Главная | Случайная
Обратная связь

ТОР 5 статей:

Методические подходы к анализу финансового состояния предприятия

Проблема периодизации русской литературы ХХ века. Краткая характеристика второй половины ХХ века

Ценовые и неценовые факторы

Характеристика шлифовальных кругов и ее маркировка

Служебные части речи. Предлог. Союз. Частицы

КАТЕГОРИИ:






Рецепты из немецкой пекарни элси шмидт радмори 7 страница




Хуб выложил монеты на прилавок и перехватил ее руку:

– Гейзель?

Девушка нахмурилась и сгребла монеты.

– Я капитан Хуб. Служил с Петером Абендом, – объяснил он и посмотрел на нее.

Она и бровью не повела. Спокойно высыпала монеты в кассу и задвинула ящичек.

– Я Элси. Сестра Гейзель.

Он кивнул. Ну конечно. Если у Гейзель такая же светлая кожа и волосы, неудивительно, что ее взяли в Лебенсборн. Строение лица, скулы и нос – явно образцовое нордическое происхождение. Йозеф старательно изучал научные доказательства арийского превосходства, чтоб уверить себя, что недаром носит свастику и выполняет приказы.

Он взял тарелку.

– Я был сейчас у Абендов и выразил соболезнования его семье. Они сказали, что Петер был помолвлен с Гейзель.

Элси принялась перекладывать коричные улитки с металлического подноса на витрину.

– Вы за этим пришли? – поинтересовалась она.

– За этим? – Он поглядел на булочку. Пекарь разделил ее сверху на четвертинки, чтоб удобнее было ломать.

Элси выложила улитки и стерла с пальцев сахарную пудру.

– Да, они были помолвлены. Он умер, и она уехала в Штайнхёринг с их сыном Юлиусом. – Она начисто облизала палец, поджала губы и оглядела Йозефа с погон до ботинок. – Если у вас есть вопросы, поговорите с отцом. Я не обсуждаю семейные дела с незнакомыми людьми. Будь вы нацистский офицер или Уинстон Черчилль, я вас не знаю. – Она закинула косичку за спину и унесла поднос на кухню.

Смелая девушка. Союз немецких девушек считал, что храбрость для девушки полезна, но в меру. Хорошо это или плохо, не знаю, но по крайней мере не скучно, подумал Йозеф.

– Вообще‑то я пришел позавтракать, – пожал плечами он. Головная боль отступала.

Он сел за столик и разломил булочку. Мякоть нежная, мягкая, слегка вязкая в сердцевине.

В магазин вошла женщина с мальчиком; сын выпрашивал сдобный рулет, мать отстаивала сырный крендель. Если будешь есть одни сласти, станешь жирным поросенком, уговаривала она; сама при этом смахивала на круглое и мягкое печеное яблоко. Раздосадованная спорами и хождением по холоду, она подтолкнула мальчика к прилавку и прохрипела:

– Выбери что‑нибудь полезное! Может, ватрушку с луком?

Мальчик прижался носом к витрине, оставив на стекле жирное пятно.

Его мать изогнула шею, пытаясь заглянуть в кухню.

– Элси! – закричала она. – Макс! Луана! Вы там что, отдыхаете?

Едва она отвернулась, сын тайком показал ей язык.

Йозеф захрустел корочкой. Вредный мальчишка позабавил его. Йозеф с нетерпением ждал, когда снова появится Элси.

Та вернулась, отряхивая с рук муку.

– Мы здесь, фрау Раймерс.

Вслед за ней вышел седеющий, крепко сбитый мужчина лет пятидесяти.

– Доброго денечка, Яна! И герр Арен. Как поживают наши лучшие покупатели?

– Хорошо, – отрезала фрау Раймерс. – Мне, пожалуйста, буханку фермерского, а Арен… – Она посмотрела на сына: – Ну? Скажи герру Шмидту, что ты будешь?

– Коричную улитку, – решительно заявил тот.

Дама вздохнула и поправила шляпу.

– Конечно, самое дорогое выбрал. Хорошо, но помни, что в юнгфольк толстяков не берут.

– А я и не хочу в юнгфольк, – парировал сынок. Мать шлепнула его по щеке:

– Болван. Посмотри, – она ткнула пальцем в Йозефа, – каждый настоящий немец хочет стать офицером. Но для этого надо, чтобы форма на тебя налезла.

Йозеф жевал, не поддакивая. Мальчик слишком мал для юнгфолька, да, впрочем, и для булочного ожирения.

– Ой, Яна, оставь ты ребенка в покое. Посмотри на меня! Я вырос на мучном и сладком, а доктор утверждает, что я здоров как бык.

– Одну коричную улитку? – переспросила Элси. Дама пожала плечами:

– Ну да, наверное. Но, Макс, как у вас подорожало…

– Сахар трудно найти. Продукты не те, что раньше.

– И вот мне божье наказание – ребенок, который лопает один сахар да масло!

Элси завернула хлеб и положила выпечку в коробку, а пекарь между тем сменил тему и заговорил о влиянии холода на укроп, который он посадил на подоконнике.

– Кушай, Арен, – прошептала мальчику Элси. – Я тоже их обожаю. – Она подмигнула, а он живо улыбнулся в ответ.

– Прекрасно! – Фрау Раймерс заглянула в сумку. – Макс, ты лучший пекарь страны. – Она вытащила из бархатного кошелька несколько новеньких монеток и звякнула ими о прилавок. – Арен, пойдем!

Мальчик вышел вслед за ней. В пекарне сразу стало гораздо тише. Герр Шмидт направился к Йозефу.

– Здравствуйте, офицер, – сказал он. – Дочка сказала, вы интересуетесь Гейзель и Петером Абендом, упокой Господь его душу.

Йозеф почтительно привстал и смахнул крошки с губ.

– Это правда лишь отчасти. Я приехал проведать Абендов и зашел позавтракать.

– Ну, очень рад, что зашли. – Герр Шмидт крепко пожал ему руку. – Абенды хорошие люди. Смерть Петера – трагедия для всех нас. – Он сел и усадил Йозефа. – Элси, завари нам черного чаю.

– Есть только цикорий, – ответила она.

– Хорошо, давай цикорий.

– Но, папа, его осталось совсем чуть‑чуть, и…

– Заваривай, дочка, – распорядился герр Шмидт. – Не каждый день к нам приходят офицеры и притом друзья семьи.

Элси пошла на кухню.

– Скучает по сестре, – объяснил герр Шмидт. – Она еще маленькая и мало что смыслит в политике, войне, патриотизме… Но мы все гордимся нашей Гейзель.

Йозеф проглотил последний кусок булки, который держал за щекой.

– А вы откуда будете? – спросил герр Шмидт.

– Из Мюнхена, – ответил Йозеф.

Герр Шмидт откинулся в кресле.

– А, столица нашего движения.

Йозеф с улыбкой кивнул и отодвинул тарелку с недоеденным сладким маслом.

 

Шестнадцать

 

Пограничная застава

Эль‑Пасо, Техас

Монтана‑авеню, 8935

10 ноября 2007 года

– Кэрол варит на ужин спагетти с фрикадельками. Ты точно не хочешь? – спросил Берт, надевая куртку.

– Спасибо, я закупился в «Тако кабана», – Рики показал на большой пакет на холодильнике. – И детишек угощу.

– Не знаю, как ты можешь это есть! – сказал Берт. – Я пробовал питаться в «Тако кабане» и набрал шесть фунтов за неделю. Это ж почти фунт в день!

– Генетика. – Рики согнул руку, напряг мускулы. – Телу нравится пища предков.

– Или, что вероятнее, с Кэрол и детьми мне достается только полтарелки. – Берт засмеялся. – Слишком много всего происходит. – Он с улыбкой пожал плечами и постучал костяшками по стенду с расписанием: – Завтра отправляешь их обратно?

– Прямо с утра.

Берт кашлянул и выудил ключи из кармана.

– Поговорил с Ребой?

Рики закинул ноги на стол.

– Может, позвоню попозже.

– Могу заехать, проверить, как она там. Одна ведь сидит.

Он потер щетинистый подбородок большим квадратным ключом. Тактично с его стороны, но Берт не знал ту Ребу, которую знал Рики.

– Ей нравится сидеть одной.

– Ну да. – Берт помолчал. – Можно ведь и не ночевать на работе. Поживешь у нас с Кэрол, пока жилье не найдешь.

– Спасибо, Берт, я подумаю.

Берт дотронулся до края кепки и отбыл.

Служащие сновали туда‑сюда, но на станции все равно слишком тихо. Рики включил радио на столе. На волнах закачалась популярная мелодия. Он подпевал вполголоса, бродя по Интернету. Так он путешествовал. Посетил виноградники Северной Калифорнии, дельты Луизианы, побывал на ловле лобстеров в штате Мэн, увидел Белый дом и мемориал Линкольна, Голубой хребет и оба океана; он двигался с места на место одним щелчком, сидя в удобном кресле.

Рики любил родной штат и никогда не выезжал севернее Санта‑Фе и восточнее Сан‑Антонио. Отчасти тем и привлекла его Реба, что была «издалека». Она вошла в его жизнь и принесла весь мир, через нее он надеялся увидеть все, о чем мечтал, не ступая за дверь. Не то чтобы он боялся уезжать, просто это же естественно – оставаться там, где родился, где ты на месте, среди своих.

Так его воспитали родители. Они смело пересекли Рио‑Гранде и получили американское гражданство, но всегда напоминали Рики, что он сын иммигрантов из Мексики, человек иной культуры, иных традиций, расы и религии.

Даже когда отец умирал, когда туберкулез подточил его тело и подорвал дух, он включал Си‑эн‑эн и смотрел, как ведущие, политики и простые люди вели дебаты об иммиграционном законодательстве.

– Они воруют рабочие места у настоящих американцев, – говорил в камеру один протестующий. – Валите к себе домой! – орал другой.

– Смотри, mi hijo [33], смотри, – наставлял отец между приступами кашля. – Будь осторожен. Доверяй только своим.

Рики было больно осознавать, что даже на смертном одре отец считал себя и свою семью пришельцами на чужой земле. Рики думал иначе – оттого и пошел работать в пограничную службу. Он покажет папе, что действует как настоящий американец, защищает своих сограждан, и никто в этом не усомнится, хоть его предки и жили в Мексике. Он преданный гражданин США, законопослушный житель города Эль‑Пасо, штат Техас, и собирается здесь остаться – по крайней мере, так он думал. Но к концу третьего года службы на погранзаставе начал понимать, что за блестящим карнавальным шоу стоят бессердечные кукловоды. Дело не в границах, не в американцах и мексиканцах. Дело в том, что люди из Мексики – рядом, а политики и конгресс – далеко, за много миль.

Он перечитал путеводители по Вашингтону и его «предместью», Вирджинии, но что поймешь по путеводителю? Реба о родных местах рассказывала очень мало. Однажды, когда неожиданная буря заметала Эль‑Пасо волнами злого дождя, Реба посмотрела в окно и на миг перенеслась в далекую даль:

– Вот такая погода в Вирджинии. То ясное солнышко, то гром и молнии. Когда шел дождь, я плакала. – Она обняла себя руками, и он ясно увидел ее ребенком.

– Здесь такое бывает редко, – успокоил он.

– Хоть и редко, но все равно бывает.

И он впервые ощутил эту хрупкость, эту дистанцию. Он встревожился. Он любил Ребу. Пытаясь доказать, что он надежный и с ним она будет в безопасности, он сделал предложение. Но надвигающаяся свадьба лишь увеличила дистанцию. Дом походил на воздушный шар – и места нет, и лопнет того гляди. Ему хотелось провести с Ребой всю жизнь, но она не привязывалась, а обижалась, и он обижался тоже. Рики снова представил ее в горячей ванне, с раскрасневшимися щеками, сосками: она пила вино, будто выиграла в лотерею, и кольцо болталось в мыльной пене.

С экрана компьютера смотрела улыбчивая блондинистая семья в саду среди тюльпанов, а над ними красовалась надпись: «Вирджиния для влюбленных». Он цыкнул зубом.

– Сеньор, – позвал его женский голос из камеры. Постучали.

– Да? – Рики открыл дверь. – Чем могу быть полезен?

¿Puedo tener una manta mas para mi hija? [34]– сказала женщина.

Еще раньше он поставил в камере маленький телевизор. Дети смотрели «Симпсонов». Девочка сидела, прижавшись к брату, но, заслышав голос Рики, отпрянула и потащила на себя зеленое одеяло. Брат завыл и дернул одеяло к себе. Сестренка в ответ молча лягнула его в спину.

¡Ay! Mamá, ella me pateó[35].

Женщина шикнула на детей.

Losiento, señor[36].

– Все нормально, – сказал Рики. – Пойду принесу еще одно.

Он порылся в стопках вещей в кладовой и добыл мягкую розовую фланель. Когда вернулся, дети гонялись друг за другом по комнате. Девочка волочила за собой зеленое одеяло, а мальчик бегал за ней, рыча и ворча, как дикий кабан. Поймал, уткнулся лицом ей в живот, сестра завизжала и захихикала. Женщина тихо сидела на койке. Лицо страдальческое.

– Вот. – Рики положил рядом с ней розовое одеяло.

Gracias [37]. – Она погладила фланель.

Девочка попросила брата опять поиграть в кабана, и они унеслись.

Niños paren [38], – велела женщина.

– Пусть играют, – сказал Рики.

Хорошо, что они немного приободрились. Поначалу молчали и стеснялись, но они же дети, а не преступники.

Рики сел рядом с женщиной; койка прогнулась под его весом.

– Откуда вы? ¿Qué pueblo?

Barreales, Juárez , – ответила она, по‑прежнему глядя в пол.

Рики кивнул. Он знал этот бедный район на восточном краю города.

– У вас там семья?

Están muertos [39]. – Она поерзала.

– Простите. – Он потер шею. – Мои родители тоже умерли.

Она дышала тяжело, как древняя старуха.

¿Usted tiene niños? [40]– спросила она и подняла на него глаза, большие, как кофейные чашки.

– Нет. – Он не мог заставить Ребу даже надеть кольцо, не то что родить ему детей. – Я не женат. – Слова обожгли кончик языка.

Девчурка, хихикая, подбежала к маме и зарылась лицом ей в колени. Мальчик хрюкал и порыкивал, но затих, увидев Рики.

¡Ay, caramba! – закричал в телевизоре Барт Симпсон.

– Есть хотите? – спросил Рики.

Мальчик выглянул из‑за маминого плеча и сузил глаза.

Они уже проглотили свой фасованный обед: индейка и американские сэндвичи с белым хлебом и сыром, «Доритос» и шоколадное печенье. Типичный американский «завтрак из пакета». Ни крошки не оставили. Но уже пора ужинать, и им бы не помешало горячее.

– У меня есть «Тако кабана». Не домашняя еда, но другой нет. Такос? – спросил он детей.

Мальчик пожал плечами.

– За мной. – Рики поманил их из камеры, но они не вышли, хотя решетки не было.

С тех пор как их привезли, они не выходили из камеры. По сравнению с ржавым «доджем» это был «Ритц‑Карлтон»: чистая ванная, постель, телевизор. Но никакой комфорт не заменит свободы. Рики видел в этой камере многих сидельцев и все понимал. Он ненавидел отправлять, как скотину, собратьев‑мексиканцев обратно в гетто Хуареса, где нет ни надежды, ни перспектив. Но таковы правила, а в правила Рики верил. Смирись, делай что велят, не задавай вопросов и будешь вознагражден. Даже папа следовал этому закону. Однако душа знает: сочувствие иногда сильнее слепого послушания.

Venga [41], – позвал он.

Мальчик придержал сестру за плечи. Он не доверял Рики и подозревал худое.

– Все будет хорошо, честное слово, – сказал Рики, но мальчик не отпускал сестру. Рики нехотя двинулся в кабинет. – Ладно, принесу еду сюда. Боже мой, парень, иногда людям можно доверять, – вздохнул он.

– С чего бы вдруг? – отрезал пацан.

Рики резко обернулся:

– Ты говоришь по‑английски?

Тот обнял сестру, защищая. Девочка крутила головой: то на Рики глянет, то на брата.

– Ага.

– Тогда ты понимаешь, – сказал Рики. – Это не уловка и не проверка. Можешь выйти. Это не опасно. Если хочешь горячей еды, хватит на всю семью.

¿Qué? ¿Qué él dijo? [42]– встрепенулась мать, но сын не обратил на нее внимания.

– Папа предупреждал про тебя. Военные скажут: доверяй им, иди за ними. Дадут поесть, а потом подвал, крысы y los serpientes[43].

Рики обвел рукой светлую комнату с кондиционером:

– Ты тут видел хоть одну крысу или змею? – Он картинно огляделся.

Мальчик закусил верхнюю губу и помотал головой.

– Прекрасно. Значит, мне ты не веришь, а в змей веришь?

Девчушка вырывалась. Мать сидела скрестив руки и хмурясь оттого, что не могла говорить сама.

После минутного колебания мальчик перестал кусать губу.

– А какие там у тебя такос, если не врешь?

Рики с трудом подавил смех.

– Два с телятиной, три куриные трубочки, два фахитас, на гарнир – рис и бобы.

Мальчик поднял брови:

– Да ну?

Рики кивнул и показал в кабинет:

– Прямо здесь.

Мальчик медленно отпустил сестру. Она уже давно поняла слова «такос» и «фахитас» и кинулась к двери. Ее не надо было уговаривать.

– Похоже, она их любит, – сказал Рики. – Я тоже.

Мать поцеловала сына в макушку и пошла за девочкой; мальчик порылся в карманах и протянул Рики засаленную монетку:

Gracias .

– Нет, – отмахнулся Рики, – я угощаю.

Но мальчик упорно совал ему пенни, пока Рики не раскрыл ладонь.

– Другому человеку тоже пришлось заплатить, – сказал мальчик.

– Какому другому?

– Карлосу. – Мальчик вытер нос запястьем. Недоверие сменилось злостью. – Мама плакала из‑за него. – Нижняя губа у него задрожала. Он ее закусил и расправил плечи. – Посадил нас в машину и оставил, потому что у нас не хватило денег.

– Карлос, – повторил Рики.

Мальчик кивнул.

– Сколько человек было в группе?

– Много, – пожал плечами мальчик.

– Ты знаешь, где они сейчас?

Девочка в кабинете взвизгнула от восторга.

Espera [44], – осадила ее мама.

Мальчик замялся на пороге.

– В США, – сказал он и вышел.

Рики вынул мобильник только в холле. Потертый пенни лежал на ладони. Рики вздохнул. Чтобы поймать этого Карлоса, придется выцепить всех, кого он привез: мужчин, женщин, детей, старых и молодых – из Мексики, Сальвадора, Колумбии; простых, трудолюбивых людей, которые платят «койотам» за перевозку в США, жертвуют всем и подвергаются всяческим унижениям ради слабого шанса – даже не гарантии – нормальной жизни. Разрушать мечты противно, но такова его работа.

Он положил монетку в карман и набрал номер Берта.

– Извини, что отрываю от ужина, но мы, похоже, вышли на «койота».

 

Семнадцать

 

Программа Лебенсборн

Штайнхеринг

Германия

4 января 1945 года

Дорогие папа и мама,

Хайль Гитлер и доброго вам дня. Мне трудно писать. Вы знаете, что цель Программы – производство качественных немцев, граждан нашей Родины. Я приехала сюда исполнить свой долг и тем почтить нашу семью и память Петера, и я верю, что хорошо служила Родине.

Я писала, что два месяца назад родила двойню. Девочка получилась хорошая. А вот ее брат слабый и болезненный. Руководители Программы решили, что, несмотря на наши усилия, он не сможет выправиться. Они просят меня подписать бумагу, по которой он будет исключен из Программы. Я просила их написать вам, чтобы вы могли его воспитывать, но они отказали. Я очень тревожусь за его судьбу. Хотя он и признан негодным, у него шмидтовский нос, светлые волосы и изгиб губ, как у мамы. Они не пускают меня к нему – боятся, что я расчувствуюсь и нарушу распорядок. Но разве сейчас важен распорядок? Докторам и нянечкам, похоже, наплевать на немецких детей. Помните, я тоже была болезненной в детстве? Но я же поправилась! Надо уговорить их подождать. Они увидят, что у него сильный дух. Я точно знаю. Знала, еще когда он жил у меня в животе. Папа, мама, как мне больно, как я хочу если не спасти его, то хотя бы попрощаться. Когда погиб Петер, мне было так же больно. Во сне Петер зовет меня, и я боюсь, что сыночек тоже будет звать. Я знаю, что это всего лишь моя слабость. Привидений не бывает. Солнце встает и садится, времена года приходят и уходят, жизнь начинается и кончается. Такова природа, как говорит фюрер. Но есть нечто большее. Иногда я верю – есть.

Я была предана Родине во всем, я пожертвовала ради нее собой, но это чересчур, я так не могу. Мне вас так не хватает сейчас.

Хайль Гитлер.

Гейзель

 

P. S. Женщина, рыночная торговка, отправила это письмо от моего имени, рискуя собой. Она понимает мою боль. Прошлой весной она родила дауна и была исключена из Программы. Ребенка сразу после рождения забрали эсэсовцы, и с тех пор о нем ни слуху ни духу. Ее зовут Овидия. Она мой друг. Молюсь о том, чтобы письмо дошло до вас.

 

Программа Лебенсборн

Штайнхеринг, Германия

6 января 1945 года

Милая Элси,

Вчера Фридхельма исключили из Программы. Я всю ночь не спала, но мне приходится сдерживать слезы перед соседками по комнате, Катой и Бригиттой. Они ябедничают, я так и знала! Бригитта наушничала оберфюреру. Шпионила за мной, как будто я предательница, хотя я никогда не изменяла. Я виновата только в том, что люблю своих малышей! Программа не одобряет матерей, которые присваивают себе детей Родины, но я не могу совладать со своими чувствами. Они девять месяцев прожили у меня в животе, у меня, а не у фюрера. Фридхельм – плоть от плоти и кровь от крови моей. И я должна спокойно с ним расстаться? Это все равно что указом фюрера отменить наступление весны. Невозможно! Они что, не понимают, это же природа! Со вчерашнего дня я сомневаюсь, что должна служить Программе. Моя вера в наши цели подорвана. Я хочу знать, где мой сын! Я не могу жить так, будто его не было! Тогда что я за мать? Что за женщина? Помолись за меня, Элси. Мир потемнел, в нем не осталось надежды. Послушаться их и успокоиться – значит приказать сердцу не биться. Я молилась об этом всю ночь, но рассвет все же наступил. Я не виню Господа в том, что Он не услышал меня. Я уже и так предала Его, когда пришла в Программу после смерти Петера. Теперь я не заслуживаю Его милости.

Понимаю, что это изменнические разговоры, и если это письмо попадет в руки властей, то меня пошлют в лагерь с другими врагами Рейха или пристрелят на месте. Но я не могу молчать. Бремя тоски слишком тяжело. Я могу только написать тебе, что чувствую. Знаю, ты меня не выдашь.

Соседки следят каждую секунду, поэтому отдаю письмо Овидии. Надеюсь, оно дойдет. Когда прочитаешь, пожалуйста, порви его и сожги в папиной печке. Не для моей безопасности, а для вашей.

Люблю тебя.

Гейзель

 

Программа Лебенсборн

Штайнхеринг, Германия

8 января 1945 года

Элси, мою злобу и отчаяние не искупит никакая надежда. Я живу с демонами, а значит, я уже в аду. Моя соседка Ката недавно родила Программе здорового сына, и ей разрешили его кормить. В палате для новорожденных она видела мою дочь, пухленькую и беленькую, как ангелочек, и подслушала разговор нянек, обсуждавших Фридхельма. Одна сказала, что доктор Эбнер разочарован Фридхельмом, который не получился, невзирая на таблетки по улучшению фертильности и режим пренатальной витаминизации. Нянечка сказала, если у мамы есть скрытый дефект, он обязательно передастся хотя бы одному отпрыску, а то и всем. Так что, сказала Ката, мою дочь тестируют – хотят проверить на мутации и отклонения. Невообразимо! Что касается мальчика, то Бригитта сказала, будто группенфюрер, напившись вина, признался ей в постели, что всех неподходящих младенцев Программы отравили и сожгли, а пепел зарыли в одной яме с трупами евреев из лагерей. О, Элси! Если это правда, все они будут гореть в аду, и я вместе с ними. Хоть бы скорее пришли американцы и русские. Пусть приходят, и надеюсь, что мы все сгорим дотла за содеянное. Мне нет больше покоя. Сейчас почти рассвет, пора отдать письмо Овидии, пока не открылся рынок. Я очень тебя люблю, больше всех, Элси. Что бы ни случилось, помни об этом.

Гейзель

 

Пекарня Шмидта

Гармиш, Германия

Людвигштрассе, 56

12 января 1945 года

Милая Гейзель,

Последнее письмо от тебя – 27 декабря. Я спросила почтмейстера Хофленера, ходят ли письма, раз на севере бои. Он уверил меня, что да, почтовая служба Рейха работает по высочайшим стандартам немецкой эффективности, разве что чуть снизив пунктуальность. В доказательство отдал мне письмо папе от герра Майера. Я сказала, что одна ласточка весны не делает. Герр Майер живет в Партенкирхене. Мне на велосипеде туда и обратно быстрее, чем это письмо добралось до почтамта Гармиша.

Очень беспокоюсь. Каждую ночь ты снишься мне, и я просыпаюсь. Мама говорит, если что‑то не дает покоя, это знак. Но что за знак – не объясняет. Стараюсь ничего тревожного ей не рассказывать. Ее легко расстроить, и она не понимает, в какое время мы живем. Мир сейчас не тот, что в дни ее молодости. Поэтому я держу свои мысли и страшные сны при себе. Я только с тобой могу поговорить, Гейзель. Понимаю, в письмах надо быть осторожными. Может, раньше я что‑нибудь лишнее написала. Надеюсь, причина твоего молчания не в том, что эти письма попали в недобрые руки! Я не думала, что подвергаю тебя опасности, – думала только о себе, хотелось так много тебе рассказать. Пожалуйста, прости меня, считай это все легкомысленными каракулями глупой девчонки. Мне семнадцать лет, а как будто сто – как такое возможно?

Помнишь, мама рассказывала, как у фрау Грюнвальд волосы враз поседели – были рыжие, как земляника, стали белые, как снег, – когда трех ее сыновей французы повесили в конюшне в конце первой войны? И до сих пор старенькая мама герра Грюнвальда как будто моложе его жены. Жуткая трагедия. Но теперь я, кажется, понимаю. Меня придавила эта война. Я вижу это бремя на лицах мамы и папы. Мы все слишком быстро старимся. Я с трудом нас узнаю. Иногда забываю твое лицо и так пугаюсь, что беру твою фотографию и таращусь, пока не запомню хорошенько.

Как бы я хотела, чтобы ты была дома, Гейзель. Я скучаю по тебе, сестра. Хоть бы ты была здесь. Хоть бы, хоть бы. Молюсь за твое здоровье и безопасность, за здоровье и безопасность твоих детей.

Хайль Гитлер.

Твоя любящая сестра Элси

 

Программа Лебенсборн

Штайнхеринг, Германия

13 января 1945 года

Элси, обещай, что позаботишься о Юлиусе. Только он и остался от счастливой жизни, о которой я мечтала. Я знаю что делаю, здесь жить я больше не могу. Элси, я надеюсь, ты поймешь, почему я так поступила. Я люблю своих детей, всех. Но они не заслужили такой матери, я не смогла любить их как надо. Верю, что Бог есть и Он простит. Постарайся объяснить маме с папой. Люблю вас, буду скучать по тебе, милая сестра, сильней всего.

Вечно ваша

Гейзель

 

Восемнадцать

 

Пекарня Шмидта

Гармиш, Германия

Людвигштрассе, 56

19 января 1945 года

Когда поздним утром в пекарню вошел Йозеф, Элси чуть не уронила поднос со сладкими медовыми коврижками. Йозеф на три недели уезжал из Гармиша по делам. Элси видела его впервые с сочельника. Одно дело – стать невестой, чтобы спасти семью от гестапо, другое – выйти замуж за человека, которого не любишь. Она носила кольцо, хотя и стыдилась его блеска. Сказать наконец правду, иначе придется лгать всю жизнь. Но семья в безопасности, только пока Йозеф рядом. В комнате спрятан Тобиас, и признаваться, что она чувствует на самом деле, опасно. – Ты вернулся! – сказала она.

– Только вчера вечером, – кивнул он и поцеловал ей руку.

– Папа, Йозеф пришел, – крикнула Элси через плечо, сняла с головы платок и пригладила волосы. – Рада тебя видеть, Йозеф, но что так рано? – Прежде он никогда не приходил раньше полудня.

– Твой отец утром прислал телеграмму. – Лицо напряженное.

У Элси вспотели ладони. Телеграмма – это серьезно. То, что Элси про нее не сказали, – еще серьезней.

Йозеф взглянул на рубины у нее на пальце. Она нервно усмехнулась. Его не было три недели, и Элси не понимала, как теперь себя вести.

Они узнали про Тобиаса, мелькнула мысль; а может, Йозеф этими «делами» и занимался в отъезде. Могли Тобиаса увидеть через окно спальни? Он такой маленький, а она всегда запирала дверь и тщательно задвигала шторы, оставалась только маленькая щелка наверху. Лишь птицы да облака могли заглянуть в комнату. Может, самолеты люфтваффе летали над домом и следили… она слышала, что есть способы. Днем родители наверх не заходили, а Тобиаса она предупредила, что надо молчать как привидение, иначе его обнаружат и убьют. Фантазии множились, пульс ускорялся.

– Папа? – позвала она. Хотя температура давно упала, щеки горели.

Папа вышел, насухо вытирая руки.

– Йозеф, зятек, рад тебя видеть. Быстро пришел. – Он похлопал Йозефа по спине. Отец тоже был хмур.

Элси ругала себя: так рисковать семьей. Конечно, она за это ответит. Голова шла кругом.

Они уселись в дальнем углу. Папа взял Элси под локоток и прошептал:

– Не хочу пока, чтобы мама узнала.

Элси неловко устроилась на деревянном стуле и взялась за край столика, чтобы не дрожали руки. Йозеф сел поближе к ней. Еще раз оглянувшись через плечо, папа вынул письмо из кармана передника.

Невысказанная тревога раскачивала комнату, как палубу корабля. Элси пришло на ум, что гестапо могло перехватить ее письма к Гейзель и ту обвиняют за ее, Элси, опрометчивые слова. Она пыталась вспомнить, что писала, и не могла. Мысли прыгали туда‑сюда, от писем к комнате, от комнаты к кольцу с надписью на иврите, от кольца к рукаву мундира подле ее локтя.

vikidalka.ru - 2015-2018 год. Все права принадлежат их авторам! Нарушение авторских прав | Нарушение персональных данных