Главная | Случайная
Обратная связь

ТОР 5 статей:

Методические подходы к анализу финансового состояния предприятия

Проблема периодизации русской литературы ХХ века. Краткая характеристика второй половины ХХ века

Ценовые и неценовые факторы

Характеристика шлифовальных кругов и ее маркировка

Служебные части речи. Предлог. Союз. Частицы

КАТЕГОРИИ:






Рецепты из немецкой пекарни элси шмидт радмори 8 страница




Что бы там ни было, она возьмет вину на себя. Скажет, что родители не знали ни о письмах, ни о Тобиасе. Виновата она одна.

Мама просунула голову в дверь:

– Макс, мне поставить ржаной хлеб? – Руки были в тесте, и она держала их на весу.

– Да‑да, ржаной, конечно, поставь. – Он подождал, пока она скроется в кухне, и развернул письмо. Элси узнала почерк Гейзель.

– Получил вчера – слава богу, попало ко мне, а не к Луане. – Он припечатал письмо ладонями, будто хотел раскатать его в тонкую лепешку. – Гейзель в беде. Она… не совсем в своем уме. – Пальцы, перепачканные специями, темнели на белой бумаге. – Гейзель – верная дочь Рейха, несмотря на все, что она здесь пишет. Пожалуйста, Йозеф, скажи, я могу рассчитывать, что все останется между нами? – Он судорожно вздохнул и продолжил поспешно: – Она одна из лучших девушек Германии. Сейчас ей нелегко. Нам надо бы съездить в Штайнхёринг, привести ее в чувство.

И лишь затем он дал им прочесть письмо.

У Элси засосало под ложечкой. Отец прав. Гейзель в большой опасности. Сестра никогда в жизни не говорила с таким отчаянием и злобой, так не ругала власть. Если бы письмо попало в руки гестапо, Гейзель арестовали бы или сделали что похуже. И что там с младенцем? Неужели у нее правда могут отнять родного сына?

Элси сжала кулаки. Страх за себя сменился ужасом за сестру.

– Папа, этого не может быть. Они не могут отнять дитя у матери. – Она посмотрела на Йозефа, но тот не сводил глаз с письма.

Ярость вспыхнула в ней. Не в силах сдержаться, она выпалила:

– Это варварство!

Голова Йозефа вздернулась, как у марионетки.

Элси прикрыла рот рукой, но глаза у нее горели. Вошел покупатель; резко скрипнула дверь.

– Здравствуйте! – произнесла незнакомая женщина и, не видя хозяев, постучала перчаткой по стеклянной витрине.

– Элси! – крикнула мама из кухни. – У меня руки в тесте! У нас покупатель.

Папа приподнялся и поклонился женщине:

– Простите, фрау, я мигом.

Женщина шмыгнула носом от холода и загляделась на блюдо с марципанами.

– Хорошо.

Йозеф прокашлялся.

– Ночью ехать невозможно. Если хотите добраться до Штайнхёринга, придется выехать очень рано.

Вам понадобится сопровождение.

Папа решительно кивнул.

Йозеф выпрямился и поскреб подбородок.

– Предупреждаю, ехать будет непросто. И долго отсутствовать вам нельзя. Это подозрительно. Однако… – Он повернулся к Элси, и его лицо смягчилось. – Гейзель много значит для нас.

Элси кивнула. На глазах у нее выступили слезы.

– Завтра на рассвете, – сказал Йозеф папе.

– Да, на рассвете.

Женщина у прилавка поцокала языком.

– Я выбрала.

– Иди, Элси, – сказал папа.

Не хотелось прерывать разговор, но не время перечить. Элси подошла:

– Что для вас?

– Фермерский, пожалуйста.

Доставая буханку из корзины, Элси прислушивалась к разговору папы и Йозефа – они обсуждали маршрут. Хорошо, что я не успела отказать Йозефу, подумала она. Нужно помочь Гейзель. Любой ценой.

Женщина расплатилась талонами и вышла. Папа позвал маму.

– Ну что еще? – Руки у нее были в эсэсовской муке, которая походила на цемент и так же быстро затвердевала.

– Луана. – Папа вздохнул. – Нам нужно в Штайнхёринг.

Мама прижала руки к груди. Серые хлопья теста упали на пол.

– Что‑то с Гейзель? С Юлиусом?

Папа взял ее за плечи:

– Умойся и собирай сумки. Гейзель… (У мамы задрожала нижняя губа.) Она больна, – закончил он.

– Больна? – переспросила мама. На юбке белели мучные пятна. – Там эпидемия лихорадки? (Йозеф отвел взгляд.) Когда мне гадали, вышла корова, – прошептала она. – Доверов порошок и чай ей помогут. – Она сморгнула слезу. – Кто останется в пекарне?

– Элси тут без нас управится, – объяснил папа. – Но на дорогах опасно. Я слышала сводки…

Папа погладил ее по щеке:

– Мы нужны Гейзель.

– Я еду с вами, фрау Шмидт, – сказал Йозеф. – Я буду вас защищать.

 

Девятнадцать

 

Кладбище Св. Себастьяна

Гармиш, Германия

23 мая 1942 года

Йозеф пришел на кладбище к вечеру. Дикие маки цвели между плитами и гранитными крестами. Закатное солнце удлинило тени, цветы казались выше и ярче. Они колыхались от каждого ветерка, радужными лепестками словно тянулись в небеса к незримому.

Йозеф провел день с герром Шмидтом за ваттеном[45]и кексом с изюмом и, возвращаясь обратно, вдруг увидел указатель: «Кладбище Св. Себастьяна». Смерть Петера все еще омрачала его сны, призрак часто мучил его, но он привык. Помогали метамфетамины и выходные в Гармише. Город стал ему знакомым, почти родным, но прийти на кладбище он покуда не осмеливался. Да и зачем, ведь пепел Петера развеян западным ветром и, скорее всего, смешался с землей где‑нибудь в мюнхенском Хофгартене, и растут на нем теперь гвоздика и болиголов. Йозеф представлял себе, как люди гуляют по траве, не подозревая, что топчут прах человека по имени Петер Абенд.

Он и сам не знал, что привело его сюда. Но вот перед ним скромная плита: «Петер Клаус Абенд, любимый. 1919–1938».

Вокруг дат – сухой венок из маргариток. Наверное, Труди повесила. У Йозефа не было ни братьев, ни сестер. Отец погиб в автокатастрофе, Йозеф по малости лет его не запомнил. Мать, овдовев, ожесточилась и стала суровой поборницей дисциплины. Она верила, что тяжкий труд и прилежание помогут им снова найти счастье; поощряла Йозефа, когда он вступил в юнгфольк, и дожила до его присяги. Умерла через два года после его переезда на восток, в Мюнхен. Ее нашла подруга, соседка, – окоченевшее тело залито кровью от шеи до живота. Доктора сказали: острый туберкулез. Йозеф давно не был дома и редко говорил с матерью, так что и не помнил, кашляла она или нет. Она отменно вышивала цветы, и Йозеф, заплатив немалые деньги, украсил ее гроб всеми цветами, какие вспомнил. Решил, что ей бы понравилось.

Ярко‑красный мак трепетал над плитой. Кто будет горевать, когда умрет Йозеф? У него нет сестры, чтобы сплести венок из маргариток, нет братьев, чтобы продолжить род. Друзей много, но если его не станет, они не так уж огорчатся. В меркнущем свете дня, стоя над могилой Петера, он попытался вообразить собственные похороны. Хозяйка квартиры в Мюнхене, конечно, придет из уважения и чувства долга. Может быть, парочка девиц, за которыми он ухаживал. Фрау Бауманн будет плакать, но не придет: все знают, что она проститутка, на похоронах мужчины ей не место. Во всяком случае, она будет горевать, может быть, больше других; это согрело его. Может быть, придут Шмидты. Он сблизился с герром и фрау Шмидт и наблюдал, как Элси из неуклюжей девочки расцвела в юную женщину. Они люди настоящие, чувствуют искренне. Да, они придут. Он представил себе, как Элси стоит с букетом васильков и утирает слезы платочком. Прекрасна даже в скорби.

– Ты умнее, чем я думал, – сказал он вслух, потряс головой и рассмеялся – как странно говорить с мертвецом, которого к тому же нет в могиле. Но в мыслях‑то есть.

По слухам он знал, что Гейзель еще очаровательнее сестры, и репутация щедрой любовницы шла ее красоте. Он хотел приехать в Лебенсборн в Штайнхёринге – не для того, чтобы стать компаньоном, но надеясь чем‑то помочь Гейзель и сыну Петера. Его прошение отклонили: недостаточно здоров. Женщины Лебенсборна охранялись так надежно, что и сотня крепелей не склонила секретаршу архива выдать ему личное дело Гейзель. В общем, Йозеф бросил добиваться свидания. Его мигрени не отступали, дозы увеличивались.

Он не спал ночами, подсчитывая, сколько боли причинил: невеста, овдовевшая до свадьбы; две семьи – Шмидты и Абенды; изгнание дочери; сын без отца, да и любовь к Хохшильдам не вполне ушла из его сердца. На верности Рейху все это, впрочем, не сказывалось. Он вновь и вновь прокручивал ту сцену в Хрустальную ночь, оправдывая себя, и приходил к выводу, что хоть Хохшильды и были евреями, Петер поступил безрассудно. Йозеф не жалел о своей ярости – лишь о том, что не сдержался. Смерть Петера была ошибкой, этого он не мог отрицать и не мог себе простить. «Очень вредно отрицать факты, которые существуют»[46]– так написано в «Майн кампф».

Вина мучила Йозефа и после того, как он два года назад навестил фрау Абенд. Позже он снова заходил к ней, но Труди заявила, что мамы нет дома, не смущаясь тем, что мамин голос доносился из гостиной. Значит, решил Йозеф, его прошлый приход скорей разбередил горе, чем утешил. Но где же найти искупление? В сильном расстройстве он вновь забрел в пекарню. Шмидты встретили его как блудного сына. Только они были связаны с Петером, и через них он надеялся что‑то исправить.

Он наклонился к могильной плите и сорвал цветок. Запах – как у рулета с маком.

 

Двадцать

 

«Немецкая пекарня Элси»

Эль‑Пасо, Техас

Трейвуд‑драйв, 2032

16 ноября 2007 года

Реба вошла в пекарню за четверть часа до закрытия. Гостеприимно и знакомо зазвенел жестяной колокольчик. Из‑за кухонной занавески выглянула Джейн: – О, привет, подруга.

Она обняла Ребу, и та лишь слегка напряглась. Даже чуть приобняла Джейн в ответ и сама удивилась, до чего это приятно.

– Ты как? – спросила Джейн.

– Жива.

– Ой, это не ответ. Плесень на корке тоже жива. Надеюсь, ты еще не заплесневела. Если ты к маме, ее сегодня нет, пошла к врачу. Шлеп‑скреб.

– Что‑что?

Джейн рассмеялась.

– Мы так называем гинекологический осмотр. Мы к тесту лучше относимся, чем врачи – к женским органам. Сначала жмакают сиськи, как глину бесчувственную, потом эти палочки, бумажные подкладки, чтобы не только больно, но и стыдно. Я четыре года на нее наседала, чтоб она проверилась. Ненавидит врачей, хоть папа и был врач. – Она почесала в затылке. – Ну, может, это только гинекологи такие. В общем, я ее уговорила. Ты еще молодая, не знаешь, а как стукнет сколько‑то лет, сразу везде растут какие‑то шишки, блямбы, засыпаешь – нет ничего, просыпаешься – а у тебя на заднице грейпфрут. Страшно. – Она перекинула полотенце через плечо. – Ну ладно, не грузись. Какую пользу тебе нанести?

Реба и сама не знала точно, зачем пришла. Выходя из дома, твердо вознамерилась поговорить о немецком Рождестве, но за этим можно было залезть и в Интернет. По дороге сказала себе, что надо сфотографировать пекарню – вдруг фотограф сделал мало кадров, но фотоаппарат забыла. На парковке она вдруг поняла, что на завтрак съела лишь пару разогретых сосисок в тесте, так что, может, это желудок сработал быстрее мозга. Но теперь она уже и не знала, что сказать.

– Я… я… – Реба ущипнула переносицу и вздохнула.

Рики официально съехал от нее неделю назад. Сказал, что дает ей возможность выбрать, чего же она хочет. Пара дней легкости и благодарности за дарованную свободу – а потом на опустевших полках обосновалась застарелая тоска.

Реба позвонила редактору, обсудила количество знаков, выносы и заголовки; на часок стало повеселее, но затем пустота зазияла опять. Рики позвонил вечером в воскресенье – она как раз выскочила в кулинарию за готовым обедом. Оставил сообщение: у меня все хорошо. Фоном смеялись дети. Она прослушала сообщение раз десять, выскребая из пластикового контейнера жирный салат с курицей, который, впрочем, голода не утолил.

Наверное, он у Берта, решила она. У Рики не было родни в городе. Родители умерли, похоронены по ту сторону границы, в Хуаресе. Он звал ее съездить с ним на их могилу на el Dia de Los Muertos [47], но она отговорилась работой над статьей и отсиделась в редакционной комнате, пока народ веселился с сахарными черепами и масками. Дня мертвецов она боялась. Ей казалось неестественным, отвратительным и слишком интимным это гулянье на костях ушедших любимых людей. Реба не ездила на могилу отца и не собиралась. Рики говорил, что в День поминовения усопшие приходят повидать живых, – Реба надеялась, что этот религиозный предрассудок – чистый вымысел. Потому что увидь она отца – выплеснулось бы кипящее горе. Реба высказала бы все: ты трус и подлец, ты оставил нас; ты нас не любил и не боролся за нас и за себя; ты – так себе человечишка. И еще бы добавила: из‑за тебя я ни с кем не буду близка. Потому что не хочу снова такой боли.

Джейн посмотрела на нее:

– Ты насчет статьи или…

Реба прикусила щеку изнутри. Все время быть начеку – это выматывает. Может, Рики прав. Может, надо с кем‑то разделить это бремя.

– Я, – вздохнула Реба, – проголодалась.

Wunderbar! [48]– Джейн зашла за витрину. – Ну‑ка, что у нас тут. Мама только что испекла Schaumkussen.

Она вытащила поднос, на котором выстроились в ровные ряды шоколадные шарики.

– Трюфели? – У Ребы потекли слюнки.

Мать Ребы каждое Рождество лепила трюфели с вишней и белым шоколадом. Рецепт достался ей от бабушки – та получила первый приз за трюфели на ярмарке выпечки штата Вирджиния. В кухне висела в рамке медаль на голубой ленточке. Потом, говорила мама, бабушка в кулинарных конкурсах не участвовала – мол, это нечестно по отношению к поварам‑любителям. Мама Ребы передала рецепт обеим дочерям, но когда Реба принялась отстаивать права коров, семейная традиция захирела. Правда, если никто не видел, она могла съесть парочку. Забравшись в кладовку, Реба набивала рот шоколадом с вишнями, хотя есть их в одиночку было не так вкусно.

– Нет, менее шикарно. «Воздушные поцелуи». Похоже на «Малломар»[49], – объяснила Джейн. – Только мама делает оболочку из анисового печенья, а начинку как меренги, и все это окунает в молочный шоколад. Рай во рту! – Она хлопнула себя по бедру. – Обожаю, но мы их делаем, только когда холодно. А то меренги и шоколад от жары тают.

– Можно попробовать? – спросила Реба и полезла в кошелек за долларом.

– Милая, да я бы с тебя и гроша не взяла, только вот… – Джейн наклонила голову и поджала губы. – Там молочный шоколад. Это же против твоих правил?

Реба постучала ногтем по стеклу витрины. Пожалуй, хватит врать. Нельзя ли просто быть? Стоя перед витриной разноцветных сластей, она увидела все масляные, сырные, кремовые вкусности, которые публично отвергала, а потом жевала в одиночку, угрызаясь совестью. На нее глянуло ее отражение. Высокая, крепкая девушка с решительным лицом, бледно‑персиковым, несмотря на палящее солнце. Волосы темными волнами спадали на спину – в сырой Вирджинии они так не лежали. Она уже не была незаметным сорванцом из колледжа и маленькой напуганной девочкой с кривенькими хвостиками. Она выросла и стала человеком. Ребой Адамс. Не пора ли перестать притворяться кем‑то другим?

– Я передумала, – пожала плечами она.

– Легко и просто! – Джейн щелкнула пальцами. – Вот и поздравляю. Я знала, что ты образумишься. Бог не просто так дал нам тварей земных. Не верю я в эту индийскую чепуху, реинкарнацию и омовение лица в коровьей моче. – Она вытерла руки о фартук. – Мама будет так рада. Сможешь попробовать все ее крепели с творогом, сдобные булки, шварцвальдский торт… ух, батюшки‑светы! Мир открыт перед тобой.

Реба вздрогнула, словно ложь раскрылась, хотя никто и не знал, что она врала. Джейн дала ей «воздушный поцелуй» и сама взяла другой.

– Их не надо ам – и все, как всякие шоколадные фигнюшки из упаковки. Они особенные. Сначала надкусываешь сбоку. – Она аккуратно надкусила. – И… ты чувствуешь… как шоколад прилипает к зубам, а начинка вытекает. И в конце концов, – с набитым ртом продолжала она, – оболочка с хрустом ломается. – Она закрыла глаза и проглотила. – М‑м‑м… Иисус сладчайший.

Реба поступила по инструкции: надкусила, вытекло, хрустнуло.

– Ух ты, как вкусно.

– Ну что, готова съесть их, как настоящий немец? – подмигнула Джейн, надрезала булочку сбоку, выковыряла мякиш, положила внутрь «воздушный поцелуй» и разрезала все это пополам. – Мы называем это Matschbrötchen – пирожки с грязью. – Они чокнулись половинками, как бокалами шампанского, и одновременно вгрызлись в теплые, вязкие булочки. Реба и не помнила, когда в последний раз ела такую подлинную еду.

 

На следующий день пекарня была переполнена. Серхио сидел где всегда. Две женщины болтали, угощаясь ломтиками вишневого кекса; трое их детей играли в куклы и машинки под соседним столиком. Старик в очереди щурился на названия сластей, а школьница в футболке с надписью «Латины делают это лучше» писала кому‑то эсэмэски.

– Мам, Реба пришла! – крикнула Джейн в кухню. – Ты вовремя, мама как раз ставит хлеб. Теперь у нее свободный час и она не отвертится. Жаль, не могу посидеть с вами, но, как видишь, у нас аншлаг.

– Нет проблем. Ничего особенно нового я не скажу, – ответила Реба.

Накануне вечером они с Джейн просидели три часа, хотя пекарня давно закрылась. Реба вернулась домой разомлевшая от смеха и сластей и даже не тосковала по Рики. Она наконец собралась с силами и до поздней ночи переписывала резюме для калифорнийских журналов. Когда улеглась, темнота показалась ей другом, а не врагом. Неужели другие люди всегда так живут? Если так, она им завидует.

– У вас есть шарики Моцарта? – спросил старик. – В Зальцбурге я попробовал вкуснейшие шарики Моцарта с фисташками. Вы, девушки, оттуда?

– Увы, – ответила Джейн, – мама из Германии, а не из Австрии. Мы не делаем Mozartkugel , но их наверняка можно заказать в Интернете.

– Ну ладно, тогда я, наверное, возьму брецель, – уступил он. – Но, девочки, вы поразмыслите над шариками Моцарта, в них большие деньги.

– Я передам главному пекарю. – Джейн ухватила щипцами брецель и отправила в бумажный пакет.

– Дан‑кэ‑шо‑ун, – проговорил мужчина на полпути к дверям.

Реба ухмыльнулась:

– Вот бы Моцарт порадовался, что он, оказывается, немец.

– Большинство не видит разницы. Я тебе говорю, мы, американцы, – это что‑то с чем‑то, – рассмеялась Джейн. – Я видела по телевизору девчонку, звезду эту, Келли, как ее там, – она не знала, что Франция – это страна. Ты прикинь! Да ее надо носом к глобусу приклеить.

Мисс «Латины делают это лучше» убрала телефон и повернулась к прилавку.

– Кто знает, что Германия находится в Европе, получают высший балл за старания. Помочь выбрать? – спросила Джейн у девочки.

– Хм, да, дайте, пожалуйста, сырный хлеб. – Она лопнула жвачный пузырь. – Пожалуйста, с собой.

– Запросто. – Джейн выхватила щипцы на манер револьвера.

Реба села за свободный столик напротив Серхио. Ее тянуло сказать «привет», но она так и сидела спиной к нему, избегая неловкого контакта.

– Снова к нам пожаловала. – Голос Элси раздался на всю пекарню. Даже детишки под столом прервали игру и глянули на Элси, а потом уж вернулись к своим куклам и машинкам.

Элси была в коричневой юбке с бахромой и яркой кобальтовой блузке с треугольным вырезом; волосы убраны назад, под полосатый платок. Ей идет кобальтовый, подумала Реба.

– Джейн сказала, ты приходила вчера. – Элси уселась. Влажные руки пахли цветочным мылом. – Я была у врача – ничего особенного.

– Шлеп‑скреб? – произнесла Реба, и щеки ее вспыхнули.

– Точно! – рассмеялась Элси.

Реба огляделась: дети и мамы их не слышат. Дамы болтали и жестикулировали, дети елозили на коленях по плитке.

– Но говорить ты пришла не про пироги, которые вы с Джейн сожрали? – Элси подняла бровь.

– Они были отличные, – улыбнулась Реба. – Я пришла за историей.

Срок сдачи уже прошел, и редактор ждала статью к утру, иначе к праздничному номеру не успеть. Реба сосредоточилась на этой задаче, даже о Рики на время позабыла. Нужна хоть одна звонкая цитата о Рождестве и Германии, что‑то вроде: «Рождество – замечательный праздник; есть много немецких традиций, которым мы следуем, где бы ни оказались». И все! Одна недвусмысленная цитата, в которой нет нацистов. Она взяла блокнот и ручку.

– В прошлый раз я не доделала свою работу, – объяснила она. – Не задала нужных вопросов. Хочу спросить про Рождество и как вы его отмечали.

Элси наклонила голову и сощурилась на Ребу. Мамочки рядом спорили, чем вызывается гиперактивность – синдромом дефицита внимания или кока‑колой с шоколадом. Реба занесла ручку.

– Честно говоря, я не помню, что мы делали до войны. Когда пришел фюрер, я была еще маленькая, а когда ушел, началась совсем другая Германия. Надо было заново придумывать и самих себя, и семью, и традиции. Все переменилось. Я же говорю, те годы были… болезненными. – Элси пожала плечами. – Даже счастье – пополам с болью. Так что, понимаешь, я не могу рассказывать, как мы праздновали с семьей и друзьями, без вранья.

Реба помотала головой:

– В смысле – без вранья?

– Если я буду говорить то, что ты хочешь услышать, это будет вранье. Ах, мы пели и танцевали, умца‑ца, чокались кружками с пивом, праздновали Рождество Христово, ждали, когда наши заснеженные альпийские домики посетит добрый Санта‑Клаус. Вы этого ждете?

Да, да, этого она и ждала. Реба пальцами сжала переносицу. Элси дернула плечом:

– Извини. Таких воспоминаний у меня нет.

– А какие есть? Расскажите мне правду, – взмолилась Реба.

Элси облизнула верхнюю губу.

– Я помню, – проговорила она, – Рождества, когда недоставало еды. Помню, как отцовская пекарня держалась на стакане сахара в неделю. Холодные Рождества. Можно было замерзнуть насмерть. Пьяных солдат в шерстяных мундирах. Грязные следы сапог на снегу. Родственников, которые не могут повидать друг друга, и секреты, совсем не волшебные, такие, что и Санта‑Клаус не поможет…

 

Двадцать один

 

Пекарня Шмидта

Гармиш, Германия

Людвигштрассе, 56

24 января 1945 года

– Просыпайся, Тобиас, просыпайся. – Элси легонько, но настойчиво постучала в стенку.

Тобиас отодвинул доску, выполз наружу, зевая, и растянулся во весь рост на полу. В тайнике хватало места, чтобы маленький мальчик помещался сидя и лежа, согнув ноги, но Элси понимала, как приятно вытянуться. Поэтому в безопасные минуты она выпускала Тобиаса в комнату.

Родители уехали в Штайнхёринг пять дней назад, и Элси этим пользовалась. Какое‑то время можно было не бояться каждого стука и скрипа. В воскресенье она так осмелела, что пристроила Тобиаса помогать ей в пекарне. Он на удивление умело делал брецели, скатывая и скручивая тесто именно так, как надо.

Пока Элси фыркала и шмыгала от утреннего холода, Тобиас влез в старые шерстяные чулки, доходившие ему до середины бедра. На голову он надел фетровый ночной колпак, как Элси в детстве на Масленицу. Виски с утра болели, но Элси улыбнулась.

– Пошли, малыш. – Она погладила его по колпаку. – Я уже растопила печь. Булочки кончились, вчерашних не осталось, так что придется печь свежие, а брецели на тебе.

Ей, младшей в семье, прежде не доводилось самой отвечать за всю пекарню. Теперь она одна на хозяйстве, смотрит за Тобиасом, и ей нравилось взрослеть и мудреть.

– Я знаю, что сейчас безбожно рано, но такова жизнь пекаря и его близких. – Она вздохнула. – Может, станешь поющим пекарем, когда вырастешь. – Она подмигнула ему. – Тебе будут платить вдвое больше – за сладкую булочку и за песенку.

Тобиас улыбнулся:

– Буду печь бабки с корицей.

– Отлично, – сказала Элси. – Великий Тобиас, пекарня «Поющая бабка». Это будет твой титул.

На вершине лестницы Элси проверила, скрывает ли ее тень Тобиаса. Каждую ночь она спускала шторы, но все равно боялась слежки гестапо. В кухне она придумала целую систему. Тобиас сидел на пекарском столе, под стол Элси поставила гигантский чугунный горшок для супов. Почуяв неладное, Элси свистела, и Тобиас прыгал в горшок и задвигал крышку. Помогал он ей только утром. За полчаса до открытия пекарни Тобиас возвращался в тайник и Элси накрепко запирала комнату.

По городу пошли слухи, что родители Элси уехали в Штайнхёринг с личным сопровождением. Никто не осмеливался спросить, что случилось. Слишком многие уже уехали из города в неизвестном направлении – удобнее не знать, куда и зачем. Люди, как обычно, покупали хлеб, не задавая лишних вопросов, несли его домой и уж там шептались вволю.

Элси стала закрывать пекарню на обед, чего папа никогда не делал. Никто не жаловался, что магазин закрыт с полудня до половины первого. В это время Элси сбивала поднявшийся дрожжевой хлеб и проведывала Тобиаса.

Хотя тот прятался у нее в комнате уже месяц, разговаривать они стали лишь в последние дни. Впервые он сказал ей несколько слов как‑то вечером, когда она предложила ему братвурст [50].

– Нам нельзя свинину, – сказал он и отвернулся от тарелки.

Но у Элси не было другого мяса. Ни баранины, ни говядины, ни курицы, ни рыбы. Зима и война. Он что, забыл, что он тут спрятан? Это вам не отель «Романтика». Кабы не Тобиасовы локоточки, Элси съела бы сосиску сама. Но они так выпирали из любой одежды. Кое‑где Тобиас чуть пополнел с Рождества, но в целом оставался очень тощ.

В последнюю неделю Тобиас стал похрипывать. Когда хрип прекращался, Элси пугалась, что холод наконец пробрался под тонкую кожицу и окончательно заморозил ребенка. Тобиасу надо окрепнуть, а разве окрепнешь на хлебе и зимних овощах? Она выросла рядом с евреями и понимала, как трудно ему согласиться, но ее раздражало, просто бесило, что даже сейчас, среди смерти и кровопролития, еврейские обычаи брали верх над его жизнью.

– Ешь. Бог учтет, в каком мы положении, – сказала она.

Он скрестил худые ручонки.

– Пожалуйста.

– Не могу.

Элси возмутилась и хотела уже затолкать мясо ему в рот, но заставлять его силой – нет, ни за что.

– Тобиас, если ты будешь есть одну репку, ты… – она потерла пульсирующие виски и посмотрела ему в лицо, – умрешь. А я не хочу, чтобы ты умер. Ты мой друг. Мне не все равно, что с тобой будет. Пожалуйста, съешь это. Хоть ради меня.

Тобиас сглотнул и прижал подбородок к груди.

Элси взяла вилкой кусочек сосиски.

– Пожалуйста.

Он прошептал молитву на иврите. Певуче, как Элси читала Фроста.

– Бог насытит меня, – сказал он.

Может, и насытит, подумала Элси, но человеческое тело – материя непрочная, оно готово предать наши искреннейшие стремления к бессмертию. Элси знала, что Бог прощает больше, чем религии, и любит сильнее законов. Еще бы Тобиаса убедить.

Он рассматривал разрезанную сосиску на тарелке.

– Мама однажды за обедом порезалась, нарезая мне эсик флейш [51], – сказал он. – Кровь пошла, остался шрам. Вот здесь, – он потер указательный палец. – Я стал ее жалеть, а она сказала, что отметины на нашей жизни – как ноты на странице. Они поют песню.

Элси положила вилку. Он впервые ей что‑то рассказал, и выходит, он не просто мальчик Тобиас – у него есть народ, мать. Йозеф рассказывал ей о родителях Тобиаса, но те были какими‑то призрачными. Как и Тобиас – до поры до времени.

– Где твоя семья? – спросила Элси.

Он пожал плечами:

– Где родители, не знаю. Сестра в лагере.

Она подумала о Гейзель, и в сердце кольнуло.

– Как зовут твою сестру?

– Циля.

– Старшая или младшая?

– Младшая. Ей пять лет, она любит голубые ленточки. Она плакала, когда их сняли.

– Кто снял?

– Солдаты. – Глаза стали как пыльные серебряные монеты. – Когда мы сошли с поезда. Сорвали с волос. Она плакала. Солдат ее ударил, и она упала на рельсы. – Его ладошки, как хрупкие птичьи гнезда, дрожали на коленях. – Я пытался пробиться к ней, хотел помочь. Толпа, крики, паровоз громко гудел. Она не слышала, как я зову.

– Тобиас, какой кошмар. – У Элси перехватило горло.

Он повернулся к ней, и его лицо немного смягчилось.

– Женщина отнесла ее в лагерь. Она там. Я один раз ее видел, когда пел. Она пришивает пуговицы. Но вообще‑то любит ленты. – Он тускло улыбнулся. – Когда‑нибудь я куплю ей новые.

Элси представила себе его сестру: кудрявые каштановые хвостики и голубые ленточки, как у них с Гейзель в детстве.

– Они ей обязательно понравятся. – Ей трудно было дышать. Она сглотнула. – У меня тоже есть сестра. Гейзель. Она старше меня, у нее трое детей.

Один – твоего возраста. Юлиус.

Глаза мальчика расширились от любопытства.

– Вы с ним похожи, – продолжала Элси. – Он тоже любит петь.

Тобиас посмотрел в сторону и охватил тонкими пальчиками бритую голову, на которой уже кое‑где пробивались темные пряди.

– Мне больше нельзя петь, – прошептал он. – Когда я пою, людям плохо.

Элси вспомнила, что говорил Йозеф: Тобиас пел для новоприбывших заключенных в лагере.

– Ты пел мне и спас меня, – напомнила она. Тобиас не поднял глаз.

Она взяла его ручонку в свою. Кожа у него была тонкая, как корочка хлеба.

– Когда‑нибудь ты споешь для большой толпы. Люди будут аплодировать тебе стоя и бросать розы к твоим ногам.

В свете ночника глаза Тобиаса вспыхнули кроткой надеждой.

– Обещаешь? – сказала Элси.

– Как я могу обещать, если не знаю, что будет? – Я в тебя верю. Все будет, как ты скажешь.

vikidalka.ru - 2015-2018 год. Все права принадлежат их авторам! Нарушение авторских прав | Нарушение персональных данных