![]() ТОР 5 статей: Методические подходы к анализу финансового состояния предприятия Проблема периодизации русской литературы ХХ века. Краткая характеристика второй половины ХХ века Характеристика шлифовальных кругов и ее маркировка Служебные части речи. Предлог. Союз. Частицы КАТЕГОРИИ:
|
Часть первая. Преддверие к видению. 9 страницаЭто утверждение произвело на меня глубокое впечатление. Мысль о том, что другого пути нет, уже приходила мне в голову и раньше. Я никогда никому о ней не говорил, но дон Хуан сформулировал ее очень точно. После очень долгой паузы я спросил: – Дон Хуан, чего я добился вчера? – Ты встал, когда захотел встать. – Но я не знаю, как это вышло. – На отработку этого приема требуется время. Но важно, что ты в принципе знаешь, как это делается. – Так ведь я же не знаю. В том-то и дело, что не знаю. – Конечно же, ты знаешь это. – Дон Хуан, я уверяю тебя, я клянусь тебе… Он не дал мне договорить, он просто встал и ушел. Потом мы еще раз вернулись к разговору о страже другого мира. – Если я верю в то, что испытанное мной – реальность, то я должен признать, что страж – это гигантское чудище, способное причинить невероятную физическую боль, – сказал я, – и если я верю, что усилием воли действительно можно переноситься на громадные расстояния, то логично было бы заключить, что усилием воли я могу заставить чудовище исчезнуть. Правильно? – Не совсем. Ты не можешь волей заставить стража исчезнуть. Однако, твоя воля может удержать его от причинения тебе вреда. Как только ты совершишь это – дорога открыта. Ты действительно сможешь миновать его, и он не сможет ничего, даже беззвучно кружиться вокруг тебя. – И каким образом я могу этого добиться? – Ты сам прекрасно знаешь, каким. Задержка лишь за тренировкой. Я сказал, что вечно у нас с ним возникает путаница из-за различного восприятия мира. По-моему, знать что-либо – значит в полной мере осознавать, что делаешь, и быть в состоянии сознательно повторить. В данном случае я не только не отдавал себе отчета в том, что делал под действием дыма, но и не смог бы повторить сделанного мной, даже если бы от этого зависела моя жизнь. Дон Хуан пытливо посмотрел на меня. Сказанное мной, казалось, изумило его. Он изобразил удивление, даже снял шляпу и потер виски – характерный жест, который он использовал, когда притворялся, что сбит с толку. – Зато ты точно знаешь, как говорить и ничего не сказать, правда? – сказал он, смеясь. Я предупреждал тебя, что стать человеком знания можно только имея несгибаемое намерение. Но пока что, похоже, у тебя есть только несгибаемое намерение запутывать себя загадками. Ты настаиваешь на объяснении всего, словно весь мир состоит из вещей и явлений, поддающихся объяснению. Ты столкнулся со стражем и с проблемой движения путем использования воли. Неужели тебе никогда не приходило в голову, что лишь очень немногое в мире может быть объяснено тем способом, к которому ты привык? Когда я заявляю, что страж действительно стоит на твоем пути и что он способен вышибить из тебя дух, то я знаю, о чем говорю. Когда я говорю, что возможно двигаться при помощи своей воли, я тоже знаю, что имею в виду. Я хотел очень постепенно, шаг за шагом научить тебя как двигаться, но потом понял, что ты сам знаешь, как делать это, хотя и утверждаешь, что не имеешь об этом понятия. – Но я действительно не знаю! – возразил я. – Ты знаешь, ты глупец, – сказал он жестко, а потом улыбнулся. – У нас тут как-то мальчика по имени Хулио посадили на уборочный комбайн. Оказалось, что он знает, как управлять машиной, хотя никогда раньше этого не делал. – Я понимаю, что ты хочешь сказать, дон Хуан. Однако чувствую, что не смогу повторить того, что сделал, потому что не уверен в том, что именно делал. – Маг шарлатан пытается объяснить все в мире с помощью объяснений, в которых сам не уверен, и все становится колдовством. Но ты – не лучше. Ты тоже хочешь объяснить все своим способом, и так же не уверен в своих объяснениях. Глава 8 Неожиданно дон Хуан спросил, не собираюсь ли я в выходные дни уехать домой. Я ответил, что думаю ехать в понедельник утром. Мы сидели под рамадой его дома. Была суббота, 18 января 1969 года, время близилось к полудню. Мы отдыхали после долгой прогулки по окрестным холмам. Дон Хуан встал и вошел в дом. Через несколько секунд он позвал меня. Когда я вошел, он сидел на полу посреди комнаты, а моя циновка лежала перед ним. Он усадил меня и, не говоря ни слова, достал сверток с трубкой, развернул тряпку, вытащил трубку из чехла, набил ее и раскурил. Он даже сам принес для этого в комнату глиняное блюдце с углями. Дон Хуан не спрашивал, хочу ли я курить, просто вручил мне трубку и велел приступать. Я не колебался. Он очень точно вычислял мое настроение, заметив, наверное, что интерес к стражу не дает мне покоя. Меня не нужно было упрашивать, я нетерпеливо выкурил всю трубку разом. Последовательность моих реакций была в основном такой же, как раньше. Дон Хуан вел себя, как прежде. Правда, в этот раз он не стал меня трогать, а только напомнил, что правую руку следует положить перед собой. Чтобы мне удобнее было на нее опираться, он посоветовал сжать кисть в кулак. Я сжал правую руку в кулак, так как обнаружил, что таким образом лежать легче, чем опираясь на раскрытую ладонь. Очень хотелось спать, на какое-то время стало тепло, а потом все ощущения исчезли. Дон Хуан улегся на пол напротив меня, подперев голову правой рукой. Все шло очень тихо и мирно, тактильная чувствительность исчезла, меня охватило умиротворение. – Как хорошо! – сказал я. Дон Хуан вскочил: – Не смей начинать с этой чепухи! Прекрати болтать. Ты потратишь на это всю свою энергию, и страж прихлопнет тебя, как ты прихлопнул бы мошку. Ему, видимо, показалось, что он сказал что-то смешное, потому что он засмеялся, но смех внезапно прекратился. – Не болтай, прошу тебя, не болтай, – сказал он очень серьезно. – Да вроде и не собирался болтать, – сказал я. Причем я действительно не хотел этого говорить. Я увидел, как дон Хуан уходит в заднюю часть дома. Через мгновение на циновку передо мной села мошка. Это наполнило меня такой тревогой, какой я раньше никогда не испытывал. Это была странная смесь воодушевления, страдания и страха. Я осознавал, что вот-вот стану свидетелем трансцендентального явления – увижу мошку, охраняющую вход в другой мир. Мысль была настолько нелепой, что я едва не рассмеялся вслух, но потом понял, что из-за приподнятого настроения отвлекаюсь и могу пропустить момент перехода, который интересовал меня больше всего. В прошлый раз я сначала левым глазом смотрел на мошку, а потом сразу почувствовал, что стою и созерцаю стража. Но как именно осуществился переход, я не осознал. Я наблюдал за тем, как мошка ползает по циновке, и тут до меня вдруг дошло – я смотрю на нее обоими глазами. Вот она подползла совсем близко, и, в конце концов, наступил момент, когда она ушла из поля зрения правого глаза. Я больше не видел ее обоими глазами, поэтому «перебросил» сосредоточение целиком на то, что видел левым, который находился почти на уровне поверхности циновки. В момент этого изменения фокусировки я почувствовал, что тело поднимается в вертикальное положение, и оказался лицом к лицу с гигантским животным. Оно было глянцево-черным. Спереди его тело было усеяно длинными черными коварно отточенными волосами, вернее, это были даже не волосы, а скорее – иглы, торчащие из трещин гладкой сверкающей чешуи. Росли они как бы пучками. У чудовища были крылья, широкие и короткие по сравнению с длиной его туловища – толстого, массивною и округлого. Между двумя выпуклыми глазами торчало рыло. На этот раз монстр чем-то напоминал крокодила. У него были длинные уши, а может, рога, и, так же, как и в прошлый раз, с его рыла все время что-то текло. Я напрягся, чтобы как следует зафиксировать взгляд на страже, и почувствовал, что не могу смотреть на него так, как обычно смотрю на предметы. Странно подумать, но, созерцая стража, я ощущал, что каждая часть этого существа живет как бы независимой жизнью, вернее, является живой сама по себе, как, например, глаза человека. Я впервые в жизни осознал, что глаза – это единственное в человеческом теле, что могло показать мне – жив человек или нет. С другой стороны, я бы сказал, что страж состоял из «миллионов глаз». Я подумал, что это – замечательная находка. До этого я пытался проводить какие-то частные параллели, основанные на принципе подобия, пытаясь отыскать и описать «искажения», в результате которых мошка представала в виде гигантского зверя. Я думал, что достаточно близким было бы сравнение «как насекомое под микроскопом». Но в действительности дело обстояло иначе. Созерцание стража было действием намного более замысловатым и сложным, чем разглядывание насекомого сквозь микроскоп. Страж начал кружиться передо мной. В какое-то мгновение монстр остановился. Я почувствовал, что он меня изучает. Внимание мое привлек тот факт, что он был совершенно безмолвным. Страж танцевал в абсолютной тишине. Весь его ужас был во внешнем виде – выпуклые глаза, грозная пасть, коварные, острые как иглы волосы, брызги и сопли, летевшие вовсе стороны с его рыла, и, конечно, его немыслимые размеры. Он был совсем рядом. Я смотрел, как он без единого звука вибрирует крыльями, скользя над землей подобно огромному фантастическому конькобежцу. Глядя на это кошмарное создание, я вдруг почувствовал что-то вроде ликования. Мне показалось, что я разгадал тайну победы над стражем. Я думал, что он – лишь картинка, немое изображение на экране, он не в состоянии ничего мне сделать и лишь выглядит устрашающе. Тем временем страж остановился рылом ко мне, а потом, взмахнув крыльями, повернулся задом. Его спина была похожа на цветной блестящий панцирь, она сверкала и переливалась, но оттенок раздражал меня – это был мой самый нелюбимый цвет. Страж еще немного постоял, демонстрируя мне свой зад, а потом взмахнул крыльями и рванул куда-то вдаль, скрывшись из виду. Я остался в одиночестве перед странной дилеммой, искренне веря, что одолел-таки стража пониманием того, что он был не монстром, но лишь изображением ярости. Возможно, что эта вера основывалась на утверждении дона Хуана о моем знании, в котором я не хотел себе признаваться. Как бы то ни было, а страж ретировался, путь был свободен. Но я не знал, как быть дальше. Дон Хуан ничего не говорил мне о том, что делать в подобной ситуации. Я попытался осмотрелся, но не смог шевельнуться. Однако все, что происходило в ставосьмидесятиградусном секторе передо мной, я видел довольно хорошо. Далеко впереди была размытая линия горизонта, а все до нее заполнял какой-то бледно-желтый то ли дым, то ли туман. Пространство вокруг было равномерно окрашено в лимонный оттенок. Впечатление было таким, словно я стою на бескрайней равнине, по которой стелятся испарения серы. Вдруг точкой на горизонте снова объявился страж. Он сделал большой круг и застыл передо мной, разинув беззубую пасть, похожую на огромную пещеру. Потом затряс крыльями и ринулся на меня, как разъяренный бык, и огромные крылья замелькали перед моими глазами. Я заорал от боли и взлетел, вернее, почувствовал, что выбросил себя вверх и лечу куда-то за стража, за желтоватую равнину, в другой мир – мир людей, а потом обнаружил, что стою посреди комнаты в доме дона Хуана. 19 января 1969 – Я, честное слово, думал, что одолел стража, – сказал я дону Хуану. – Ты, должно быть, шутишь. Со вчерашнего дня дон Хуан не произнес ни слова. Впрочем, я против этого не возражал. Я пребывал в некой задумчивости и снова чувствовал, что начну видеть, если буду смотреть с определенным намерением, хотя ничего специфического или неординарного так и не заметил. Тем не менее, молчание великолепно расслабило меня. Дон Хуан попросил меня последовательно пересказать ему содержание моего опыта. В особенности его заинтересовал цвет на спине стража. Когда я закончил рассказ, он вздохнул с, казалось, обеспокоенным видом. – Тебе крупно повезло – цвет был у него на заду, – очень серьезно сказал он, – Если бы он оказался на передней части туловища или, что еще хуже, на голове стража, тебя бы уже не было в живых. Ты больше никогда не должен пытаться увидеть стража. Не с твоим характером пересекать эту равнину, хотя я и был уверен, что ты пройдешь через нее. Но не будем об этом; это была лишь одна из множества дорог. В тоне дона Хуана чувствовалось что-то непривычное – какая-то тяжесть. – Что произойдет, если я снова попытаюсь увидеть стража? – Он тебя утащит. Возьмет в пасть, занесет куда-нибудь на ту равнину и бросит там навсегда. Совершенно очевидно, что страж знал, что это не в твоем характере, и потому предупредил, чтобы ты не совался. – Как ты думаешь, откуда он мог об этом знать? Дон Хуан устремил на меня долгий пристальный взгляд. Он попытался было что-то сказать, но передумал, видимо, не подобрав подходящих слов. – Я всегда попадаюсь на удочку твоих вопросов, – с улыбкой сказал он. – Ты ведь спросил не подумав, правда? Я возразил, сказав, что удивлен тем, что стражу известен мой характер. – И ты ведь даже одного слова не сказал стражу о своем характере, не так ли? – сказал дон Хуан со странным блеском в глазах. Тон его был настолько комически серьезен, что мы оба захохотали. Однако потом он объяснил, что страж, будучи хранителем и наблюдателем другого мира, владеет многими тайнами, знать которые имеет право брухо и которыми страж может с ним поделиться. – Для брухо это один из способов научиться видеть, – сказал дон Хуан. – Однако тебе он не подходит, поэтому нет смысла о нем говорить. – Курение – единственный способ увидеть стража? – спросил я. – Нет, можно и без этого. Многие умеют вызывать стража просто так. Но я предпочитаю использовать дым, потому что с ним эффективнее и безопаснее. Тот, кто пытается встретиться со стражем без помощи дыма, имеет шанс не убраться вовремя с его пути. Ты, например, получил предупреждение – страж повернулся к тебе задом и показал враждебный цвет. Потом он ушел, а когда вернулся, то обнаружил, что ты все еще не убрался. Тогда он на тебя напал. Но ты был готов и прыгнул. Дымок обеспечил тебя необходимой защитой. Если бы ты подался в тот мир, не заручившись поддержкой дымка, тебе не удалось бы вырваться из хватки стража. – Почему? – Твои движения были бы слишком медленными. В том мире, чтобы выжить, нужно двигаться с быстротой молнии. Я совершил ошибку, уйдя из комнаты, но нужно было, чтобы ты перестал болтать. У тебя язык без костей, и ты болтаешь даже когда не хочешь. Оставшись в комнате, я вовремя приподнял бы тебе голову. Но ты вскочил сам, и это даже лучше. Но, я думаю, больше рисковать мы не будем: со стражем шутки плохи.
Глава 9 Три месяца дон Хуан упорно избегал разговоров о страже. За это время я побывал у него четыре раза. Каждый раз он давал мне какие-нибудь поручения, а когда я все выполнял, попросту отправлял домой. 24 апреля 1969 года, в четвертый приезд, мне наконец-то удалось поговорить с ним. Пообедав, мы сели возле очага, и я сказал, что он сбивает меня с толку: ведь я готов учиться, а он вроде и видеть меня не желает. Мне пришлось наступать себе на горло, чтобы преодолеть отвращение к его курительной смеси, и я чувствовал, что, по его словам, времени слишком мало. Дон Хуан спокойно выслушал мои жалобы. – Ты слишком слаб, – сказал он, – Когда нужно выждать, ты торопишься, а когда нужно спешить – чего-то ждешь. Ты слишком много думаешь. Теперь ты думаешь, что нельзя терять время. Недавно ты думал, что больше никогда не будешь курить. Твоя жизнь – сплошное разгильдяйство, ты недостаточно собран, чтобы вновь встретиться с дымком. Я отвечаю за тебя и не хочу, чтобы ты умер, как проклятый дурак. Я смутился. – Что делать, дон Хуан? Я испытываю сильное нетерпение. – Живи как воин! Я уже говорил тебе, что воин принимает ответственность за все свои действия, даже за самые пустяковые. Ты действуешь, исходя из своих мыслей, а это неправильно. Ты потерпел неудачу со стражем из-за своих мыслей. – Как я потерпел неудачу, дон Хуан? – Ты думаешь обо всем. Ты думал о страже, и поэтому не смог одолеть его. В первую очередь ты должен жить как воин. Полагаю, ты понимаешь это очень хорошо. Я хотел вставить что-нибудь в свою защиту, но он сделал мне знак молчать. – Твоя жизнь довольно плотна, – продолжал он. – В сущности, твоя жизнь плотнее, чем жизнь Паблито и Нестора – учеников Хенаро, и все же они видят, а ты нет. Твоя жизнь плотнее, чем у Элихио, а он, вероятно, увидит раньше тебя. Это сбивает меня с толку. Даже Хенаро не может смириться с этим. Ты честно выполнил все то, что я говорил тебе делать. И все, чему мой бенефактор научил меня на первой ступени обучения, я передал тебе. Правило верно, шаги не могут быть изменены. Ты сделал все, что нужно было сделать, и все же ты не видишь. Но тем, кто видит, подобно Хенаро, кажется все же, что ты видишь. Я полагаюсь на это и оказываюсь в дураках. Ты всегда обманываешь мои ожидания и ведешь себя как идиот, который не видит, что, в твоем случае, конечно же, так и есть. Слова дона Хуана причинили мне глубокую боль. Не знаю почему, но я был близок к слезам. Я начал рассказывать ему о своем детстве, и волна жалости к самому себе охватила меня. Дон Хуан пристально взглянул на меня и отвел глаза. Это был пронизывающий взгляд. Я почувствовал, что он захватил меня своими глазами. Было такое чувство, что два пальца мягко сжали меня, и я ощутил странное возбуждение, почесывание, приятное отчаяние в области солнечного сплетения. Я стал сознавать свою брюшную полость, ощущая там жар. Я не мог больше говорить связно и забормотал, а затем умолк. – Возможно, что это – обещание, – сказал дон Хуан после долгой паузы. – Извини, я не понял. – Обещание, которое ты дал давным-давно. – Какое обещание? – Постарайся сказать мне сам. Ты помнишь это? – Нет. – Однажды ты обещал что-то очень важное. Я думаю, что, возможно, это обещание удерживает тебя от видения. – Не понимаю, о чем ты говоришь. – Я говорю о данном тобой обещании! Ты должен помнить это. – Если ты знаешь, что это за обещание, то скажи мне, дон Хуан! – Нет. Не будет никакой пользы сказать тебе это. – Было ли это обещанием, которое я дал себе? Я подумал, что он намекает на мой отказ от ученичества. – Нет. Это было давно. Я решил, что он меня разыгрывает, и засмеялся при мысли, что тоже могу подшутить над доном Хуаном. Я не сомневался, что он знает о предполагаемом обещании не больше меня самого и пытается импровизировать. Мысль потакать ему в этом доставляла удовольствие. – Я что-то обещал своему дедушке? – Нет, – ответил он, и глаза его заблестели. – И даже не бабушке. Смешная интонация, которую он придал слову «бабушка», заставила меня рассмеяться. Я подумал, что дон Хуан ставит мне ловушку, но хотел доиграть до конца. Я начал перечислять людей, кому мог бы пообещать что-то важное. О каждом он сказал «нет», а затем перевел разговор на мое детство. – Почему твое детство было печальным? – спросил он с серьезным выражением. Я сказал ему, что мое детство было не то чтобы печальным, а, пожалуй, немного трудным. – Так чувствует каждый, – сказал он, глядя на меня. – В детстве я тоже был несчастным и все время боялся. Трудно быть индейским ребенком, очень трудно. Но память о том времени более не имеет значения для меня, хотя оно и было тяжелым. Я перестал думать о трудностях жизни еще до того, как научился видеть. – Но я тоже не думаю о своем детстве, – сказал я. – Тогда почему воспоминания о нем вызывают у тебя печаль? Почему ты чуть не плачешь? – Я не знаю. Наверное потому, что когда я вспоминаю себя ребенком, то испытываю жалость к самому себе и ко всем своим близким. Я чувствую беспомощность и грусть. Он пристально посмотрел на меня, и опять в области живота я отметил необычное ощущение двух пальцев, сжимающих его. Я отвел глаза, а потом снова взглянул на него. Он смотрел за меня куда-то вдаль затуманившимся несфокусированным взглядом. – Это – обещание, данное тобой в детстве, – сказал он после паузы. – Но что я пообещал? Он не ответил. Его глаза были закрыты. Я невольно улыбнулся, зная, что он нащупывает путь во тьме, но первоначальное желание потакать ему в этом пропало. – В детстве я был очень худым, – сказал он, – и всегда боялся. – Я тоже, – произнес я. – Больше всего мне запомнился ужас и печаль, охватившие меня, когда мексиканские солдаты убили мою мать, – сказал он мягко, словно воспоминание причиняло боль. – Она была бедной и застенчивой индеанкой. Наверное, даже лучше, что ее жизнь оборвалась тогда. Я был совсем маленьким и хотел, чтобы меня убили вместе с ней. Но солдаты подняли меня и избили. Когда я цеплялся за тело матери, меня ударили по рукам плетью и перебили пальцы. Я не чувствовал боли, но цепляться больше не мог, и они утащили меня. Он замолчал. Глаза его все еще были закрыты, губы едва заметно дрожали. Глубокая печаль начала охватывать меня. Перед глазами мелькали образы моего детства. – Сколько лет тебе было тогда, дон Хуан? – спросил я, чтобы как-то отвлечься. – Лет семь. Это происходило во время великой войны племени яки. Мексиканцы напали неожиданно, мать как раз готовила какую-то еду. Она была слабой и беззащитной женщиной, и ее убили просто так, без причины. То, что она умерла именно так, в общем-то не имеет особого значения. Но для меня – имеет. Я не могу объяснить почему, но имеет. Я думал, что отца тоже убили, но оказалось, что он ранен. Нас загрузили в товарные вагоны, как скот, и заперли. Несколько дней мы сидели в темноте. Время от времени солдаты бросали нам немного еды. В этом вагоне отец умер от ран. От боли и лихорадки у него начался бред, но и в бреду он твердил, что я должен выжить. Так он и умер, требуя, чтобы я не сдавался и выжил. Люди позаботились обо мне – накормили, старая знахарка вправила пальцы. Ну, и, как видишь, я выжил. Жизнь моя не была ни хорошей, ни плохой, она была трудной. Жизнь – вообще штука тяжелая, а для ребенка зачастую – сам ужас. Мы очень долго молчали. Наверное, около часа. Я никак не мог разобраться в себе, чувствуя, что удручен, но не понимая, чем и почему. Я испытывал угрызения совести – совсем недавно я собирался подшутить над доном Хуаном, но он, внезапно, все изменил своим прямым рассказом. Его рассказ был настолько простым и выразительным, что вызвал у меня странное чувство. Страдания детей всегда задевали меня за живое, и сочувствие к дону Хуану в мгновение ока вызвало во мне отвращение к самому себе. Я сидел и записывал рассказ дона Хуана, как будто это был просто, так сказать, «клинический случай». Я был на грани того, чтобы разорвать свои записи, но в этот момент дон Хуан ткнул меня мыском ноги в икру. Он сказал, что видит свечение насилия вокруг меня, и спросил, уж не собираюсь ли я его поколотить. Он засмеялся, и это несколько разрядило обстановку. Он сказал, что у меня есть склонность к вспышкам насилия, но, поскольку на самом деле я не злой, насилие это чаще всего оборачивается против меня самого. – Ты прав, дон Хуан. – Еще бы, – сказал он со смехом. Он попросил меня рассказать ему о своем детстве. Я заговорил о годах страха и одиночества и постепенно перешел к тому, что считал своей борьбой за выживание и поддержание своего духа. Дон Хуан засмеялся, когда я употребил метафору «поддержание своего духа». Я говорил долго. Он очень серьезно слушал. Потом в какой-то момент снова «сжал» меня глазами, и я замолчал. После короткой паузы он сказал, что никто по-настоящему не унижал меня, и именно поэтому я не был действительно злым. – Ты все еще не был побежден, – сказал он. Он повторил это четыре или пять раз, и в итоге я не мог не спросить, что он имеет в виду. Он объяснил, что «быть побежденным» – это состояние, образ жизни, от которого побежденный не может уйти. Люди делятся на две категории – победители и побежденные: в зависимости от этого они становятся гонителями или гонимыми. Преследователями, или жертвами. Эти два состояния преобладают до тех пор, пока человек не научится видеть. Видение рассеивает иллюзии побед, поражений, страданий. Он добавил, что мне следовало бы научиться видеть, пока я был победителем, чтобы навсегда избежать обладания воспоминаниями об унижении. Я возразил, сказав, что никогда и ни в чем не был победителем и что жизнь моя – одно сплошное поражение. Он засмеялся и бросил на пол свою шляпу. – Если твоя жизнь является таким поражением, наступи на мою шляпу, – вызвал он меня в шутку. Я чистосердечно доказывал свое. Дон Хуан стал серьезным, его глаза сузились до тонких щелок. Он сказал, что я считаю свою жизнь поражением по причинам, отличным от поражения как такового. Вдруг он быстрым и совершенно неожиданным движением сжал ладонями мои виски и пристально посмотрел мне в глаза. От испуга я непроизвольно сделал глубокий вдох ртом. Он отпустил мою голову и прислонился к стене, по-прежнему пристально глядя на меня. Все это было проделано так быстро, что когда он расслабился и сел, прислонившись спиной к стене, я был еще на середине глубокого вдоха. Я почувствовал головокружение, нервозность. – Я вижу маленького плачущего мальчика, – сказал дон Хуан после паузы. Он повторил это несколько раз, но я не обращал на его слова особого внимания, поскольку думал, что речь идет обо мне в детстве. – Эй, – сказал он, требуя моего полного внимания. – Я вижу маленького плачущего мальчика. – Это – я? – Нет. – Это – видение из моей жизни или твои воспоминания? Дон Хуан не ответил. – Я вижу маленького мальчика, – снова сказал он. – Он плачет и плачет. – Я знаю этого мальчика? – спросил я. – Да. – Это – мой сынишка? – Нет. – Он плачет сейчас? – Он плачет сейчас, – сказал он убежденно. Я подумал, что дон Хуан видел ребенка, которого я знаю и который где-то плачет именно в это время. Я начал перечислять имена знакомых детей, но дон Хуан сказал, что все они не имеют к моему обещанию никакого отношения, а этот плачущий мальчик – имеет, причем самое непосредственное. Утверждение дона Хуана показалось мне нелепым. Он сказал, что в детстве я кому-то что-то обещал, и в то же время – что ребенок, который плачет в данный момент, имеет к этому непосредственное отношение. Я уверял его, что в этом нет смысла. Он спокойно повторил, что видит маленького мальчика, который плачет сейчас, и что мальчику больно. Какое-то время я вполне серьезно старался придать его утверждениям хоть какой-то смысл, но не мог связать их с чем-либо. – Я сдаюсь, – сказал я, наконец. – Я не помню, чтобы давал кому-то важное обещание, а тем более – ребенку. Он опять прищурил глаза и сказал, что это – ребенок из моего детства, который плачет сейчас. – Он – ребенок из моего детства, и плачет сейчас? – Да, он плачет сейчас, - настаивал он. – Ты понимаешь, о чем ты говоришь, дон Хуан? – Понимаю. – Это не имеет смысла. Как сейчас он может быть ребенком, если был им во время моего детства? – Это ребенок. Он плачет сейчас, – упрямо повторил он. – Объясни мне это, дон Хуан. – Нет, ты должен объяснить мне это. Хоть убей, но я не мог понять, о чем он говорил. – Он плачет! Он плачет! – продолжал говорить дон Хуан гипнотизирующим тоном. – Он обнимает тебя. Ему больно! Ему больно! И он смотрит на тебя. Ты чувствуешь его глаза? Он стоит на коленях и обнимает тебя. Он моложе тебя. Он бегом подбежал к тебе. Но его рука сломана. Ты чувствуешь его руку? У этого маленького мальчика нос выглядит подобно пуговке. Да. Это нос-пуговица! В ушах появился гул, и я потерял чувство реальности происходящего. Слова дона Хуана «нос пуговицей» бросили меня в сцену из моего детства. Я знал мальчика с носом-пуговицей! Дон Хуан незаметно проник в одно из наиболее темных мест моей жизни. Я вспомнил обещание, о котором он говорил. В тот момент мое состояние было смесью экзальтации, отчаяния и благоговения перед доном Хуаном и его великолепным маневром. Откуда, черт возьми, он знает о существовании мальчика с носом-пуговицей из моего детства? Воспоминание до того взволновало меня, что я перенесся в далекое прошлое, когда мне было восемь лет. Моя мать умерла два года назад, и наиболее мучительные годы своей жизни я провел среди ее сестер, которые по очереди брали меня в свои семьи, меняясь раз в два месяца. У каждой из теток была большая семья, и как бы предупредительно и нежно они ко мне ни относились, конкуренция со стороны двадцати двух кузенов и кузин давала себя знать. Их бессердечие было иногда действительно странным. Я чувствовал, что меня окружают враги, и потянулись годы отчаянной и неприглядной войны. В конце концов, мне удалось подчинить себе всех своих многочисленных двоюродных братьев и сестер, хотя мне до сих пор непонятно, за счет чего я действительно оказался победителем. У меня больше не было достойных соперников. Однако я не знал этого, и не знал, как прекратить свою войну, которая вскоре перенеслась и на школьную почву. Не нашли, что искали? Воспользуйтесь поиском:
|