание». Здесь, раз уж начинаешь с кем-то встречаться, это уже полноценный роман. Если пара живет вместе, ничего не меняется. «Особый вечер» для супругов с внезапным переодеванием из треников в каблуки — по мнению французов, это как-то неестественно. И подразумевает, что реальная жизнь несексуальна и утомительна, а романтические моменты нужно планировать, как визит к стоматологу. Французам такой подход не нравится!

Когда во Франции выходит американский фильм «Свидание для предков» (Date Night), его переименовывают в «Безумный вечерок». Супружеская пара в этом фильме — типичные американцы из пригорода. Обозреватель Associated Press описывает их как «обычных родителей, уставших, но в целом довольных жизнью». Фильм начинается с того, что утром родителей будит запрыгнувший в их кровать ребенок. Французских критиков эта сцена приводит в ужас. Обозреватель из Le Figaro называет детей из фильма «невыносимыми».

Хотя француженки не просыпаются от того, что дети прыгают к ним в кровать по утрам, им тоже есть на что жаловаться. Франция отстает от США в вопросах равноправия полов: женщин на руководящих постах крупных корпораций здесь гораздо меньше, чем мужчин. И разница в зарплатах у мужчин и женщин ощутимее, чем в США. (В таблице коэффициентов гендерных различий, составленной в 2010 году Всемирным экономическим форумом, США заняли 19-е место, а Франция — 46-е.)

В семьях это неравенство особенно заметно. По сравнению с мужчинами на домашние дела и уход за детьми француженки тратят на 89 % больше времени. (В США на 31 % больше — на хозяйство и на 25 % больше — на уход за детьми.) Однако, несмотря на все это, мои семейные подруги из США и Британии гораздо чаще выражают недовольство своими мужьями и бойфрендами, чем знакомые француженки. «Меня бесит, что он даже не пытается сделать хорошо все то, о чем я его прошу, — пишет мне моя подруга Аня, жалуясь на своего мужа. — Из-за него я превратилась в сварливую каргу: стоит завестись, и мне уже не остановиться». Близкие и даже не очень близкие подруги из Штатов регулярно в гостях отводят меня в сторонку и ворчат по поводу очередного «ляпа» своих мужей. Иногда целые обеды посвящены таким жалобам. Американки полагают, что без них в доме никогда бы не было чистых полотенец, живых цветов и парных носков. (Тем не менее в исследовании 2008 года 49 % работающих американских мужчин ответили, что тратят на уход за детьми столько же времени, сколько их супруги, и даже больше. Француженки тратят на домашние дела на 15 % меньше времени, чем американки.)

В том, что касается помощи по дому, Саймон даст фору среднестатистическому мужу. К примеру, однажды в субботу он с готовностью повез Бин через весь город, чтобы сделать фотографию на американский паспорт. Но все-таки, все-таки… На фото Бин похожа на пятилетнюю психопатку, которая с утра не причесывалась.

С тех пор как родились близнецы, его некомпетентность во многих вопросах уже не кажется мне такой милой. Я больше не умиляюсь его необъяснимой способности ломать секундные стрелки наручных часов и не могу смотреть сквозь пальцы на привычку читать дорогие английские журналы в ванне. Иногда по утрам мне кажется, что наш брак вот-вот треснет по швам лишь потому, что он никогда не встряхивает пакет с апельсиновым соком, прежде чем налить его в стакан.

Почему-то в основном мы ссоримся по поводу еды. (Вывешиваю табличку «Не орать на Саймона» и на кухне тоже.) Мой муж оставляет свои любимые сыры незавернутыми в холодильнике, и они моментально заветриваются. Когда мальчики чуть подросли, и Саймон помогает им чистить зубы, звонит телефон. Сменяю его за этим занятием и вижу, что во рту у Лео непрожеванная курага. Предъявляю претензии Саймону, но тот отвечает, что я достала его своими бесконечными правилами и придирками.

Однажды за ужином в Париже трое из шести моих американских подруг признаются, что их мужья надолго удаляются в ванную именно в тот момент, когда приходит время укладывать детей. Их жалобы на жизнь так отчаянны, что я напоминаю себе: передо мной вовсе не женщины на грани развода, у них нормальные, крепкие семьи.

От француженок подобных жалоб не услышишь. Если их расспрашивать, то, да, они скажут, что им иногда приходится напоминать мужьям, чтобы те помогали по дому. Большинство неохотно признается, что бывают минуты отчаяния, когда кажется, будто они весь дом тащат на себе, пока их мужья валяются на диване. Но почему-то во Франции этот дисбаланс не приводит к ситуации, описанной в американской антологии «Стерва в доме» как «ужасающий процесс молчаливого подсчитывания, накапливания и запоминания всех тех случаев, когда он помогал, а когда нет». Безусловно, француженки устают от того, что им приходится одновременно быть мамами, женами, да еще и работать. Но им и в голову не приходит винить во всем своих мужей — или по крайней мере они делают это без злобы. В отличие от американок.

Возможно, француженкам просто не свойственно распространяться о личной жизни. Но даже если речь идет о моих хороших знакомых, непохоже, чтобы они втайне кипели по поводу того, что, дескать, заслуживают лучшей жизни. Сколько бы я ни копала, мне ни разу не удалось заметить у них следов подавленного гнева.

Почему? На мой взгляд, одна из причин — то, что француженки не считают мужчин равными себе. Для них мужчины — отдельный вид, который по природе своей не слишком хорошо разбирается в таких вещах, как выбрать няню, купить скатерть, не забыть записаться к педиатру. «Мне кажется, француженки более терпимы к половым различиям, — замечает Дебра Оливье, автор книги „О чем знают француженки и не знаем мы“. — Вряд ли они ждут, что мужчина сможет выполнить все женские обязанности с должным вниманием и осознанием неотложности дела.»

Когда мои знакомые француженки обсуждают недостатки своих мужей, они делают это скорее для того, чтобы посмеяться над их некомпетентностью.

— Они ну просто ничего не умеют, не то что мы! — шутит Вирджини, и все ее подруги смеются.

Еще одна мама, заливаясь смехом, рассказывает, как ее муж сушит дочери волосы феном, не расчесав их, и малышка идет в школу, «как обезьяна».

Такое восприятие порождает намного более эффективную схему отношений: француженки не грызут мужей, указывая на их промахи и недостатки, а французы в свою очередь не ощущают себя никчемными. Они намного великодушнее относятся к женам, восхваляя их героические организаторские способности и умение управляться с домашними делами. Во французских семьях нет места напряжению и скрытому недовольству, которое копится и копится. Благодаря этому неравноправие воспринимается легче.

— Мой муж мне так и говорит: я никогда бы не сумел сделать то, что делаешь ты, — гордо сообщает подругам парижанка Камиль.

Конечно, такое поведение совсем не в духе американского феминизма. Но зато в семейных отношениях все куда более гладко.

Увы, о полном равенстве речи нет, и мои знакомые мамочки пытаются найти эффективное соотношение сил. Муж Лоранс, консультанта по менеджменту и мамы троих детей, напряженно работает всю неделю. (Она работает неполный день.) Раньше по выходным супруги ссорились, выясняя, кому заниматься домашними делами. Но в последнее время Лоранс сама предлагает мужу в субботу утром сходить на тренировку по айкидо, потому что тогда он чувствует себя так, как надо. Она готова делать больше, лишь бы ее муж был довольным и отдохнувшим.

Француженки намного легче сбрасывают с себя груз ответственности и опускают планку, если это дает им больше свободного времени и избавляет от нервотрепки. Когда я сообщаю Вирджини, что на неделю уезжаю в Америку и беру Бин с собой, а Саймон остается в Париже с мальчиками, она смеется:

— Подумаешь, только стирки за неделю накопится, и все.

Есть и вполне объективные причины того, что француженки спокойнее американок. Во-первых, им ежегодно положены три недели отпуска. Кроме того, во Франции не так популярны феминистские разглагольствования, зато существует намного больше государственных учреждений, благодаря которым женщины могут выйти на работу. Оплачиваемый государством декретный отпуск (в США его нет), субсидии на ясли и няню, бесплатный детский сад с трех лет и множество налоговых льгот и детских пособий. Все это не обеспечивает равенства между полами, но дает француженкам возможность работать, имея детей. А если отбросить идеалистическое представление о полном равноправии, начинаешь ценить тот факт, что многие французы (мужчины) в больших городах тоже сидят с детьми, готовят и моют посуду. В ходе проведенного в 2006 году исследования выяснилось, что лишь 15 % отцов несут ответственность за младенцев наравне с мамами и лишь 11 % возлагают на себя основной груз забот. Но при этом 44 % — активно помогают.

Обычное зрелище в парижских парках субботним утром: вызывая умиление своим растрепанным видом, папы катят коляски или тащат сумки, нагруженные продуктами. Часто мужчины из категории «активно помогающих пап» занимаются готовкой и домашним хозяйством. Французские мамочки говорят о том, что у их мужей есть какая-то конкретная обязанность в доме — например, проверять уроки или мыть посуду после ужина. Может быть, секрет семейного благополучия французов в четком распределении обязанностей? Или в том, что в целом они фаталистически относятся к браку?

— Одно из самых прекрасных чувств, которое испытывают супруги, — благодарность за то, что их семья не распалась, — утверждает Лоранс Феррари, ведущая популярной французской вечерней программы новостей. Феррари — красивая блондинка, ей 44 года, она на шестом месяце беременности, ждет ребенка от второго мужа. Она берет интервью у эпатажного французского философа Паскаля Брюкне, известного своими провокациями. Тема программы — «Любовь и брак: совместимы ли они?».

Феррари и Брюкне принадлежат к элите французского общества, избранному кругу политиков, журналистов, академиков и предпринимателей, которые не только общаются друг с другом, но и заключают между собой браки. Их взгляды отражают философию обычных французов, только в преувеличенной, а порой идеализированной форме.

— В наши дни брак уже не считается мещанством. Напротив, для меня, к примеру, это способ бросить вызов обществу, — говорит Феррари.

В ответ Брюкне называет брак «опаснейшим из приключений».

— Любовь — неудержимое чувство. Трагедия в том, что любовь приходит и уходит, а мы не в силах контролировать эти изменения.

Феррари соглашается с ним:

— Не устаю повторять, что брак по любви — огромный риск.

 

В знак того, как высоко мы продвинулись по социальной лестнице, нас с Саймоном и малышами приглашают погостить в доме моей подруги Элен и ее мужа Уильяма. У них тоже трое детей и тоже есть близнецы. Элен — высокая и стройная, с неземными голубыми глазами; выросла она в Реймсе, столице региона Шампань. Семейное гнездо, где все проводят отпуск, расположено неподалеку, в Арденнах, почти у границы с Бельгией.

В Арденнах состоялось множество битв времен Первой мировой войны. В течение четырех лет французские и немецкие солдаты копали траншеи по обе стороны «ничьей земли» и поливали друг друга огнем. Противники жили так близко, что знали все о распорядке и привычках друг друга, как давние соседи. А иногда даже общались при помощи написанных от руки табличек.

Кажется, что в маленьком городке, где стоит семейный дом Элен, бомбежки прекратились совсем недавно. Люди здесь не говорят «Первая мировая» — для них это «с четырнадцатого по восемнадцатый год». Многие разрушенные здания до сих пор так и не отстроили, и вокруг все поросло травой.

Днем Элен и Уильям — очень заботливые родители. Но вечером, как только дети уснули, они тут же достают сигареты, вино и включают радио — наступает «взрослое время». Им хочется сполна насладиться остатком дня и прекрасной компанией. (Элен вообще не упускает шанса подарить себе маленькое удовольствие: например, когда мы катаемся на машине с детьми, она останавливается на лугу, достает из багажника плед, пирог и устраивает пикник. Солнце клонится к закату, пейзаж вокруг идиллический, как с открытки, — у меня даже слезы на глаза наворачиваются.)

По выходным Уильям встает рано, вместе с детьми. Однажды утром он решает сбегать за хрустящим багетом и свежими булочками с шоколадом, оставив Саймона с детьми. Элен спускается вниз в пижаме, со спутанными после сна волосами и садится за стол.

— Мой любимый багет! — восклицает она, увидев, что принес Уильям.

Какие простые, честные и приятные слова! А вот я не могу даже представить, что говорю нечто подобное Саймону. Я обычно только упрекаю его за то, что он купил не тот багет или намусорил крошками, а мне теперь убирать. Просыпаясь по утрам, я редко настроена благодушно. При взгляде на мужа не улыбаюсь от счастья — по крайней мере не утром.

Увы, простые, почти детские удовольствия — «Мой любимый багет!» — для нас, наверное, больше не существуют.

Рассказываю Саймону про багет, когда мы едем домой из Арденн, мимо желтых цветущих полей и памятников времен войны.

— Один багет нас не спасет, — замечает он.

Саймон прав — нам нужно что-то более серьезное.

 

ГЛАВА 12

Дело вкуса

 

Самый распространенный вопрос, который нам задают про близнецов (не считая вопроса про ЭКО), — чем они отличаются друг от друга. Некоторые мамы близнецов выдают давно заготовленный ответ.

— Одна напористая, другая уступчивая, — сообщает мама двухлеток, с которой я знакомлюсь в парке в Майами. — Идеальный симбиоз.

У Лео и Джоуи все не так шоколадно. Они похожи на старую супружескую пару — неразлучны, но вечно ругаются. (Скорее всего, научились этому у нас с Саймоном.)

Разница между ними становится более очевидна, когда они начинают разговаривать. Лео несколько месяцев произносит лишь отдельные слова. Потом вдруг за ужином поворачивается ко мне и странным монотонным голосом отчеканивает:

— Я ем.

Не удивительно, что он в первую очередь овладел именно настоящим временем. Ведь он живет в настоящем. Постоянно в движении — в стремительном движении, не ходит, а бегает. По звуку шагов я сразу понимаю, кто приближается.

А вот любимая грамматическая форма Джоуи — притяжательные местоимения. Мой зайчик, моя мама. Шагает он медленно, как старичок, — потому что все время таскает с собой все свои любимые вещи. Они меняются, но их всегда много (был период, когда он спал с маленьким венчиком для взбивания). Наконец он сортирует нужные ему вещи по двум портфелям, которые таскает с собой из комнаты в комнату. Лео нравится выхватывать портфели у него из рук и поскорее бежать наутек. Если бы меня попросили охарактеризовать малышей одним словом, я бы сказала так: один — хулиган, второй — скряга.

Что до Бин, та до сих пор предпочитает командовать. Винить в этом воспитателей детского сада вроде бы не с руки — совершенно очевидно, что командный тон соответствует ее натуре. Она постоянно чего-нибудь требует — как правило, для себя. Саймон прозвал ее «профсоюзным боссом».

— Профсоюзный босс требует спагетти на ужин, — обычно говорит он.

Нам трудно было воспитывать Бин по-французски, когда она была в доме одна. Но теперь, когда детей трое, а нас, родителей, двое, придерживаться строгой системы французского воспитания еще сложнее. Однако необходимость в этом возросла. Если мы не научимся контролировать малышей, они станут управлять нами.

Хоть в одном у нас не возникает проблем — в том, что касается еды. Французы, разумеется, гордятся своей кухней и очень любят поболтать на эту тему. Мои коллеги за обедом обычно обсуждают то, что ели вчера за ужином. А когда Саймон идет выпить пива со своими приятелями-французами из футбольной команды, те говорят о еде, а не о девушках.

То, насколько «офранцузились» наши дети в еде, становится очевидным, когда мы приезжаем в Америку. Моя мама в радостном предвкушении пытается накормить Бин классическим американским блюдом — полуфабрикатом для микроволновки из макарон с сыром. Съев несколько кусочков, Бин произносит:

— Это не сыр! — и, кажется, впервые в жизни презрительно фыркает.

В Америку мы приехали в отпуск, поэтому часто ходим в рестораны. Плюс американских ресторанов состоит в том, что здесь все намного лучше приспособлено для детей. Есть удобства, о которых во Франции и не слыхивали: высокие стульчики для кормления, цветные карандаши и пеленальные столики в туалете. (В Париже все это тоже встречается, но чтобы одновременно в одном заведении — ни разу не видела.)

Тем не менее я каждый раз с ужасом предвкушаю встречу с пресловутым детским меню. Неважно, куда мы пришли — в ресторан, специализирующийся на морской кухне, итальянской, кубинской, — детское меню в Америке везде почти одно и то же. Гамбургеры, жареные куриные наггетсы (теперь их изобретательно называют «нежными куриными кусочками»), пицца, изредка спагетти. Овощей почти нигде не предлагают, если не считать картошку фри и чипсы. Крайне редко встречаются фрукты. Детей даже не спрашивают, как им прожарить мясо. Вероятно, опасаясь судебных исков в случае отравления, все мясо нещадно доводят до депрессивно-серого цвета.

И не только в ресторанах детей воспринимают так, будто вкусовые рецепторы у них отсутствуют. Однажды во время поездки в США записываю Бин на пару дней в теннисный лагерь, где детей кормят обедом. На обед мы получаем упаковку белого хлеба и две упаковки плавленого сыра в пакетиках. Даже Бин, готовая лопать спагетти и гамбургеры хоть каждый раз, в шоке от такого.

— А завтра будет пицца! — весело объявляет тренер.

Кажется, в Америке преобладает мнение, что дети очень разборчивы в еде и предлагать им что-то, кроме бутербродов с сыром, можно лишь на свой страх и риск. Разумеется, если верить в эту чушь, так и будет. Многие дети действительно капризны и не едят почти ничего. Нередко они годами сидят на монодиете, если можно так выразиться. К примеру, сын моей подруги из Атланты ест только все белое, например, рис или макароны. Второй сын отказывается есть что-либо, кроме мяса. Маленький племянник моей знакомой из Бостона должен был перейти на твердую пищу уже к Рождеству. Но случилось то, что случилось: он отказался есть что-либо, кроме шоколадных Санта-Клаусов, и родители закупили их оптом, предположив, что после Нового года они исчезнут из продажи.

Обслуживать капризных едоков непросто. Одна моя знакомая мамочка с Лонг-Айленда готовит четыре разных завтрака для каждого из своих четырех детей — и пятый для мужа. Папа-американец, приехавший в Париж с семьей, с благоговением говорит, что его семилетний отпрыск очень придирчив во всем, что касается текстуры пищи. Например, он любит сыр и лепешки по отдельности, но не станет есть их в запеченном виде, потому что лепешки после запекания «слишком хрустят». Последние слова он произносит шепотом, с опаской поглядывая на сына.

vikidalka.ru - 2015-2018 год. Все права принадлежат их авторам! Нарушение авторских прав | Нарушение персональных данных