Главная | Случайная
Обратная связь

ТОР 5 статей:

Методические подходы к анализу финансового состояния предприятия

Проблема периодизации русской литературы ХХ века. Краткая характеристика второй половины ХХ века

Ценовые и неценовые факторы

Характеристика шлифовальных кругов и ее маркировка

Служебные части речи. Предлог. Союз. Частицы

КАТЕГОРИИ:






Глава I. ВНЕШНИЕ ОЧЕРТАНИЯ СЕВЕРНОЙ АМЕРИКИ 3 страница




8 Настоящее издание, с. 408.

 

 

V

 

Каковы убеждения Токвиля и где их истоки? В известном высказывании Руайе-Коллара, назвавшего Токвиля аристократом, смирившимся с поражением, есть некоторая правда, но, как и в любой колкости, только часть правды. Мы понимаем, что Токвиль не был демократом и едва ли его можно считать либералом в классическом смысле этого слова. Но нам также понятно, что его убеждения не были убеждениями истинного аристократа, иначе он не пытался бы в тех условиях войти в контакт с организациями, борющимися за равенство. Из его «Воспоминаний» явствует, что он не был социалистом и социалистические партии того времени не вызывали у него большого уважения.

Страстное увлечение идеей свободы превратилось в основную нить, из которой сотканы все перипетии его жизни. Стремление сохранить эту свободу как психологическую атмосферу для социального действия стало двигательной силой всей его деятельности. Он знал, что после 1789 года эта свобода перестала быть привилегией малочисленной аристократии, но он видел также, что ей грозит гибель от напора разношерстной массы, которая может уничтожить эту свободу, требуя конформизма во вред развитию отдельной личности. Он хотел во что бы то ни стало защитить индивидуальность каждой личности и с ясностью мыслителя, никогда не боявшегося противостоять самому худшему, признавал, что нарождающаяся цивилизация имеет тенденцию к уничтожению индивидуальности. Именно забота о защите свободы личности от навязываемого ей, по его мнению, эгалитарными принципами скучного однообразия подвигла Токвиля на этот серьезный шаг. Ему внушала страх власть условностей. Он боялся, как бы материальный комфорт не одержал верха над великой идеей, как бы деньги не стали оценочной шкалой для определения положения человека в обществе. Не менее его пугал и тот факт, что стремление к материальному благосостоянию может ускорить процесс разделения труда, который принесет на жертвенный алтарь массового комфорта возможность для простого гражданина развивать в себе личность, способную взглянуть на жизнь более широко и спокойно, стремящуюся к развитию своих дарований не менее, чем к удовлетворению материальных потребностей.

Думаю, этим объясняется характер тех предостережений, подтверждение которым он так неутомимо искал всю жизнь. Именно поэтому он предпочитал представительную форму правления авторитарному режиму; при представительной форме правления можно надеяться, что «тирания большинства» не одержит верха. По этой же причине он непроизвольно верил, что демократическое общество нуждается в религии, чтобы уберечься от проникновения не имеющего границ материализма. Он снова и снова убеждался в важности децентрализации, поскольку с ее помощью социальная цель сообщества становилась активной частью личной жизни гражданина Его несокрушимая вера в свободу собраний и свободу слова связана с его защитительными речами в пользу децентрализации. Свобода собраний и свобода слова были для него гарантией спонтанных действий и средством против бюрократического внедрения одинаковости в обществе, которая в короткий срок может уничтожить человеческое достоинство. В Америке его восхищали вера людей в свои силы, уверенность в себе, тот пыл, который каждый проявлял, чтобы преуспеть. Американцы не соглашались с тезисом, что низкое положение человека соответствует естественному порядку вещей. Они в равной степени были против того, чтобы считать унизительным зарабатывать на жизнь физическим трудом, как и рассматривать рождение или наследство, не зависящие от выполняемых функций, дающими право их обладателю командовать другими. Токвиля восхищала легкость, с которой эти люди поднимались по социальной лестнице, их решимость свободно высказывать свое мнение, привычки, основой которых был опыт, их нежелание оставаться в плену традиций. Вместе с тем он отмечал, что это достигнуто дорогой ценой. Все, кто попал на государственный пост в результате всеобщего избирательного права, и прежде всего президент Соединенных Штатов, не должны задевать предрассудков обывателя. Сосредоточенность обывателей на достижении богатства мешала даже самым способным людям принимать участие в политической жизни и вела к умалению, обесцениванию амбициозных устремлений. Повышение всеобщего материального благосостояния не стимулировало высоких помыслов, а те, кто сохранял их, страдали оттого, что были вынуждены считаться с привычками толпы. Средний интеллектуальный уровень американцев можно считать сравнительно высоким, но мало в их среде было выдающихся лич-

 

ностей, сравнимых с вершинами в горной гряде. Это практичный народ, не очень склонный к размышлениям. Они мыслили категориями быстро получаемой прибыли, а не долгосрочными далекими свершениями. То, что они ценили, было под рукой, оно было прочным, осязаемым, его ценность выражалась в деньгах. Возможно, именно страсть к комфорту побуждала американцев к рискованному шагу — дать рождение промышленной аристократии, владеющей деньгами, огромной властью, но при этом ни в малейшей степени не отдающей себе отчета в ответственности, ложащейся на нее. Если бы такая аристократия появилась, жесткость ее законов была бы невыносимой; вероятно, возникла бы серьезная опасность гражданской войны, и тогда самые страшные трагедии Греции и Рима разыгрались бы на куда более обширной сцене, пока какой-нибудь новый Цезарь не положил бы конец мечте о свободе.

Когда по прошествии более ста лет обращаешься к философско-политическим взглядам Токвиля, понимаешь, что строились они в основном на интуиции. Его интуиция кажется тем более поразительной, если вспомнить, что он совершенно не понял джэксоновской революции; он не оценил важности политических партий; а самое главное — он не придал должного значения быстрому росту промышленности, следствием чего было стремительное развитие городских агломерации, на пороге которого стояла Америка. Не будет преувеличением сказать, что уже в то время, когда Токвиль писал свою книгу, описываемая им Америка быстро уходила в прошлое, многие, если не большинство тех, от кого он получал информацию, критиковали или высказывали серьезное сомнение по поводу процессов, важность которых отмечал Токвиль. Очень мало походили на демократов-эгалитаристов Джерид Спаркс, или Сгори, или Джон К.Спенсер, или Эдвард Эверетт. Для Токвиля — человека гордого, обладающего серьезным и даже меланхолическим характером, наделенного страстной натурой, честолюбивого, оказаться способным не только преодолеть влияние своей среды и своего воспитания, но отнестись непредвзято к описываемому им режиму, который был ему малосимпатичен и на который он не мог возлагать больших надежд, — это настоящий подвиг. Очень может быть, как утверждает Пирсон, что только небольшая часть его работы над книгой, в результате которой от наблюдений он приходил к выводам, была основана на научном методе. Большая часть, без сомнения,—результат интуиции, явившейся плодом длительных и напряженных размышлений; однако очарование этой интуиции таково, что книгу «Демократия в Америке» относят к наиболее удачным и значительным социологическим трудам XIX века. Естественно вспомнить, что Токвиль, хотя и был человеком незаурядным, в своих исследованиях опирался на одну из основополагающих традиций социальной философии Франции XIX века. Это непростая традиция. Как уже давно было подмечено СентБёвом, она нашла отражение в романтическом движении той эпохи; известный критик мягко намекнул, что Токвиль — это «молодой человек, который мучался болью своего времени, терзался страданиями Вертера и Рене» 9. И если в своей работе Токвиль использовал метод школы Гизо, он тем не менее сделал все возможное, чтобы изучение затронутых проблем не привело его к полному разрыву с прошлым. Он коснулся насущных проблем, но не решился на их более глубокое изучение. Особенно это относится к вопросам о месте собственности в государстве. То же самое следует сказать и о его стремлении примирить влияние религии и денежного мешка. Токвиль вел свое исследование добросовестно и осмысленно и все же никогда не признавал до конца невозможности примирить старый строй, распад которого ясно видел, с новым, в становлении которого не сомневался. Он презирал людей, подобных Тьеру, жаждой власти легко превращаемых в орудие новой плутократии при буржуазной монархии; вместе с тем он не стремился узнать и еще менее того хоть как-то понять народ, чьи страдания были платой, которую требовали богатства этой плутократии. Токвиль хотел, как он писал Миллю в 1841 году в письме, характерном для него, чтобы буржуазная Франция вела себя величественно; но, по его мнению, мораль буржуазной нации по природе своей не может поддерживать величие, которого он, Токвиль, от нее требовал. Токвиль хорошо понимал, что нищета народа и коррупция системы при Гизо непременно приведут к революции. Со всем откровением заявлял он об осознании народными массами того факта, что правительство недостойно оказываемого ему доверия. Немногие из его современников во Франции так ясно отдавали себе отчет в опасности, исходящей от бессовестной плутократии, и виде-

9 Нуво лёнди. Париж, 1868, т. X, с. 291.

 

ли, какую цену придется заплатить в будущем тому обществу, в котором богатство и благосостояние правящих слоев строятся на притеснении и нищете трудящихся.

Сент-Бёву принадлежат следующие волнующие строки, посвященные Токвилю: «Здесь мы прервем блестящего автора, тонкого и великодушного человека, и скажем ему: нет ничего более достойного уважения, чем желудок, нет более отчаянного крика, чем крик нищеты. Не столько с целью наслаждаться жизнью, сколько для того, чтобы просто жить, существовать, действует большинство людей — вот в чем суть проблемы, которая с виду не так благородна и не может превратиться в лозунг, однако от этого она не становится менее важной и менее святой»10 . Сент-Бёв развивает дальше свою мысль и сравнивает проницательность Токвиля в 1848 году с проницательностью Прудона, «чистого пролетария», путь которого был необычайно труден, — у него не было преимуществ Токвиля. Сент-Бёв абсолютно прав, называя отношение Токвиля к демократии «браком по расчету, по необходимости, а не по любви». Даже прибегая к помощи религии, дабы привлечь внимание людей к духовным ценностям, Токвиль делал это скорее из страха перед равенством, источником демократии, чем из веры в возможности демократии воспитать массы. Он предполагал, что благодаря влиянию церкви можно спасти свободу от последствий равенства Свободу «умеренную и упорядоченную», как он ее охарактеризовал Монталамберу в 1852 году, которая, он надеялся, удержит народ на своем месте. Очень важно помнить, что государственный переворот Луи Наполеона Токвиль отверг с отвращением, а безжалостность Кавеньяка, разрушившего мечты, за которые народные массы боролись в Февральскую революцию, не вызвала у него никакого отвращения.

Из всего этого не следует, что Токвиль отчетливо видел угрозу, исходящую от узкобуржуазной общественной концепции, не оставляющей места для великих идей и, следовательно, для большой политики. Однако он всячески подчеркивал опасность власти масс, или, как он сам говорил, победы желудка над разумом и сердцем. На чем же, в сущности, строились взгляды Токвиля? Он враждебен индивидуализму в классическом смысле слова; к социализму относится скептически, это видно из его «Воспоминаний». Он понимает, что равенство неизбежно наступит, однако равенство без свободы будет нестерпимо. Не вызывает сомнений неприятие им любого авторитарного режима; но и развитие системы учреждений, способствующих активизации участия народа в государственном правлении, также вызывает у него беспокойство. Ему внушает страх авторитарный режим, при котором деньги становятся целью достижения власти, а должностные обязанности уходят на второй план. Не менее страшится он любого разделения труда, мешающего трудящимся выполнять свои гражданские обязанности и заставляющего их мириться с положением простых подчиненных в обмен на доступ к материальным благам. Он презирал политиков-интриганов, таких, как Тьер. Не мог простить Луи Наполеону создание империи, уничтожившей свободу. Он одинаково ненавидел и анархию, и революцию; но особенное отвращение у него вызывали люди, равнодушные к жизни общества. Он понимал, «что так называемые необходимые учреждения нередко являются всего лишь привычными, а что касается социальных структур, то здесь возможное поле деятельности гораздо шире, чем представления о нем людей, живущих в любом человеческом обществе»11. Будучи аристократом по рождению, эгалитаристом по своим взаимоотношениям с людьми, Токвиль переживал постоянный внутренний разлад ума и сердца. Возвышенный и меланхоличный по характеру, он был очень честолюбивым человеком и страстно желал занимать высокий пост. Однако, как справедливо заметил Ж. П.Майер, он не мог желать власти ради самой власти; для него была неприемлема политическая философия Макиавелли и Гоббса. С его точки зрения, искусство править государством состоит прежде всего в умении помочь обществу, исполненному величия, глубоко осознать, что только свободному человеку доступно истинное чувство собственного достоинства. В Америке его особенно привлекло общественное устройство, там он наблюдал подлинное уважение свободы, сохранение которой было всегда так дорого его сердцу, хотя в этой стране равенство было осуществлено намного полнее, чем в какой-нибудь европейской стране. Когда яростный гнев не владел Токвилем — человеком, все переживающим остро, как это было после Февральской революции 1848 года, он испытывал уважение к

10 Там же, с.317—318.

11Ж.П.Майер. Алексис де Токвиль. Париж, 1948, с. 147.

 

простым людям, и на основе этого чувства появились его социально-философские выводы. Нельзя лучше выразить его видение людей, чем это сделал он сам в письме от 3 января 1843 года одному из своих близких друзей Эжену Стоффелсу. «Люди, — писал он, — в общем-то, не являются ни очень хорошими, ни очень плохими; они средние... Человек со всеми своими пороками, слабостями, добродетелями, представляя собою некую смесь добра и зла, возвышенного и низменного, благородного и порочного, из всего, что есть на земле, наиболее достоин изучения, интереса и жалости, привязанности и восхищения; и поскольку ангелы не водятся среди нас, мы не найдем никого, кроме себе подобных, кто был бы более велик и более достоин нашей преданности и нашей привязанности»12. Хорошее знание работ Токвиля убеждает в том, что в цитируемом отрывке из письма каждое слово употреблено во всей полноте его значения. Ему хотелось, чтобы целью политики был поиск добродетели, и он верил, что единственно прочная добродетель — та, что произрастет на почве свободы. С его точки зрения, любовь к свободе — позитивна. Она не должна означать только ненависть к рабству или тягу к тому материальному благополучию, которое она может предоставить. Она—сама по себе благо, которого нужно «добиваться упорно, невзирая ни на какие опасности и лишения». «Кто ищет в свободе, — писал он в книге «Старый режим и революция», — что-либо, кроме самой свободы, создан для рабства»13.

Именно в таком духе написана книга «Демократия в Америке». Известное высказывание Берка: «Храм истины строят на возвышенности» — можно полностью отнести к Токвилю. В самом деле, его идеалы настолько выше принципов, которыми руководствовались те, с кем рядом он боролся, что нетрудно понять, почему он так часто чувствовал себя одиноким среди современников. Джон Стюарт Милл, его современник, и лорд Эктон, представитель следующего поколения, были, пожалуй, единственными, кто понимал Токвиля и разделял его идеи. Та подлинная страсть, с которой они защищали тот же идеал, что и он, порождалась, возможно, схожими причинами: нестабильностью, глубокими конфликтами, сильным недовольством, которое вызывали тогдашние институты власти. И хотя ни один из них не нашел ответа на поставленный вопрос, никто не усомнился в том, что нет поиска более необходимого, нет поиска, могущего вознаградить больше, завершись он успехом. Все искали новое общественное устройство. У всех было ощущение, что невозможно выжить в этом чудовищном мире. Именно в этот период передовыми умами завладевает философия социализма, ставившая целью найти путь к такой форме социального устройства, которое положит конец эксплуатации человека человеком. Книга «Демократия в Америке» замечательна тем, что показывает, какие усилия предпринял мыслитель, заботой которого было открыть в новом обществе нравственные принципы, с помощью которых можно перестроить, просветить и обновить старый мир. Даже предостережения, содержащиеся в книге, говорят об ее служении высокой цели, и это только одно из ее великих достоинств. Эта книга будет привлекать читателей до тех пор, пока люди будут понимать, что свобода, основанная на равенстве, — единственное средство, позволяющее отдельному человеку приобщиться к непреходящим ценностям, накопленным человечеством.

Гарольд Дж. Ласки

12Тамже,с. 144.

13Там же.

 

 

Предисловие автора к Двенадцатому французскому изданию

 

Сколь бы значительными и неожиданными ни были события, стремительно происходившие на наших глазах, автор настоящего труда имеет полное право заявить, что они не застигли его врасплох. Когда я писал эту книгу пятнадцать лет тому назад, мною владела одна-единственная мысль — о близящемся неизбежном наступлении демократии во всем мире. Перечитайте мою работу, и вы на каждой странице встретите торжественные предуведомления о том, что Общество меняет свой облик, что человечество преобразует условия своего существования и что в недалеком будущем его ожидают перемены в судьбах.

Книгу предваряли следующие слова:

«Постепенное установление равенства есть предначертанная свыше неизбежность. Этот процесс отмечен следующими основными признаками: он носит всемирный, долговременный характер и с каждым днем все менее и менее зависит от воли людей; все события, как и все люди, способствуют его развитию. Благоразумно ли считать, что столь далеко зашедший социальный процесс может быть приостановлен усилиями одного поколения? Неужели кто-то полагает, что, уничтожив феодальную систему и победив королей, демократия отступит перед буржуазией и богачами? Остановится ли она теперь, когда она стала столь могучей, а ее противники столь слабы?»

Человек, который написал эти ставшие впоследствии пророческими строки в то время, когда Июльская революция не столько потрясла, сколько укрепила монархию, может сегодня без боязни вновь привлечь внимание читающей публики к своей работе.

Ему позволительно будет добавить к этому и то, что нынешние обстоятельства возбудили к его книге живейший интерес и придали ей практическое значение, которого она не имела при первом появлении.

Тогда существовала королевская власть. Сегодня она уничтожена. Американские политические институты, вызывавшие лишь любопытство в монархической Франции, должны стать предметом углубленного изучения во Франции республиканской. Новую власть укрепляют не только сила, но и хорошие законы. Вслед за воином приходит законодатель. Один разрушает, другой закладывает фундамент. У каждого своя работа. Речь уже идет не о том, будем ли мы Францией королевской или республиканской; необходимо понять, будет ли эта Республика буйной или спокойной, упорядоченной или неупорядоченной, Республикой мирной или воинственной, либеральной или деспотической, той Республикой, которая угрожает священным правам собственности и семьи, или же Республикой, признающей и чтущей эти права. Чрезвычайно важная проблема, от решения которой будет зависеть судьба не только Франции, но и всего цивилизованного

 

мира. Если мы спасаем себя, мы тем самым спасаем все окружающие нас народы. Если мы губим себя, мы губим всех вместе с нами. В зависимости от того, создадим ли мы свободную демократию или же демократическую тиранию, станет изменяться и облик мира, и можно сказать, что сегодня мы решаем, будет ли Республика наконец провозглашена повсюду или же повсюду она будет уничтожена.

А ведь эту проблему, только что вставшую перед нами, Америка решила более шестидесяти лет тому назад. Суверенность прав народа, которую мы лишь вчера провозгласили верховным принципом государственности, безраздельно господствовала там в течение шестидесяти лет. Этот принцип был проведен американцами в жизнь самым прямым, безоговорочным и безусловным образом. В течение шестидесяти лет народ, сделавший этот принцип общим источником всех своих законов, беспрестанно рос числом, заселял новые территории, богател и, обратите внимание, в течение этого периода был не только самым преуспевающим из народов, но и жил в самом стабильном государстве на земле. Когда все нации Европы оказались опустошенными войной или истерзанными гражданскими раздорами, американцы были единственным народом во всем цивилизованном мире, сохранявшим полное спокойствие. Почти вся Европа содрогалась от революций, а Америка не знала даже волнений. Республика оказалась не возмутительницей порядка, но охранительницей прав людей. Индивидуальная собственность была у них лучше защищена гарантиями, чем в любой другой стране мира, и анархия, равно как и деспотизм были им неведомы.

Что еще способно в большей степени укрепить наши надежды и из чего мы сможем извлечь более полезные уроки? Обратив наши взоры на Америку, не станем, однако, рабски копировать те институты, которые она создала для себя, но лучше постараемся понять в ней то, что нам подходит, не столько заимствуя примеры, сколько просто набираясь ума, и уж если станем занимать, то сами принципы, а не частные детали их законов. Законы Французской Республики во многих случаях могут и должны отличаться от тех, которые определяют жизнь Соединенных Штатов, но те принципы, на которых основывается законодательство американских штатов, принципы, обеспечивающие общественный порядок, разделение и уравновешивание власти, подлинную свободу, искреннее и глубокое уважение к закону, — эти принципы необходимы любой Республике, они должны быть общими для всех республиканских государств, и можно заранее предсказать, что там, где их не будет, Республика вскоре прекратит свое существование.

1848

 

 

Книга Первая

 

 

Введение

 

Среди множества новых предметов и явлений, привлекших к себе мое внимание во время пребывания в Соединенных Штатах, сильнее всего я был поражен равенством условий существования людей. Я без труда установил то огромное влияние, которое оказывает это первостепенное обстоятельство на все течение общественной жизни. Придавая определенное направление общественному мнению и законам страны, оно заставляет тех, кто управляет ею, признавать совершенно новые нормы, а тех, кем управляют, вынуждает обретать особые навыки.

Вскоре я осознал, что то же самое обстоятельство распространяет свое воздействие далеко за пределы сферы политических нравов и юридических норм и что его власть сказывается как на правительственном уровне, так и в равной мере в жизни самого гражданского общества; равенство создает мнения, порождает определенные чувства, внушает обычаи, модифицируя все то, что не вызывается им непосредственно.

Таким образом, по мере того как я занимался изучением американского общества, я все явственнее усматривал в равенстве условий исходную первопричину, из которой, по всей видимости, проистекало каждое конкретное явление общественной жизни американцев, и я постоянно обнаруживал ее перед собой в качестве той центральной точки, к которой сходились все мои наблюдения.

Затем, когда мысленным взором я обратился к нашему полушарию, мне показалось, что я и здесь могу выделить нечто подобное тому, что я наблюдал в Новом Свете. Я видел равенство условий, которое, не достигая здесь, в отличие от Соединенных Штатов, своих крайних пределов, ежедневно приближалось к ним. И мне представилось, что та самая демократия, которая господствовала в американском обществе, стремительно идет к власти в Европе.

В этот период у меня и созрела мысль написать данную книгу.

Мы живем в эпоху великой демократической революции; все ее замечают, но далеко не все оценивают ее сходным образом.

Одни считают ее модным новшеством и, рассматривая как случайность, еще надеются ее остановить, тогда как другие полагают, что она неодолима, поскольку представляется им в виде непрерывного, самого древнего и постоянного из всех известных в истории процессов.

Я мысленно возвращаюсь к той ситуации, в которой находилась Франция семьсот лет тому назад: тогда она была поделена между небольшим числом семейств, владевших землей и управлявших населением. Право властвовать в то время передавалось от поколения к поколению вместе с наследственным имуществом; единственным средством, с

 

помощью которого люди воздействовали друг на друга, была сила; единственным источником могущества являлась земельная собственность.

В тот период, однако, стала складываться и быстро распространяться политическая власть духовенства. Ряды духовенства были доступны для всех: для бедных и богатых, для простолюдина и сеньора. Через Церковь равенство стало проникать внутрь правящих кругов, и человек, который был бы обречен влачить жалкое существование в вечном рабстве, став священником, занимал свое место среди дворян и часто восседал выше коронованных особ.

В связи с тем что со временем общество становилось более цивилизованным и устойчивым, между людьми стали возникать более сложные и более многочисленные связи. Люди начали ощущать потребность в гражданском законодательстве. Тогда появляются законоведы. Они покидают свои неприметные места за оградой в залах судебных заседаний и пыльные клетушки судебных канцелярий и идут заседать в королевские советы, где сидят бок о бок с феодальными баронами, облаченными в горностаевые мантии и доспехи.

В то время как короли губят себя, стремясь осуществить свои грандиозные замыслы, а дворяне истощают свои силы в междуусобных войнах, простолюдины обогащаются, занимаясь торговлей. Начинает ощущаться влияние денег на государственные дела Торговля становится новым источником обретения могущества, и финансисты превращаются в политическую силу, которую презирают, но которой льстят.

Мало-помалу распространяется просвещенность; пробуждается интерес к литературе и искусству; ум становится одним из необходимых условий успеха; знания используются в качестве средства управления, а интеллект обретает статус социальной силы; просвещенные люди получают доступ к делам государства.

По мере того как открываются новые пути, ведущие к власти, происхождение человека теряет свое значение. В XI веке знатность считалась бесценным даром. В XIII веке ее уже можно было купить. Первый случай возведения в дворянство имел место в 1270 году, и равенство наконец проникло в сферу власть имущих с помощью самой аристократии.

В течение минувших семисот лет иногда случалось так, что дворяне, сражаясь против авторитета королевской власти или соперничая между собой, предоставляли народу возможность пользоваться значительным политическим влиянием.

А еще чаще мы видим, как короли открывали доступ в правительство представителям низших классов с целью унизить аристократию.

Во Франции короли играли роль самых активных и самых последовательных уравнителей. Когда они бывали честолюбивыми и сильными, они старались поднять народ до уровня дворянства; будучи же сдержанными и слабыми, они позволяли народу самому брать над ними верх. Одни из них помогали демократии своими дарованиями, другие — своими недостатками. Людовик XI и Людовик XIV заботились о том, чтобы у трона не было никаких соперников, уравнивая подданных сверху, а Людовик XV в конце концов сам со всем своим двором дошел до полного ничтожества.

С того времени как граждане получили право землевладения не только на условиях ленной зависимости и накапливаемые ими движимое имущество и состояния в свою очередь стали придавать владельцам общественный вес и открывать им доступ к власти, любые изобретения в области ремесел и любые усовершенствования в торговле и промышленности не могли одновременно не порождать новых факторов, способствовавших упрочению равенства людей. Начиная с этого момента все технологические открытия, все вновь рождающиеся потребности и все желания, требующие удовлетворения, становятся этапами пути, ведущего ко всеобщему уравниванию. Стремление к роскоши, любовь к войне, власть моды — все самые мимолетные, как и самые глубокие страсти человеческого сердца, казалось, объединились для того, чтобы сообща способствовать обнищанию богатых и обогащению бедных.

С тех пор как работа интеллекта превратилась в источник силы и богатства, все развитие науки, все новые знания, всякую новую идею можно рассматривать в качестве зародыша будущего могущества, вполне доступного для народа. Поэтическая одаренность, красноречие, цепкость памяти, светлый ум, огонь воображения, глубина мысли — все эти дары, розданные небесами наугад, приносили пользу демократии даже тогда, когда ими овладевали ее противники, они все равно работали на демократию, наглядно

 

воплощая идею природного величия человека. Таким образом, торжество цивилизации и просвещения одновременно знаменовало собой победоносное шествие демократии, а литература была открытым для всех арсеналом, где слабые и бедные ежедневно подбирали для себя оружие.

Когда пробегаешь глазами страницы нашей истории, в ней трудно встретить скольлибо значительные события, происходившие в течение последних семисот лет, которые не сыграли бы своей благотворной роли для установления равенства.




Не нашли, что искали? Воспользуйтесь поиском:

vikidalka.ru - 2015-2019 год. Все права принадлежат их авторам! Нарушение авторских прав | Нарушение персональных данных