Главная | Случайная
Обратная связь

ТОР 5 статей:

Методические подходы к анализу финансового состояния предприятия

Проблема периодизации русской литературы ХХ века. Краткая характеристика второй половины ХХ века

Ценовые и неценовые факторы

Характеристика шлифовальных кругов и ее маркировка

Служебные части речи. Предлог. Союз. Частицы

КАТЕГОРИИ:






Рецепты из немецкой пекарни элси шмидт радмори 3 страница




– Конечно. Заодно принесу фотоаппарат. Журнал пришлет фотографа, но мне хотелось бы самой поснимать, если вы не возражаете.

– Запросто! Знаешь что, – Джейн залезла в витрину, – ты столько прождала, возьми что‑нибудь. Мама говорит, если с тобой есть штрудель, ты уже не одинока. – Она достала ломоть сочного штруделя с глазурью из творожного сыра.

– Спасибо, но мне нельзя, – мягко ответила Реба. – Я не ем молочных продуктов.

Джейн поставила штрудель на место.

– Бедняжка! Это не лечится?

Реба покачала головой:

– У меня нет непереносимости лактозы. Я могу есть молочное. Просто не хочу. В колледже я была в Обществе защиты прав животных. «Молоко – отстой» и тому подобное.

Джейн подняла брови:

– Молоко – отстой?

– Была у них такая кампания, – пояснила Реба.

– Ох. – Джейн сжала губы. – Ну ладно, тогда, может, лебкухен ? Мамино коронное блюдо. Это просто пряник на миндальном масле. Без сливочного. Семейный секрет, обещай не разглашать.

Джейн явно не отпустит ее с пустыми руками, и Реба согласилась.

– Обещаю.

 

Вечером Реба сидела одна за кухонным столом, отщипывая кусочки от пряника. Миндальные лепестки на нем складывались в цветы. Такой красивый пряник даже есть жалко, но день был долгий, и у Ребы не осталось никакой воли. Патока и сухая корица застревали в горле, и она налила себе стакан обезжиренного молока. На поверхности плавали пузырьки. Стакан стал жемчужно‑белым.

Не буду есть, сказала себе Реба, когда пришла домой, но пряник, конечно, не выкинула, а положила на кухонную стойку. Сладкий запах просочился из кухни на верхний этаж, где Реба расшифровывала свои записи в спальне. Наконец, когда солнце истаяло в пустыне и взошла осенняя луна, оранжевая, как ванильное печенье, Реба уступила своему одиночеству, спустилась и нашла утешение в сладком.

Надо бы оставить для Рики, но тогда он спросит, как прошел день, а у нее нет сил объяснять, почему она проболтала с Джейн целый час и ни слова не записала на диктофон. И он неизбежно поинтересуется, о чем они говорили, а открывать этот ящик Пандоры совсем не хочется. Но никак не выкинуть Джейн и пекарню из головы – и изо рта.

Реба обмакнула последний квадратик в молоко, сунула в рот, прожевала. С глаз долой – из сердца вон, хорошая поговорка? Она допила молоко и вымыла стакан, не оставляя следов.

Сначала это была просто маленькая ложь: притворяться, будто она не ест молочного. Теперь она врала уже так давно, что не могла остановиться.

Началось в колледже. Соседка Ребы, миниатюрная девочка Саша Роуз, дочь сингапурских экспатов, страстно обожала две вещи: веганство и искусство Италии. Саша не участвовала в ночных пирах с пиццей пепперони и куриными крылышками, где каждый лопал сколько влезет. Вместо этого Саша вкушала гладкие, как камешки, бобы эдамаме из изящной миски, грызла темно‑красный натуральный инжир и изучала Тициана с Боттичелли.

На первом курсе в день посещений из‑за океана прилетели Сашины родители. Мама, с проседью и британским произношением, была просто вылитая Саша.

– Как я по тебе скучала, моя лапушка, – проворковала она и так искренне и тепло прижала Сашу к себе, что у Ребы кольнуло в груди. Пришлось отвернуться.

Сашин папа, родом из Флориды, из Таллахасси, высокий и загорелый, веселый, заразительно улыбался. Его обаяние грело, как флоридское солнце. Саша и его бросилась обнимать, и Реба заметила, что миссис Роуз не обиделась и не заревновала, а, наоборот, просияла.

– Реба, пойдем с нами обедать! – предложил мистер Роуз и легонько приобнял ее за плечи. Ребу при этом так передернуло, что он добавил: – Если занята, мы не обидимся.

Нет, она не была занята, но ей стало неуютно, и она боялась, что за обедом это не пройдет.

– У меня в понедельник тест, – соврала она, и он догадался, что это ложь, – улыбка его смягчилась.

Мама Ребы и сестра Диди не приехали – были заняты. У мамы собрание Лиги[13], Диди готовилась к выпускным экзаменам. Приглашение было приятно Ребе, но при виде замечательных Сашиных родителей ее охватила тоска по родным – по маме, Диди, даже папе. Безнадежная тоска.

– Успехов в учебе, – сказал мистер Роуз. И удалился со своими женщинами под руку.

Закрывая за ними дверь, Реба глянула в зеркало и столь беспощадно сопоставила свое отражение с симпатичными Роузами, что тут же натянула на голову капюшон толстовки, бросилась на кровать и зарылась в одеяло, как мышь в нору.

Реба вечно депрессовала и комплексовала. Толстая там, где надо быть худой, плоскогрудая и слишком высокая, она не дружила с девчонками в классе – те были все как на подбор тусовщицы и чирлидеры, младшие сестрички друзей Диди. В шестнадцать, когда умер папа, Реба окончательно порвала с обществом и после школы торчала в кабинете журналистики над мирными газетными разворотами и безмолвными фотографиями.

В первом семестре Диди посоветовала ей чем‑нибудь заняться: йогой, танцами, плаванием, рисованием. Начать новую жизнь. Вместо танцев Реба отправилась на бокс: пара перчаток и спарринги с тренером. В кампусе все знали ее по фотографиям в «Дейли кавальер»: выпяченные губы (под ними капа), всклокоченные волосы под банданой; в перчатках, наготове. Как будто и не из тех Адамсов. Вот Диди была выдающейся дебютанткой: дочь ветерана Вьетнама, правнучка владельца одного из крупнейших сталелитейных заводов Ричмонда, розовощекая, улыбчивая, живая и остроумная. Диди уже училась на юрфаке. А Реба… Все кропала в блокнот и одевалась как парень. Мама и сестра, наверное, разочарованы.

И вот, по странному выверту ума, она решила подражать Саше, учиться у нее и, может, перенять ее изысканность. Первый шаг: стать веганом. Она узнала все о стиле жизни и диете. Оказалось, что правила суровы: веган не должен есть животных, точка. Реба решила, что дело защиты животных того стоит, но совсем уж никого не есть – это слишком. И она выбрала коров. Никакого йогурта и сыра, масла и говядины. Каждым несъеденным мороженым она спасет корову. Так она и поступала недели три.

Потом пришел День святого Валентина, и Саша напомнила ей, что ради производства шоколада у телят отнимают молоко матери. Саша с бойфрендом пошла в Общество защиты прав животных на веганский банкет «Вегги Виагра», а Реба осталась дома.

Тоска в тот вечер стала почти невыносимой. Она просто глодала Ребу изнутри. Голодный волк, как выражался папа. Днем, говорил он, этот волк крадется за ним, прячась в тени, а ночью ка‑ак выскочит – и все в клочки раздерет. Так он рассказывал девочкам, а глаза были мутные‑мутные. Потом нальет себе еще стаканчик, отхлебнет, улыбнется и скажет шутливо: только маме ни словечка. Они обещали не говорить, а сами скрещивали пальцы за спиной: тогда обещание не действует. Впрочем, мама все равно отмахивалась:

– Сказки про злого буку. Он много чего болтает, когда на него находит. Идите спать, девочки, доброй ночи.

После смерти отца, разбирая его бумаги, Реба нашла медицинскую карту. Оказывается, он годами лечился от тяжелой депрессии электросудорожной терапией и каждый четверг посещал психиатра в медицинском колледже Вирджинии. Доктор Генри Фридель отмечал, что еще «в преморбидном периоде» ее отец страдал от хронической тоски, тревоги, безнадежности; часто объедался, а затем надолго терял аппетит; его мучили бессонница, неспособность принимать решения, чувство вины, сильные перепады настроения и измененное чувство реальности. Читая этот список, Реба напряглась: полный список ее симптомов. Далее доктор Фридель замечал, что все эти давние симптомы были скрыты от армейской медкомиссии и в боевых условиях обострились.

Там же лежала стопка записей с отцовских психотерапевтических сессий. Когда Реба складывала их в коробку, один листочек скользнул на пол. Любопытство победило, и Реба прочла:

 

28 февраля 1985 года

В дополнение к предыдущим жалобам пациента и вышеупомянутому лечению, мистер Адамс продолжает страдать бессонницей из‑за ночных видений и флэшбэков, связанных с его участием во Вьетнамской войне. В разговоре он по‑прежнему вспоминает женщину и ее несовершеннолетнюю дочь из Сон‑Тинха, которых он, по его утверждению, изнасиловал под влиянием психотропных веществ, нелегально приобретенных у местных жителей. Мистер Адамс сообщает, что впоследствии наткнулся на черного волка, пожиравшего мертвые тела женщин. (Мне не удалось установить, существовал ли этот волк в реальности или, что вероятнее, олицетворяет подсознательную вину пациента.) Особенное внимание пациент обращает на эмблему своего батальона, вырезанную на обнаженных грудях жертв. Мистер Адамс не помнит, сам ли он так изуродовал трупы или это сделали его товарищи, а также сам ли он их убил. Так или иначе, этот эпизод остается главной темой наших бесед и подпитывает его тревогу, вину, резкие перепады настроения и, как следствие, страх одиночества. Пациент колеблется между рационализацией и самообвинением.

Сегодня мистер Адамс вновь подробно описал, как выполнял приказ атаковать деревушку и «зачистить» всех вьетконговцев. На вопрос о том, как он себя чувствовал, убивая гражданское население, женщин, детей и стариков, мистер Адамс ответил: «Нам говорили, что мы должны их прикончить. Мы выполняли приказ. Я старался быть хорошим солдатом. Я не хотел там быть. Я хотел быть дома со своей семьей». На вопрос о том, было ли ему приказано насиловать женщин, мистер Адамс отреагировал бурей эмоций и неуравновешенным поведением, затем попросил ввести ему анксиолитик внутримышечно. Сессия закончилась раньше времени. Я назначил ему лоразепам и запланировал дополнительную консультацию на вторник, 5 марта.

 

Реба вставила страничку обратно. Хотелось повернуть время вспять, поднять листок с пола не читая. Реба не желала знать секретов отца. Ей хватало и собственных грустных воспоминаний. Она упрятала папки подальше в коробку и заклеила крест‑накрест липкой лентой, понадеявшись, что запечатала прошлое и похоронила папиного волка навсегда.

Но в тот Валентинов день, одна в комнате, Реба услышала одинокий, унылый волчий вой, от которого ее пробрала дрожь, и кинулась в магазинчик кампуса, где все было залито светом, купила пинту молока и самую большую коробку вишен в шоколаде.

– Вот ему повезло, – заметил студент‑кассир.

Реба кивнула и улыбнулась:

– Ага.

Кассир вообразил, будто ей есть с кем поделиться, думала она дома, поедая вишни ряд за рядом. Молоко выпила прямо из упаковки. Сладкое, как всякий запретный плод.

Потом, когда остатки молока на упаковке начали киснуть в мусорном ведре, Саша спросила, что это за запах.

– Соевое молоко, – ответила Реба. – Наверное, бобы некачественные.

Саша взглянула на нее и пожала плечами:

– Я тоже однажды купила плохие. В следующий раз бери органические. Они всегда хорошего качества.

Вот так все и началось. Поначалу незаметно. Но прошло десять с лишним лет, а Реба продолжала врать. Ложь уже не помещалась в упаковку молока. Вранье прорастало, как плесень, там и сям и портило весь урожай.

Выдумать себе новую жизнь – простой способ стать другой, казалось Ребе. Забыть семью и детство: отца, то истерически взбалмошного, то унылого; запах виски у него изо рта во время вечерних молитв; и как она пряталась в чулане, уткнувшись в кружева на подолах воскресных платьев; и как папа лежал распростертый на полу с веревкой на побагровевшей шее; и вопль сирены, и мамины слезы, и злость над его могилой, потому что он выбрал легкий путь, оставил их одних; и угрызения за эту злость.

Она не хотела быть той Ребой. Стоит только выдумать другую историю, и ее семья станет идеальной, такой, какую мама всем показывала. Отец – герой Вьетнама, а не измученный страхом человек, что надевал улыбку, как цветной галстук, пока его не удушила петля.

Реба не понимала смысла маминых уверток. Если б мама честно призналась дочерям, что папа болен, может быть, они вместе смогли бы помочь ему, спасти от самоубийства. Может, втроем своей любовью удержали бы его. Но, ища виноватых, Реба всегда вспоминала рычание отца за стеной, вскрики матери, разбитые стаканы и запах оладушков с орехами пекан, которые мама обязательно пекла наутро после скандалов. Их аромат перебивал дух пролитого на пол виски. Стараясь порадовать маму, Реба и Диди съедали такую гору оладий, словно это был их последний завтрак. Мама притворялась по тем же причинам, что и Реба, – приятно верить лжи. Реба знала одно: мама любила папу, а от любви закрываешь глаза на что угодно. Мамина беспомощность Ребу ужасала.

Теперь Реба, уже взрослая, еще сильнее хотела сбежать из своей жизни. Иногда в аэропорту или на вокзале, среди людей, которых больше не встретишь, Реба делала вид, что она – не она, и, что больше всего пугало, сама верила своим фантазиям.

Однажды в поезде из Ричмонда в Вашингтон она разговорилась с неким предпринимателем. Наврала, что занимается конькобежным спортом, участвует в Олимпийских играх и едет на встречу с товарищами по команде. Бизнесмен заплатил за обед – приятно же пообедать со спортсменкой такого калибра. Когда они расстались, Ребу так замучила совесть, что даже живот заболел. Она выблевала стейк в унитаз и помолилась Богу о вменяемости, душевном здоровье, без раздвоения личности, психозов и маниакальных состояний, как у отца.

Решила переехать на запад, начать с чистого листа. Стать кем захочет. Стать собой. Но штука в том, что Реба не знала точно, кто она есть. Ее первый секс с Рики был не в ее характере, скорее, очередной попыткой сыграть роль – нахальной журналистки, которая прыгнула в постель после пары свиданий и заявила, что верит в любовь с первого взгляда. На деле она лишь хотела поверить. Надеялась, что если скажет о любви вслух, то это исцелит сердечную боль. Когда исцеления не произошло, она заподозрила, что любви маловато.

Вот почему она не носила кольцо. Если выйти замуж за Рики, придется сделать выбор: или вечно лгать – или предъявить настоящую себя и рискнуть потерять его. Жаль, что о прошлом нельзя умолчать. Прежде чем выходить замуж, ей нужно отделить правду от лжи.

Фары обшарили кухню, и через минуту входная дверь открылась.

– Реба? – позвал Рики.

– Я здесь.

Он вошел и включил свет.

– Что в темноте сидишь?

Свет обжег ей глаза.

– Я не в темноте. В плите свет горит.

– Ну почти в темноте. – Он выскреб из кармана мелочь и бумажки от жвачек и бросил в пустую вазу для фруктов на столе. – Смотри вампиром не стань. – Он поцеловал ее в макушку, снял форменную куртку и сел.

– Трудный день был? – Она заметила тени под глазами.

– Нашли семейку, жили в машине, на парковке у «Уолмарта». Печальная история. Завтра отправим обратно в Мексику. Младший совсем малыш. Сидел в грязных подгузниках бог знает сколько. – Он поскреб щеку. – Берет за живое. Отец просто искал место, где можно жить нормально.

Ребу ставили в тупик эти ежедневные истории о нелегальных иммигрантах. Она не понимала, кому тут сочувствовать. Рики раньше был на стороне США, но с недавних пор все больше симпатизировал мексиканцам. Реба не знала, чего он ждет от нее, и взгромоздилась на позиции защитника закона:

– Не надо себя винить. Сам же говоришь: есть правила, им надо подчиняться. А иначе будут последствия. – Она проглотила пропитанную молоком крошку теста, застрявшую в зубе, и сменила тему: – Есть будешь? Я заехала в «Рудис‑барбекю» после интервью. Если ты голодный, там кое‑что осталось.

– И как оно?

– В «Рудис»? – Об интервью говорить не хотелось. – Очень вкусная копченая индейка. – Она встала и подошла к холодильнику.

– Да нет, интервью твое, мисс Сан‑сити.

– Прекрасно. Но придется еще раз зайти. Так что насчет индейки? – Она достала с полки бумажный пакет.

– Я ел. А зачем еще раз? Она что, и при личной встрече трубку не снимает?

Реба пожала плечами:

– Надо выяснить все, что нужно для статьи. Но сейчас я хочу… – Она взяла его руку, положила себе на талию. – Перестать болтать. Я бол‑бол‑болтала целый день.

Реба умела сменить тему. Рики встал и прижал ее к себе:

– Как скажешь, босс.

Она вздохнула с облегчением и повела его наверх. Что‑что, а секс у них был искренний, и Реба надеялась, что Рики в нем чувствует всю правду целиком.

 

Пять

 

Партийный рождественский бал

Гармиш, Германия

Гернакерштрассе, 19

24 декабря 1944 года

Начался снег. Тысячи переливающихся снежных веретенец тускло кренились к земле. Элси прислонилась спиной к стене. Мохнатые хлопья падали на лицо. От холода в голове прояснилось, и Элси, хоть и мерзла, все стояла в тишине переулка и смотрела, как мир превращается в сказочный маскарад. Грязные улицы запорошило белым. Темные деревья окаймил иней. Машины под сугробами – точно сахарные холмики. Она любила первый снег. Он все менял.

Ветер задувал под платье, ноги коченели, по спине бегали мурашки. Она обхватила себя руками. Кольцо леденило палец. Она сняла его и потерла, согревая в ладонях. Красивое кольцо, подаренное хорошим человеком, важный момент – а она почти ничего не чувствует. Элси крутила и крутила кольцо: рубины и бриллианты, красное и белое. Вот было бы оно просто подарком на Рождество, как платье и шампанское.

Она хотела было снова надеть кольцо и тут заметила внутри царапину – нет, не царапину, слишком четкая и ровная. Элси поднесла кольцо к свету из окна и прочитала надпись. Посвящение, почти стертое: «Ани ле‑доди ве‑доди ли». Иврит.

Волна жара прошла по телу. Грудь покрылась испариной. Она знала, что гестапо конфискует еврейские ценности, но никогда не думала о том, куда они деваются. Они просто исчезали вместе с владельцами.

Снег пошел сильнее. Хлопья отяжелели и кололи кожу ледяными иголками. Ветер жалил глаза. Она сморгнула слезы и пригляделась к кольцу. Чье‑то обручальное кольцо. Ощущает ли неведомый палец его утрату?

Элси схватилась за накрытый одеялом деревянный ящик под балконом и вдыхала морозный воздух, пока сердце не успокоилось.

– Ты что здесь делаешь?

На заднем крыльце стоял Кремер.

Элси надела кольцо.

– Там такая жара. Мне, кажется, стало дурно от шампанского. Сейчас лучше. – Она потянулась к двери, но Кремер заступил дорогу.

– Посмотри на себя, ты трясешься. Сколько ты здесь проторчала? – Его жесткие пальцы поскребли ей плечо.

– Мне нужно внутрь, – сказала Элси.

– Кто‑то должен тебя согреть. – Она не успела отпрянуть: Кремер притянул ее к себе, под пальто. Изо рта у него воняло сосисками и красным вином.

– Майор Кремер, пожалуйста, не надо… – Элси попыталась освободить руки, но они закоченели и плохо слушались.

– Ты пахнешь как булочникова дочка. – Он склонился ближе. – А на вкус ты тоже булочникова дочка? – Он поцеловал ее в шею.

– Пусти! Хватит!

Кремер закрыл ей рот рукой.

– Цыц! – приказал он. – Ни звука мне, – прохрипел он прямо ей в ухо и расстегнул кобуру. – Если шпионка пытается соблазнить офицера, то за ее расстрел – награда. – Крепко держа ее одной рукой, другой он задрал ей юбку и облапал бедро.

– Грязная свинья! Не смей! – Она пнула его и вырвалась. – Я не шпионка! – Она плюнула ему в лицо.

Он влепил ей пощечину, так что она крутанулась на месте.

– Такая прелестная фройляйн и такая злая. – Он толкнул ее на ящик и заломил руки. – Не хочу делать больно. – Он нащупал пряжку ремня.

– Скотина! – закричала Элси. – Все расскажу Йозефу!

Кремер улыбнулся:

– Думаешь, он тебя захочет, когда узнает, что ты меня соблазнила? – Он задрал ей шифон и расстегнул штаны. – Да еще и в такую святую ночь?

– Пожалуйста… – Элси запаниковала. – Я никогда…

Он прижался к ней горячими, шершавыми бедрами; жесткая ткань мундира терлась о блестки шифона, царапая кожу.

– Кому они поверят? Распутной шлюхе или офицеру Третьего рейха?

– Умоляю вас! – завопила она.

Кремер еще сильнее скрутил ей руки и поудобнее утвердился на земле.

И вдруг что‑то пронзительно заверещало – сирена, что ли? Кремер выпустил Элси. Та упала. Грязные следы Кремера испещрило нежными снежинками. Дикий вопль продолжался.

Кремер застегнул штаны и вынул пистолет. Тыкал дулом туда‑сюда, пока не нашел источник звука – деревянный ящик. Кремер сдернул одеяло.

В ящике сидел еврейский мальчик, завернувшись в одеяло с головой, как рождественская статуэтка. Это он кричал.

– Тихо! – приказал Кремер и постучал железной рукоятью пистолета по доскам.

Голос мальчика не дрогнул.

– Дьявол жидовский. – Кремер взвел курок.

Элси поползла к двери и наткнулась на сапоги Йозефа.

– Элси! – Он поднял ее на ноги. – Что происходит?

Кремер вытянул руку. Блестящий ствол уперся мальчику в голову.

Элси ткнулась лицом в жесткое плечо Йозефа. – Гюнтер, убери пистолет! – рявкнул Йозеф. Мальчик замолчал.

– Он жид. Отвозить его в лагерь – только время зря терять. – Палец Кремера шевельнулся на спусковом крючке.

Йозеф выбил у него пистолет, и пуля унеслась в темный снегопад.

– Это не в твоих полномочиях, – прорычал Йозеф.

Элси никогда не видела Йозефа таким. Ее тело сотрясалось от его ярости.

Йозеф поднял пистолет с запорошенной земли и опустошил обойму. Пули беззвучно выпали в сугроб. Йозеф направил пистолет Кремеру в лоб. Все молчали. Мокрый шифон затвердел и ледяной паутиной примерз к телу Элси. Во рту был вкус железа. Она пощупала – на пальце осталась кровь. Губа разбита изнутри. Элси пососала ранку.

Одеяло свалилось с головы мальчика, открыв бледный череп и залитые слезами щеки. Подбородок у него дрожал. Элси вспомнила племянника Юлиуса, которого видела всего раз в жизни. Когда Юлиус родился, они приехали к Гейзель в Штайнхёринг. Юлиус лежал в колыбели и требовал молока. Такой маленький, такой хрупкий – и огромные слезы. Еврейский мальчик был похож на Юлиуса. И Элси так же захотелось взять его и покачать.

– Йозеф, дружище, – сказал Кремер.

Йозеф прижал дуло к его лбу.

– И вызовет она всех на свой суд, всех властителей, что ныне попирают справедливость и закон … – Он ткнул Кремера сильнее и заговорил мерно, гипнотически: – Тех, что ввергли народ в нищету и разруху, а сами посреди бедствий отчизны дорожат не общественным благом, но лишь своей персоной. – Он убрал пистолет.

Дуло оставило на лбу Кремера круглый след.

Йозеф овладел собой.

– Тебе пора понять, в чем наши цели.

Он подал разряженный пистолет Кремеру, прокашлялся и поправил складки мундира.

– Там уже десерт подали. – Йозеф взял Элси под руку и распахнул дверь; в переулке послышались веселые скрипочки. – Идем, Гюнтер.

Кремер послушно поплелся следом.

Мальчик в клетке молчал. Элси хотела обернуться через плечо, в последний раз его увидеть, но побоялась, что превратится в соляной столп.

 

Шесть

 

«Немецкая пекарня Элси»

Эль‑Пасо, Техас

Трейвуд‑драйв, 2032

10 ноября 2007 года

Всю неделю в пекарне кипела работа – выполняли пятничный свадебный заказ, так что Реба пришла в субботу, твердо намереваясь получить наконец и цитаты, и добавку пряников.

Звякнул колокольчик над дверью, и Джейн оторвалась от полки с горячими булками и караваями.

– Смотрите, кто пришел. Вот здорово! – Она обошла кассу и обняла Ребу.

Реба напряглась от неожиданности, но потом объятие Джейн ее расслабило. Медово‑сандаловый аромат духов напомнил Ребе летний пляж в детстве. Они с Диди целыми днями сосали сладкие стебельки цветов и строили замки в дюнах из плавника.

– Привет. – Реба качнулась назад на пятках, желая стряхнуть боль ностальгии.

С тех пор как Рики сделал ей предложение, она не ответила ни на один звонок Диди. Каждый раз, когда Диди звонила, Реба убеждала себя, что еще не время; она занята и не может говорить; перезвонит попозже – и не перезванивала. Шли недели, и постепенно столько всего успело случиться, что неясно, как звонить: за один разговор всего не расскажешь. Завтра письмо напишу, пообещала себе Реба.

– Занята? – спросила она Джейн.

– Ага. Девчонка одна замуж выходит за лесоруба в Крусесе. Знаем ее с пеленок. Мы печем прекрасные свадебные торты. – Джейн подмигнула. – Скажи, когда свадьба – соорудим тебе торт.

– Он зачерствеет, пока у меня руки дойдут, – сказала Реба.

– А мы помадки подбавим. Отлично герметизирует. Начинка остается легкой как перышко. Честно. Одна наша невеста хранила кусок торта в холодильнике до третьей годовщины – говорит, такой же вкусный, как в день свадьбы! Без дураков.

Реба рассмеялась, и этот звук ей понравился.

– Небось у них в ту ночь жутко болел живот.

– Может, и болел, зато легли не на голодный желудок. Мам! – крикнула Джейн в кухню. – Реба из «Сан‑сити» пришла брать интервью.

За столиком сидел мексиканец с тягучей шоколадной плетенкой и кофе со сливками.

– Это Серхио, – представила его Джейн. – Наш постоянный покупатель.

Серхио кивнул.

– Еще подсластить, мой сладкий?

– Боюсь, еще чуть‑чуть – и слипнется. – Он говорил с мелодичным испанским акцентом.

Реба почувствовала некий сквознячок, как зимой, когда ходишь по ковру в одних носках.

– Давно он здесь бывает? – спросила она Джейн, садясь.

– Хм‑м… Серхио, ты сколько уже ешь мои булочки?

– С тех пор, как ты считаешь мамины монетки. – Он обмакнул ломтик в кофе.

Джейн рассмеялась.

– Это была проверка, и он удачно выкрутился. Реба слегка поежилась.

– Мне девятнадцать было, – уточнила Джейн. – Помню, как он пришел впервые. По‑английски ни бельмеса, по‑немецки тем более. Ткнул пальцем в булочку, дал мне мелочь, причем половина в песо. – Она хлопнула себя по бедру.

– Как давно. Я только своих родных знаю так долго, – сказала Реба.

– Время летит незаметно. Ты молодая, еще увидишь. – Она перевела взгляд на Серхио, потом снова на Ребу. – Мама сейчас придет.

По дороге на кухню Джейн остановилась и протянула Серхио салфетку. Он не просил, но с улыбкой взял и вытер губы, испачканные в шоколаде.

Реба вынула блокнот, ручку, диктофон. Фотографии шестьдесят лет; какой‑то теперь стала та девочка?

Из кухни вышла Элси. Белоснежные волосы коротко подстрижены, на висках подняты коричневыми шпильками. Уютно округлые бедра, узкая талия, современные брюки цвета хаки и кремовая блуза с закатанными рукавами. В свои семьдесят девять она выглядела стильно и двигалась уверенно. Поставила на стол блюдце с двумя ломтиками коричного хлеба с изюмом.

– Привет, – она сунула Ребе ладонь, – я Элси Радмори.

Реба пожала ей руку:

– Реба Адамс.

Пожатие Элси было твердым, но теплым.

– Приятно познакомиться. Простите, что в прошлый раз не смогла с вами побеседовать. – Она говорила внятно, хоть и с твердыми окончаниями на немецкий лад.

Элси села и подвинула блюдце к Ребе:

– Джейн говорит, вы не едите молочного, так что это без молока. Угощайтесь.

Реба решила не портить знакомство.

– Спасибо. – Взяла кусок. – Да, очень вкусно, – произнесла она с набитым ртом. На этот раз не соврала.

Гут , – одобрила Элси, тоже отломила хлеба и сунула в рот. – Значит, вы хотите поговорить со мной о старости.

Реба поспешно сглотнула, слегка поперхнувшись.

– Нет‑нет. Я пишу рождественскую историю. – Она собралась с духом. – О том, как разные люди в нашем городе празднуют Рождество.

– Немцы празднуют, как и все прочие. В сочельник мы едим и пьем. На Рождество снова пьем и едим. Как мексиканцы и американцы. – Элси с вызовом подняла бровь.

Реба постучала ручкой по блокноту. Такое не процитируешь. По крайней мере, в статье, которую она собиралась написать.

– Вы не против, я включу диктофон? – Она положила палец на кнопку.

Элси пожала плечами:

– Если обещаете, что не будете вывешивать в Интернете. Я хоть и старая, но сразу поняла, что там за конюшня. Сплошные сиськи голые и мат. Я искала нежные пышки, а на экране появилось такое…

Реба закашлялась.

– Сколько живу, никогда не видела подобного.

– Мам, – сказала Джейн из‑за стойки, – Ребе про это неинтересно.

– Не говоря уж о том, что вывалилось на меня, когда я ввела «желе шоколадное в рулетиках».

Реба прикрылась блокнотом, пряча улыбку.

– Мама!

– Я просто рассказываю миссус Адамс, что я такого не потерплю.

Реба прокашлялась.

– Обещаю. Никакого Интернета. И называйте меня, пожалуйста, просто Реба.

Она нажала кнопку записи. Настало время получать ответы.

– Значит, вы из Гармиша, так? Джейн рассказала мне кое‑что об этой фотографии. Это сочельник. Элси отломила кусок от хлебца с изюмом.

– Старая. И как только не выцвела совсем. Может, оно бы и к лучшему. Сто лет уже прошло.

Вскоре я уехала из Германии.

– Вы там бывали с тех пор? Не скучали по дому? Элси не отвела взгляда.

– Люди часто скучают по тому, чего нет, что было и прошло. Где бы я ни была, я скучаю по дому, потому что его больше нет.

vikidalka.ru - 2015-2018 год. Все права принадлежат их авторам! Нарушение авторских прав | Нарушение персональных данных