Главная | Случайная
Обратная связь

ТОР 5 статей:

Методические подходы к анализу финансового состояния предприятия

Проблема периодизации русской литературы ХХ века. Краткая характеристика второй половины ХХ века

Ценовые и неценовые факторы

Характеристика шлифовальных кругов и ее маркировка

Служебные части речи. Предлог. Союз. Частицы

КАТЕГОРИИ:






Рецепты из немецкой пекарни элси шмидт радмори 17 страница




Он обозрел толпу:

– Они все – клиенты?

– Наверное. – Она развернула янтарную конфету и положила в рот. – Вроде хлеб – простая вещь, а столько значит для людей. Здорово.

Подошла светловолосая женщина:

– Здравствуйте, можно я к вам подсяду?

– Конечно, – ответила Реба.

Женщина вытащила из сумочки программу. Ритуальный зал великодушно напечатал дюжину программ по‑немецки, а остальные по‑английски. У их соседки был немецкий вариант.

– Вы – знакомая Элси? – спросил Рики, чтоб не молчать.

– Я ее племянница, Лилиан.

– Племянница? – Реба раскусила ириску и проглотила куски. – А я думала, Элси была единственным ребенком.

– Нет, – ответила Лилиан. Моя mutter – ее сестра Гейзель – погибла в войну. Тетя Элси была мне в каком‑то смысле вместо мамы.

– Вы приехали прямо из Германии? – спросил Рики.

– Нет, из Фич‑иты.

– Вичита, штат Канзас? – переспросила Реба. Она рассмеялась:

Ja , немецкая фройляйн в сердце Америки. Я приехала в США учиться в университете, работала над диссертацией о Программе Лебенсборн и встретила здесь мужа. Он преподает историю Германии. Я приехала в Америку благодаря тете Элси. Дедушка умер через девять месяцев после бабушки, наша пекарня перешла к Элси, но она сказала мне: продавай и приезжай учиться. Если бы не Элси, я бы не смогла приехать, не встретила бы мужа и не родила детей. Она помогла мне стать той, кто я есть.

– Понимаю, – сказала Реба.

Вошел пожилой мужчина с супругой. Они оглядели зал и двинулись к Лилиан.

– Простите, – сказал мужчина. – Я ищу мисс Радмори, дочь Элси. Это случайно не вы?

– К сожалению, нет, – ответила Лилиан.

– Это ее племянница, – объяснила Реба.

– Семейное сходство очень заметно.

В толпе мелькнуло лицо Джейн.

– Вон дочь Элси, – показала Реба, и пришедшие направились к ней.

Лилиан улыбнулась:

– Лучший комплимент для меня. – Она поднялась. – Простите. Пойду почтить память Элси.

– Конечно, – сказала Реба. – Рады были познакомиться. Элси и Джейн были мне как родные, а теперь и вы тоже. Мы обязательно еще встретимся.

Лилиан благодарно кивнула и отошла. Реба прильнула к плечу Рики и оглядела толпу. Люди смеялись и улыбались, говорили об Элси и вспоминали ее не просто как друга – как члена семьи.

– Я была на похоронах только раз, на папиных. Там все было по‑другому. Как в запертом чулане горящего дома. Здесь совсем не так. – Она пожала плечами. – Здесь… хорошо.

Рики взял ее за руку.

– Ей бы это понравилось. Она украшала жизнь людей.

Реба кивнула, вытащила из‑за пазухи цепочку и расстегнула замочек.

– Однажды Элси велела мне или надеть кольцо, или вернуть. – Она сняла кольцо с цепочки.

Рики поморщился и протянул руку, но Реба не отдала кольца.

– Она сразу меня раскусила. Просто мысли прочитала. – В горле встал комок. Она опустила голову. – Рики, я так ошиблась. Простишь ли ты меня, не знаю, но я очень хочу, чтобы ты простил. – Она торопилась признаться во всем, пока хватало смелости. – В Сан‑Франциско было ужасно. Я была так одинока, а потом этот чувак. Полный дебил, полнейший. – Она потрясла головой. – Но я не вернусь. Я точно знаю, чего хочу. Теперь я ясно вижу, куда идти.

Джейн свистнула.

– Народ, послушайте сюда! Маме бы не понравилось, что все стоят и рыдают над ее могилой, так что приглашаю всех в пекарню. Помянем маму как следует, с полным ртом еды! – Она рассмеялась, вытерла глаза и взяла урну с прахом Элси.

Зал быстро опустел. Рики и Реба остались одни.

– Я знаю, что это чересчур, но я хотела бы попробовать еще раз. – Реба, закусив губу, крутила кольцо в руках. – Первый раз прощается, второй раз запрещается, а на третий раз?..

Рики мягко забрал у нее кольцо.

– Я ушел с работы. – Он накрыл ее руку своей. – Все было ошибкой.

Легкие сжались – не вдохнуть. Реба понимала, что он может и не простить ее – что он оставил ее позади.

– Ошибкой, – повторила она, расправив плечи. Она не знала, что будет делать, если он ей откажет.

– Я тоже ясно вижу, куда идти, и понял, что хочу по‑другому. По‑честному. – Он сжал ее руку.

– О’кей. И… – Ее обдало жаром. – По‑честному – это как? Я понимаю, что, наверное, то, что я рассказала про Сан‑Франциско, – это кошмар. Но я тебя люблю и хочу быть с тобой. Если только ты сам хочешь. Если нет, тогда… – Голос дал петуха.

Пришлось замолчать, чтоб не заплакать.

Его взгляд смягчился.

– Я не имел в виду, что ты – ошибка. Я говорил о своей работе.

– Ох… – Реба внезапно обнаружила, что ломает руки. Она положила ладони на колени. – Прости. Я запуталась.

– Реба, мы оба совершили поступки, за которые нам стыдно. Ты наделала ошибок? Я тоже наделал. По моей вине страдают люди. Мне тяжело с этим жить.

Она понимала. Ее отец нес то же бремя. Но на этот раз она не станет делать вид, что все нормально. Они могут найти прощение вместе. От этой мысли на сердце стало легче.

– Ты не передумал жениться на мне? Потому что я хочу за тебя замуж, – решительно заявила она.

Он посмотрел ей в лицо, заправил ей за ухо волнистый локон и надел кольцо ей на палец.

– Если ты согласна выйти за безработного мексиканского иммигранта.

Просто камень с души. Реба прильнула к его груди, уткнувшись лицом в ямочку над ключицей и вдыхая знакомый аромат.

– Да, – прошептала она и прижалась еще крепче. – На сто процентов да.

Рики нежно развернул ее лицом к себе:

– У нас обоих все было непросто. У меня тоже. – Расскажи, – кивнула Реба.

Он достал из кармана потертую медную монетку.

– Мне ее дал Виктор, мексиканский мальчик. Он был из семьи, которую мы арестовали и депортировали в Хуарес. – Рики потер переносицу. – Его застрелили. Мы его застрелили. Он умер, потому что оказался не в том месте не в то время. Он умер, потому что жестокости кругом море, а на него всем было наплевать. И я ничего не сделал – плыл по течению.

И Рики рассказал, как все было. Рассказал то, чего не знали остальные, чего они не хотели знать. Он говорил, и пальцы Ребы сплетались с его пальцами. Белый бриллиант на кольце превращал белый свет в радугу на стене.

 

Сорок девять

 

Кладбище Св. Себастьяна

Гармиш, Германия

6 ноября 1967 года

Опавшие листья укрыли кладбище пестрым коричневым одеялом. Спящие могилы, ненадолго потревоженные ударами лопат и плачем горюющих, вновь обрели покой, опустели окрестности, и час за часом, дюйм за дюймом подрастал новый слой земли, а жизнь все спешила дальше и продолжает спешить.

На похоронах Элси взяла папу за руку. Их ладони, намозоленные скалками, встретились.

– Я тебя люблю, – прошептала она.

Он дрожащими руками обнял ее и поцеловал в висок.

– Элси, девочка моя. Прости меня.

Она только кивнула и расплакалась. Годы непрощения и раскаяния постепенно таяли в его объятиях.

– Мы с дедушкой пойдем домой, – сказала Лилиан после похорон, – а вы оставайтесь сколько хотите.

И Элси осталась, и пробыла на кладбище несколько часов; даже священник уже вернулся в храм погреть красные обветренные руки.

Колокол пробил пять. Солнце клонилось к закату, исчезая за кромкой Шварцвальда. Минут через сорок стемнеет, надо будет прощаться, а там и ночь пройдет, а завтра Элси сядет в самолет, облетит земной шар, и ее встретит улыбка дочери, поцелуй мужа, за завтрашним днем наступит послезавтрашний, а этот миг и все, что в нем, останется далеко позади.

И она все длила его, все перечитывала надпись на граните, запечатлевая ее в душе, стараясь почувствовать и пережить как должно. Луана Шмидт, любимая жена и мать, 1897–1967. Луана Шмидт, любимая жена и мать. Луана Шмидт, любимая. Луана Шмидт. Луана. Мамочка.

Скромная эпитафия. Маме бы понравилась. Но такая маленькая по сравнению с жизнью, о которой она повествовала. Весной вырастет трава, зацветут полевые цветы, не ведая, чья жизнь дала им силы расти. И те, кому суждено жить и умереть в будущие годы, не узнают, не почувствуют, что за бездны любви лежат у них под ногами.

Справа, вдалеке, могила Петера Абенда, на надгробии – гирлянда ягод остролиста. Ох, Петер , подумала Элси, как много ты пропустил .

Рядом с мамой – камень Гейзель. Папа согласился выгравировать ее имя, ни о чем не спрашивая и не требуя объяснений, и у Элси отлегло от сердца. ГЕЙЗЕЛЬ ШМИДТ, ЛЮБЯЩАЯ ДОЧЬ И СЕСТРА. Элси не обозначила дат: день смерти неизвестен, да и незачем напрасно ранить папу.

Элси сжала руки в перчатках. Смерть надо чтить как‑то иначе, заметнее. Мама, Гейзель, Фридхельм, Петер, рожденные и не рожденные. Они были любимы и заслуживали большего. Не просто имена на камне писать, а помнить их, праздновать; пусть бы небеса на мгновение открылись для всех, кто жил и умер.

Зяблик взлетел с дерева неподалеку, напевая «чиип, чиип, чиип». Бог справедлив и милосерден, сказала мама. Птичка взлетала все выше, и песенка таяла на ветру.

Длился желтоватый сумеречный свет. Могильные камни отбрасывали длинные тени. Пора уходить. Элси повернулась и увидела маленький камень поодаль от семейных надгробий. Она прочла имя и остановилась.

ЙОЗЕФ ХУБ. И ни дат, ни посвящений.

Элси подошла, сняла перчатки и погладила надпись. Йозеф. Она вздохнула. Он тоже заслуживал воспоминаний. Его жизнь сплелась с ее жизнью. У нее не было цветов, и она вынула голубую ленточку из волос и обвязала вокруг надгробия.

Она попыталась вспомнить Йозефа не в мундире эсэсовца, но она не знала этого человека, не знала его тайного бремени. Она помолилась за его душу: пусть он обретет любовь и прощение. Человека можно спасти и после смерти – она верила в это, потому что как же не верить?

 

Пятьдесят

 

Кладбище Пантеон‑сан‑Рафаэль

Хуарес, Мексика

2 ноября 2008 года

Реба придерживала шляпу; Рики вез ее засыпанными пеплом улицами Хуареса к кладбищу Пантеон‑сан‑Рафаэль. Она надела его стетсон и прикрепила к полям самые красные герани, какие смогла купить. El Día de Los Muertos .

Утренний туман поднимался над лачугами, от границы несло серой и медной плавкой американского завода «АСАРКО». Во дворе ветхого саманного домика горел костер из обломков досок, вокруг бегали собачки, за ними гонялись полуодетые дети. И до самого горизонта со дворов хижин, лепившихся к подножию песчаных гор, поднимались к небу столбы серого дыма.

– Это те самые костры на День поминовения? – спросила Реба.

Рики оглядел задымленное небо.

– Не‑а. Это жители Хуареса жгут мусор для обогрева.

Реба слышала об этом, но никогда не видела своими глазами. Мрачное утро, и праздник мрачный.

Минуя городские кварталы, они въехали в южные предместья, где простиралось кладбище. Ряд за рядом аккуратно нарезанные участки – как поля, распаханные к севу. Во рвах между надгробиями – семьи родственников, белые кресты, свечи, цветы и угощения. Ряды могил уходили далеко в бугристую пустыню. – Как их много, – прошептала Реба.

– Пришли побыть с родными, помянуть прошлое, – сказал Рики.

Но Реба имела в виду не живых, а мертвых. Пантеон‑сан‑Рафаэль открылся в 1995 году. Сравнительно новое кладбище, но в его священной земле уже лежали десятки тысяч людей.

Рики вел ее мимо плачущих людей и гробниц, мимо старушек пред образами Девы Марии, женщин помоложе, певших колыбельные, детей, украшавших плиты цветами. Они шли дальше, мимо свежих могил, туда, где курганы уже заметно осели, а их обитатели укоренились в земле.

Рики остановился у простого надгробия. Бето Чавес, 1933–1998. Наталия Чавес, 1936–1998. Всегда верные и преданные. Его родители. Реба обняла Рики за талию – чтоб подбодрить его, а не себя.

Она согласилась приехать, хотя не вполне понимала зачем. Но здесь, на могиле, ее саму удивила нежность к этим людям, которых она не знала. Она подумала о папином огромном надгробии из черного мрамора, сверкающем и зловещем, посреди ухоженного баптистского кладбища в Ричмонде. Она ненавидела это надгробие, боялась его, не хотела видеть мрачных друзей и родных, собравшихся посмотреть, как ее отец уходит во тьму. Тут все было иначе. Надгробия из песчаника ярко выбелены, солнце окружало их золотым ореолом, цветы и украшения превращали курганы в праздничное разноцветье.

Рики развернул радужное шерстяное ребозо и положил на могилу. Вынул из заднего кармана платок и смахнул песок с имен на плите.

– Мама, папа, – прошептал он, – это Реба. – И глянул на нее.

Реба встала коленями на ребозо и вынула из сумки свечу с витражом Мадонны и коробочку с домашними churros по рецепту Джейн – почти так Элси пекла свои крепели.

– Приятно познакомиться, – сказала Реба. – Я не очень хорошо пеку, но я старалась. Умею немного, получается не всегда, но эти удались лучше всего. – Она поставила коробку на могильную плиту и открыла, в воздухе повеяло корицей и жареным тестом. – Рики говорит, это ваши любимые.

Он улыбнулся и обнял ее. Они часок посидели рядом с надгробием, как на пикнике; Рики рассказывал истории о родителях, о детстве, о жизни. Солнце поднималось выше и выше, приходили новые люди с венками и гитарами, едой в корзинках, они смеялись, и кладбище полнилось песнями и вкусными запахами. Красивейший праздник из всех, что Ребе доводилось видеть: празднование смерти, торжество жизни. Может, ангелы и впрямь простирают крыла над ними. Ей нравилось так думать.

В полпервого дня они собрались в обратный путь, оставив свои дары и два цветка герани со шляпы Ребы. По дороге к машине Рики вдруг встал как вкопанный. Перед ними была могила ребенка: оранжевые бархатцы, потертый футбольный мяч, пластмассовый самолет, плюшевый полосатый тигр. Вчера был День невинных, день поминовения умерших детей. Рики выпустил руку Ребы. На белом деревянном кресте было нанесено по трафарету: «Виктор Гарсиа».

Тот самый мальчик, поняла Реба, и покрепче взяла Рики за руку. Она хотела, чтоб он знал: она с ним в радости и горе.

 

Несмотря на воскресный день, Джейн открыла пекарню с двух до пяти – для желающих почтить память Элси. Без четверти два Рики и Реба постучались в дверь. Джейн радостно отворила, колокольчик зазвенел.

– Маме понравится! – Она показала на герани на шляпе Ребы и впустила их. – Мы с Серхио не такие нарядные, но тоже на свой лад постарались.

У кассы остывал большой поднос булочек со скрещенными костями.

– Пекли всю ночь. – Она протянула булочку Рики: – Ты у нас будешь эксперт. Не церемонься. Скажи прямо, держат ли они марку.

Рики взял «хлеб мертвых» и покрутил в руках.

– Выглядят точно как мамины. – Откусил. – И на вкус такие же, – проговорил он с набитым ртом.

Реба подмигнула ему и погладила по спине. На могилу Виктора на кладбище Пантеон‑сан‑Рафаэль они наткнулись неожиданно. Рики признался, что хочет как‑то загладить вину перед семьей Гарсиа. Конечно, уже ничего не поправишь. Но, быть может, если вместе погоревать о потере, это будет целительно для всех. Реба тоже так думала. Теперь она понимала, что прошлое – пестрая мозаика правильных поступков и ошибок. Надо понимать и помнить свое место в этих событиях. Если пытаться забыть, убежать от своих страхов, сожалений и проступков, они догонят тебя и поглотят твою жизнь, как волк поглотил отцовскую жизнь. Реба сильнее отца, и она встретила людей, показавших ей, как прощать и быть прощенным. Хорошо, что она оказалась рядом с Рики на могиле Виктора. Он бы сделал для нее то же.

– Хорошо! – Джейн хлопнула в ладоши. – Этого я и добивалась.

Перед витриной со сластями устроили алтарь. В центре – фотография Элси и юной Джейн, поразительно похожая на черно‑белое фото на стене. С ней соседствовал портрет доктора Элберта Радмори в военном мундире. Вокруг разместились сахарные черепа, свечи, белая роза, письма, связанные шпагатом для выпечки, булавка с эдельвейсом, картинка с ковбоем, потрепанная книга и два имбирных пряничных сердечка.

– Сколько здесь всего, – сказала Реба.

– Все, что она любила. – Джейн тронула деревянную рамку отцовской фотографии. – Отец, конечно, и то, что я нашла в старой жестянке у мамы в шкафу. Булавка, реклама печеных бобов и письма – главным образом, от бабушки и Лилиан, но есть и другие.

Реба кивнула:

– Ну, пряники вопросов не вызывают. Коронное блюдо вашей семьи.

– Попробовала бы я их не испечь. Мама тогда восстала бы из мертвых и сняла с меня скальп, – улыбнулась Джейн.

– А это что? – Реба взяла книгу с оторванной обложкой и с трудом разобрала название на потрепанной странице. – «Воля мальчика». Фрост? Я читала в университете.

– Мне ее Лилиан отдала на похоронах, – объяснила Джейн. – Сказала, что с год назад какой‑то Тобиас Цукерманн прислал ее на имя Элси в пекарню Шмидта в Гармиш. Мамы, конечно, там не было. Новый владелец переслал книгу Лилиан, в Вичиту, – других адресов у него не было. Лилиан все хотела прислать нам, но не успела – мама умерла. Принесла книжку на похороны. И тут начинается самое прекрасное. Оказывается, вместе с книгой он прислал маме письмо. Этот человек – еврей, бывший узник Дахау. Выясняется, что мама и одна ее соседка спасли его от гестапо. Мама прятала его в стене спальни, а потом они как‑то переправили его из Германии. Ты представляешь? Мама мне ни слова не говорила. – Джейн опустила голову. – Наверное, она читала ему эти стихи. Он отметил свои любимые.

Реба открыла книгу на завернутом уголке. «Испытание существованием».

 

 

И храбро павшие в бою

Не смогут удивленья скрыть,

Узрев, что мужество в раю

Должно, как на земле, царить.

 

 

Она бережно прижала к груди ветхую книгу, ощущая тяжесть лет, надежд и страха, пропитавшую тонкие страницы.

– Тобиас написал, что уехал в Калифорнию, женился, обзавелся детьми. Даже назвал одну дочь в честь мамы. Все это есть в письме, – она показала на пачку, перевязанную шпагатом. – Я подумала, что, может быть, сегодня ей захочется проверить почту.

– Поразительно. – Реба не сводила с писем глаз. Ее пожирало любопытство.

– Потом можешь прочитать, если хочешь, – сказала Джейн. – Мама не обидится. Из этой истории сразу ясно, какая она была женщина. Единственная в своем роде.

– Это точно, – согласилась Реба.

– Джейн, Реба, – позвал Серхио. – Давайте выпьем?

– Да, праздничный тост! Неси выпивку, а мы принесем еду. – Джейн щелкнула щипцами.

Рики широко улыбнулся и вслед за Серхио ушел в кухню.

– Рики в хорошем настроении, – заметила Джейн. – Нашел себя в Службе гражданства и иммиграции, а?

Реба кивнула. Рики и впрямь там нравилось.

– Да, работа хорошая. Шурин Берта Мозли сейчас замдиректора. Они прямо‑таки ухватились за Рики – еще бы, столько проработал на заставе. А он и рад: теперь не вышибает людей из страны, а принимает. – Она потрогала мягкий книжный обрез. – За год столько всего изменилось. Иногда смотрю в зеркало и не верится, до чего все хорошо. Мы с Рики хотим съездить в гости к моим на День благодарения. Наконец‑то!

– Правильно, давно пора. – Джейн осторожно отклеила булку от подноса. – «Сан‑сити» не возражает? Ты вернулась‑то когда? Пять месяцев назад? – Она сложила «хлеб мертвых» на оловянную тарелку.

– У должности ответственного редактора есть плюсы. Не то чтобы совсем новая для меня работа. Скорее, новая шляпа на старой голове. К тому же я уезжаю всего на неделю. – Реба обмакнула палец в сахарную пудру на подносе, облизала. – Надолго уезжать не хочу. Рики строит планы всяких дальних путешествий, а мне бы домой поскорей, свить гнездо и начать настоящую жизнь.

– Да у тебя новая голова в старой шляпе, по‑моему. – Джейн одобрительно пощелкала щипцами. – Я тебя поняла, дорогуша. Ветер переменился. Я тоже перестала смотреть на самолеты и поезда. Наверное, когда ты счастлив на своем месте, не кажется, что хорошо только там, где нас нет. Может, там и правда ничего особенного. – Она с улыбкой пожала плечами. – Вы полетите или поедете?

– Поедем на машине. – Реба нарисовала в сахарной пудре США. – Вверх по нашему «полуострову», – она прошлась пальцами по подносу, – через Нэшвилл и в Вирджинию. – Она слизала сахар. – Я давно не была дома, хочу с родными кое о чем поговорить. Хочу, чтобы Рики был рядом. Важно, чтоб он знал обо мне всю правду. – Она подвинула поднос к Джейн. – Конечная остановка – Вирджиния‑Бич. Рики никогда не видел океана.

– Ему понравится, – подмигнула Джейн. – Каждая капелька. – Она пристроила на тарелку последнюю булочку и поставила все это на скатерть с черепами.

Серхио и Рики вернулись с бутылками пива «Битбургер». У алтаря Элси Рики вынул из кармана пенни – ту самую монетку, что дал ему Виктор. Положил ее к красно‑сине‑белому сахарному черепу. Реба села с рядом с Рики.

– Вроде все в сборе, – сказала Джейн и подняла бутылку. – За тебя, мама. И за всех, кто смотрит на нас с небес.

Огоньки свечей на алтаре плясали и вибрировали.

Реба отхлебнула пива. Оно было как свежее тесто в жаркой печи.

 

Пятьдесят один

 

Эскондидо, Калифорния

Иден‑Вэлли‑лейн, 124

8 мая 2007 года

 

Милая Элси,

Я много лет не мог себя заставить тебе написать. Сначала боялся навредить тебе и твоей семье. Но время шло, и, признаюсь, потом я не писал уже из эгоизма. Те последние дни в Германии слишком ярко запомнились мне. Иногда я просыпаюсь в темноте и мне кажется, что я – маленький мальчик и прячусь в стене твоей спальни. Мне слышатся выстрелы гестаповцев. Я до сих пор пугаюсь, когда лопается воздушный шарик, или бейсбольная бита ударяет по мячу, или трещит фейерверк, – это детские развлечения, а мое сердце застывает в груди, и я снова в Гармише и вновь молюсь о чуде. Но я вижу, как мои дети играют с моими внуками, как им улыбается моя жена, и понимаю, что это и есть то чудо, которое подарил мне Бог. И я говорю не только о том весеннем дне 1945 года. Нет, Господь заботится о нас обоих всю нашу жизнь. Кроме тяжелых воспоминаний у меня есть ты, Элси. Каждый раз, проходя мимо булочной, в кафе аэропорта, да и просто на свою кухню, где пахнет дочкиным печеньем, я замираю и с трудом сдерживаю слезы. То слезы не горя, а радости и благодарности. Я читаю биркат ха‑гомел – благодарственное славословие тебе, мой ангел‑хранитель. Ты мой первый настоящий, верный друг на пути к спасению. Ты была первой. Затем – фрау Раттельмюллер и Цукерманны.

Фрау умерла вскоре после прибытия в Люцерн, и я так и не узнал, дошли ли до тебя ее письма. В те последние дни войны было столько потерь – и живых, и мертвых. Я сбежал от гестаповцев, фрау Раттельмюллер спрятала меня под плащом, и мы переулками добрались до ее дома, где она быстро собралась, накормила меня хлебом, одела в брюки и шерстяное пальтишко и сказала, что я должен сойти за арийского ребенка. В тот же час мы вышли. Добирались то пешком, то на крестьянских телегах. Мы не спали до самой швейцарской границы, где друзья фрау встретили нас, сообщили радостные новости о безоговорочной капитуляции Германии и отправили в Цюрих. Война закончилась, но мы не осмеливались вернуться. Мы провели в Цюрихе два месяца.

В июле 1945 года Цукерманны решили перебраться в Соединенные Штаты, и я поехал с ними. Эта еврейская семья несколько тяжких лет пряталась на чердаке у фрау Раттельмюллер; их сын Йохан погиб в Дахау, там же, где мои родители и сестренка Циля. Мне было семь лет, и я думал, что моя жизнь кончена, но теперь я знаю, что тогда она только началась. В Америке Цукерманны стали мне новой семьей. Мы горевали о своих утратах и вместе радовались каждому вдоху. Я окончил школу, поступил в университет Сан‑Диего, стал профессором композиции, начал преподавать. Я дал тебе слово – и сдержал его. Я пел. Потом стал сочинять свои песни, оркестровать их.

Сегодня моя внучка Жаклин попросила меня написать песню для «Джонас Бразерс» [83]. Она играет их на синтезаторе. Я сказал, что они напоминают мне группу «Манкиз» [84]. Она недоверчиво посмотрела на меня и сказала: «Не знала, что в твое время, дедушка, водились поющие обезьяны». Я посмеялся – вот, оказывается, каким старым я кажусь нынешней поросли и как мало они знают о мировой истории. Но может, им лучше такими и оставаться – невинными, наивными. Может, нам стоит притупить зазубрины памяти, чтобы не уколоть ими юные сердца? Они, без сомнения, однажды и сами встретятся с трагедиями. Предупреждать ли наших детей, что мир бывает жесток, а люди – злы? Предупреждать затем, чтобы они заботились друг о друге, защищали друг друга, находили в себе сострадание? Я теперь много об этом думаю. А пока я думаю, Жаклин держит свой айпод как микрофон и поет мне какую‑то попсу. Я не могу сдержать улыбки. Молодежь способна сдвинуть с места даже такого старика, как я. Я сказал Жаклин, что лучше напишу песню для нее, а не для Джонасов. Вот уже пять лет я не сочиняю и не занимаюсь профессиональным преподаванием; я на пенсии, наслаждаюсь обществом своей жены, детей и внуков.

В 1970 году я женился на Келли, пианистке из Сан‑Диего, первый из наших четверых детей родился в 1971‑м. Дочь Элси, названная в твою честь, месяц назад родила мне восьмого внука. Он уже выказывает недюжинное чувство ритма: когда ему читают «Сказки Матушки Гусыни», сучит ножками и таращит глазенки. Его назвали Робертом в честь нашего любимого поэта. Эта книга шестьдесят лет простояла у меня на полке. Я читал ее, когда ты в последний раз постучалась в мой тайник. Я засунул ее под шнурок штанов, не зная, что произойдет. Книга жила со мной все эти годы, доказывая, что ты была реальным человеком, а не духом, родившимся в моей голове. Она очень успокаивала и вдохновляла меня.

Теперь, в годовщину окончания войны, я считаю, что пора вернуть книгу ее законному владельцу. Спасибо, Элси. Не сомневайся: ты спасла меня. Не сомневайся: ты сделала все и даже больше. Я не знаю, можно ли найти тебя в Гармише, в Германии, вообще в этом мире, но мне хочется думать, что, где бы ты ни была, ты услышишь мой голос.

С великой любовью и самой искренней благодарностью, Тобиас

 

Эпилог

 

Эль‑Пасо, Техас

Декабрь 2008

 

Реба,

В честь того, что вы с Рики наконец‑то назначили день свадьбы, посылаю тебе дюжину маминых рецептов. Шмидты хранили их и передавали из поколения в поколение, но, я думаю, мама разрешила бы мне с тобой поделиться. Вы с Рики уже практически семья. Ей бы понравилось, что ее наследство живет на вашей кухне.

Уверена, она улыбается на небесах, когда видит, что ты наконец сделала решительный шаг, а мне не терпится испечь самый огромный, самый сладкий свадебный торт, на какой я только способна!

Guten appetit!

Джейн

 

Рецепты из немецкой пекарни элси шмидт радмори

 

Хлеб для Ребы (без молока)

 

В честь мисс Ребы Адамс (которая вскоре станет миссис Ребой Адамс Чавес!).

1 чашка теплой воды

1 упаковка сухих дрожжей (быстрорастворимых)

3 столовые ложки сахара

1/2 чайной ложки соли

1 чайная ложка корицы

2 столовые ложки подсолнечного масла

3 чашки муки

3/4 чашки изюма

 

Высыпь дрожжи в теплую воду. В отдельной миске смешай сахар, соль, корицу и масло. Смешай с дрожжами, разведенными в воде. Вбей 280 грамм муки. Добавь изюм. Вмешай оставшуюся муку. Вымеси на присыпанной мукой доске, пока тесто не перестанет прилипать к рукам (минут 10).

Слепи тесто в колобок и положи в кастрюлю, смазанную маслом. Повращай колобок, чтобы он промаслился. Укрой полотенцем, поставь в теплое место и подожди, пока вырастет вдвое. Теперь снова сбей его и слепи батон. Положи на смазанный маслом противень. Снова укрой и оставь на 30 минут, затем 30 минут выпекай при температуре 200 °С, пока хлеб не покроется золотистой корочкой. Теперь можешь остудить и нарезать.

 

Примечание. Теперь, Реба, ты ешь молочное, так что предлагаю намазать теплый хлеб маслом. Тогда прямо ничего другого и не захочется!

 

vikidalka.ru - 2015-2018 год. Все права принадлежат их авторам! Нарушение авторских прав | Нарушение персональных данных