Главная | Случайная
Обратная связь

ТОР 5 статей:

Методические подходы к анализу финансового состояния предприятия

Проблема периодизации русской литературы ХХ века. Краткая характеристика второй половины ХХ века

Ценовые и неценовые факторы

Характеристика шлифовальных кругов и ее маркировка

Служебные части речи. Предлог. Союз. Частицы

КАТЕГОРИИ:






Мэри и демон обжорства




Юнг однажды сказал, что "навязчивое повторение есть самая большая загадка человеческой жизни" (Jung, 1955: para. 151),— имея в виду силы психики, не подконтрольные воле, формирующие мотивы и варьирующиеся от умеренного интереса до одержимости дьявольским духом. Фрейд также находился под глубоким впечатлением от "сверхъестественной" силы, которую он назвал "навязчивым повторением", силы, представляющей универсальную деструктивную тенденцию психики тех пациентов, которые оказывали наибольшее сопротивление терапии (см. Freud,

* В рус. издании: "колдовской демон", производящий по большей части жуткое впечатление" (Юнг К.Г. Психология бессознательного. М.: Канон, 1994, с. 143).

1919:238). В случае Мэри мы займемся исследованием мира компульсивной болезненной зависимости и рассмотрим, как дьявольская фигура, уже появлявшаяся в предыдущих двух случаях, возникает в виде соблазняющего "демона обжорства" и в образе дьявольского "доктора", который увлекает эго пациентки в забвение, анестезируя ее чувства.

Мэри, женщина средних лет, католичка, страдающая от избыточного веса, обратилась ко мне за помощью в тот момент, когда неизлечимая болезнь ее матери вступила в финальную стадию. Кроме горя, которое она испытывала в связи с неизбежной потерей, Мэри жаловалась на охватывающее ее отчаянное одиночество, усугублявшееся тем, что она называла "безудержным обжорством". Также она была обеспокоена тем фактом, что у нее не было сексуального опыта, и тем, что, на самом деле, она не испытывала сексуального желания, по крайней мере, осознанного.

Ее внешность была простой и грубоватой, но без изъянов; она обладала острым, хотя и обесценивающим, чувством юмора. Я сразу же почувствовал к ней расположение. Мэри была по профессии детской медсестрой, довольно опытной и компетентной, она также была лидером в различных общественных группах. Однако подспудно она чувствовала себя подобно слабому птенцу, лишенному оперения. Так как она была первым ребенком в большой семье рабочего из Пенсильвании, то на ней лежали заботы о младших братьях и сестрах. Кроме этого, она стала заботливой наперсницей своей матери, страдающей от алкоголизма и фобий, которая проводила все время в постели, рыдая и горько жалуясь на отсутствие денег или на жестокость отца. Таким образом, Мэри не получала утешения, поддержки и "отзеркаливания" своего развивающегося "я", наоборот, она сама была вынуждена "отзеркаливать", заботясь о своей матери.

Это продолжалось до тех пор, пока, по исполнении 16 лет, она не ушла в монастырь. Там она вела аскетическую жизнь послушницы, прислуживая старшим по званию монахиням. Через двадцать лет, когда орден, к которому она принадлежала, покинули большинство его членов, она почувствовала, что не нуждается больше в монастырской жизни, и ушла из монастыря. За десять лет, прошедших после ухода из монастыря к моменту нашей встречи она превратилась в законченного трудоголика. Когда она не работала, она занималась делами своей когда-то многочисленной семьи. Ее отец, добрый человек, не принимавший, однако, в ней никакого участия, умер несколько лет назад.

У нас быстро установились позитивные отношения переноса, в которых я сразу же принял на себя роль умершей матери пациентки. И вот раз в неделю эта очаровательная женщина с замечательным чувством юмора появлялась в установленное время своего сеанса и "заботилась" обо мне. Она услаждала меня чрезвычайно забавными и увлекательными историями из жизни своей неблагополучной семьи и сюжетами о то и дело случавшихся на ферме происшествиях, носивших ярко выраженный инцестуоз-ный характер,— между ее братьями, сестрами, дядьями, тетками, племянниками, племянницами и животными, обитающими на ферме, причем каждый из персонажей имел выпукло очерченный характер и эксцентрическую личность. Эти истории перемежались рассказами о группе анонимной помощи людям, страдающих от переедания, которую она посещала,— всегда о других людях. Наибольшим приближением к ее внутреннему миру были описания ее попыток борьбы с избыточным весом.

После месяца выслушивания этих семейных сплетен я осторожно начал делиться с Мэри своим впечатлением, что все эти разговоры о других людях — возможно, всего лишь способ избежать более глубоких личных чувств, которые, в первую очередь, и были причиной, заставившей ее обратиться за помощью к терапевту. Я вспомнил слова Винни-котта о том, что презентация "ложного я" таких пациентов скорее напоминает приход к доктору нянечки или медицинской сестры, приведшей больного ребенка для прохождения курса лечения. Сестра и доктор бесконечно болтают о том о сем, шутят, но терапия не начинается до тех пор, пока не будет установлен контакт с детской частью пациента и ребенок не начнет играть (см. Winnicott, 1960a). Однажды я сказал ей, что ее рассказы напоминают мне птицу, которая, притворяясь, что у нее сломано крыло, уводит опасного хищника от гнезда со своими птенцами, и что, рассказывая мне свои забавные истории, она как бы "уводит, отвлекает" меня от своей собственной внутренней психической боли, от своей незащищенности. Ее реакцией на мои слова было чувство унижения, будто бы я критиковал ее — она была растеряна и не понимала, что же от нее хотят.

Чего я хотел? Возможно, в конце концов терапия не помогла бы ей. Однако за ее протестами я разглядел, что Другая, более здоровая ее часть с любопытством выглянула наружу и что этой части мое замечание понравилось.

Постепенно, по мере того как мы прорабатывали в переносе это чувство обиды, Мэри начала осторожный поиск средств выражения, которые позволили бы ей раскрыть весь недифференцированный массив психической боли, которая жила в ее теле. Сначала она даже не могла осознать, что эта психологическая боль находится в ней самой. Единственным "местом", где находилась эта боль, были архаичные идентификации Мэри с эмоционально нарушенными и перенесшими насилие детьми, за которыми она ухаживала в больнице. Мы начали говорить об этих детях, о ее глубоких чувствах по отношению к ним. Я стал рассматривать истории этих детей так, как будто бы они были снами пациентки о некоторых аспектах ее самой. Другими словами, я стал трактовать их как части внутреннего мира пациентки. Я говорил ей примерно такие слова: "Видите ли, ваша эмпатия по отношению к этим детям очень сильна, точна и полна — создается впечатление, будто бы некая часть вас самой в действительности пережила все эти страдания, выпавшие на долю этих детей". Только таким образом я мог приблизиться к ее боли. Обычно после таких интерпретаций она смотрела на меня с выражением рыбы, выброшенной на берег, не в состоянии актуализировать воспоминания, связанные с этой болью, однако постепенно к ней стало приходить понимание того, что, может быть, в ее жизни было нечто большее, чем то, в чем она отдает себе отчет.

В действительности, у Мэри "не было" воспоминаний о своем детстве до 5-6-летнего возраста — только смутное чувство тревоги, когда она пыталась думать об этом периоде. Как рассказывала любимая тетушка, у Мэри, когда ей было 2 года, была очень сильная экзема, она разражалась приступами гнева и раздражения, родители били ее и часто в наказание за то, что она была "плохой", запирали в комнате на несколько часов. По словам тети, Мэри самостоятельно обучилась правилам гигиены в возрасте 12 месяцев. Мэри расспрашивала свою мать перед ее смертью обо всех этих слухах, однако та все отрицала и заявляла, что у Мэри было счастливое детство. Я попросил принести фотографии ее самой и членов ее семьи, и с их помощью мы стали постепенно приближаться к воспоминаниям или протовос-поминаниям о том, как невозможно было для Мэри быть зависимым ребенком, которым она, конечно же, в действительности была; как, страдая от того, что в психологии "я" называют "травмой неразделенной эмоциональности", она

слишком быстро повзрослела, принеся в жертву потребности своего "истинного я", идентифицируя себя с опекающими взрослыми и укрывшись за ложным фасадом неуязвимости и "независимости".

За этой независимостью скрывался хрупкий мир, в котором Мэри заботилась о себе в фантазии. Она была меланхоличным ребенком и проводила много времени в одиночестве, читая книги или подолгу гуляя. Природа была для нее своего рода убежищем, и, по мере того как продвигался анализ, она стала припоминать содержание своих фантазий, в которые она погружалась в детском саду,— об Иисусе Христе и Деве Марии, которые живут на небесах на облаке и оттуда наблюдают за ней. Только эти идеализированные фигуры поддерживали Мэри изнутри. Ее монастырская жизнь в молитве и послушании могла поддержать ее лишь на ограниченный период времени.

Сильная печаль стала сопровождать эти воспоминания по мере того, как Мэри осознавала, что она совершенно не в состоянии быть зависимой от кого бы то ни было в реальном мире, что, получив заботу о своем физическом состоянии, эмоционально она была отвергнута. Во время этой стадии аналитического исследования ей приснился следующий сон:

Я вижу, как маленькая девочка уплывает прочь от космического корабля, с которым ее не связывает кабель жизнеобеспечения; ее руки раскинуты в ужасе, глаза и рот искажены, будто в беззвучном крике, призывающем ее мать.

Когда Мэри позволила себе прочувствовать этот пугающий образ, она испытала интенсивное чувство горя, ее дыхание во время этого сеанса вдруг стало неглубоким и прерывистым, как во время приступов астмы, которым она была подвержена в детстве. Каждый раз, когда мы приближались к ее тревоге и отчаянию, она отсекала свои чувства, произнося какую-нибудь саркастическую фразу или впадая в "прострацию".

Дело усложнилось с моим отъездом в отпуск на месяц: Мэри впервые и к своему ужасу, начала понимать что она чувствует себя зависимой от меня и уже скучает по мне! Она считала это неприемлемым и "нездоровым".

Однажды, во время одного из сеансов перед летним перерывом, она пребывала в особенном настроении по отношению к своей недавно обнаруженной незащищенности.

Мэри громко выражала свою обеспокоенность тем, что старые защиты опять закуют ее в свой панцирь и сведут на нет всю проделанную нами работу. Она просила меня разрешить ей связаться со мной во время моего отпуска в том случае, если она почувствует в этом необходимость. Я ответил согласием, и впервые ее броня грубоватой иронии расплавилась, а глаза наполнились слезами. Потом мы обсуждали детали нашего контакта по телефону: она заверила меня, что, конечно же, ни в коей мере не будет злоупотреблять возможностью связаться со мной, я сказал, что знаю об этом, и мы расстались в этот день с взаимным чувством глубокой связи, установившейся между нами.

На следующем сеансе она выглядела обрюзгшей, располневшей и подавленной. Сильно смущаясь и опасаясь, что я стану осуждать ее, она рассказала, что, покинув мой офис, сразу же зашла в кондитерскую и купила целый шоколадный торт и кварту мороженого. Придя домой, как будто в состоянии одержимости (ее сердце сильно колотилось) она съела все это в один присест. После пятичасового обморочного сна она, проснувшись, пошла в местный гастрономический магазин, купила там еще еды и всю ее съела. Она ела всю ночь. За время, что прошло после нашего последнего сеанса, она набрала 10 фунтов веса. Она чувствовала отвращение и стыд. Во время этого обжорства у нее было настоятельное желание позвонить мне, но она боялась, что не сможет контролировать ситуацию, если позволит проявиться своей слабости и покажет свои истинные потребности.

Это было проявлением сопротивления, и мы, психотерапевты, обычно испытываем сильные реакции контрпереноса в такие моменты нашей работы. По мере того, как я размышлял о моей личной реакции на акт самодеструкции Мэри, я стал осознавать чувство раздражения и даже гнева: ведь она разрушила то, что с очевидностью было важным прорывом в нашей совместной работе. Это заинтересовало меня. Я никогда раньше не испытывал подобных чувств по отношению к этой пациентке. Было очевидно, что послание "проведу (screw) тебя", которое прочитывалось в ее действиях, исходило совсем от другой части, нежели та, что демонстрировала заискивающее поведение. Я также стал осознавать, что за моим раздражением скрывается разочарование,— в некоторой степени я чувствовал себя преданным, как будто она вела себя нечестно по отношению ко мне и "путалась с кем-то еще". Так я размышлял над своими "безумными" реакциями контрпереноса, а Мэри тем временем произнесла примерно следующее:

Видите ли, это было так, будто я была одержима дьяволом. Еда — это единственное доступное мне чувственное удовольствие. Это единственное, над чем я могу потерять контроль. Я смаковала каждую ложку шоколада, это было будто прикосновение любовника. Я делала это как бы под принуждением. Я искала этого — я ощущала какое-то темное возбуждение, когда я только приближалась к кондитерской! Дьявол нашептывал мне: "Давай — ты сделала всю свою работу и была такой хорошей! Почему бы тебе не побыть плохой в виде исключения, ведь ты нуждаешься в этом. Нет никакого смысла сопротивляться этому, Мэри. Сопротивление бесполезно. Я слишком силен для тебя. Ты всегда сможешь избавиться от лишнего веса, если только по-настоящему этого захочешь когда ты будешь готова к этому, но прямо сейчас тебе нужно расслабиться, оттянуться, и ты знаешь об этом. Ты перенапряглась. Я хочу посвятить тебе всего себя. Оставь свой мир и войди в мой. Ты знаешь, как он вкусен, ты знаешь, как в нем комфортно. Давай, Мэри. Ты принадлежишь мне. Хорошие девочки не говорят "нет!"".

Наверное, читатель в состоянии представить себе, каковы были мои потрясение и испуг, когда я услышал эти эротические пассажи от моей "антисексуальной" пациентки. Итак, она действительно спуталась с другим, подумал я про себя, но этот другой был персонажем ее внутреннего мира. Кто же говорил ее устами? Конечно же, отнюдь не ее "духовное", слащавое, заискивающее эго, постоянно озабоченное тем, чтобы угодить другим людям. Это был поистине совращающий дьявольский голос — часть ее внутреннего мира, о существовании которой ни я, ни она ничего до сих пор не знали. "Он" был весьма умен — настоящий иллюзионист, Трикстер. Он говорил правду насчет ее исключительной праведности, но только для того, чтобы ввести в соблазн стать "плохой". Очевидно, Мэри нуждалась в том, чтобы рискнуть пойти на что-то подобное в своей жизни, однако всегда в итоге она испытывала чувство еще большей никчемности. Далее обычно следовал порочный круг попыток быть еще более хорошей, чтобы загладить свое ком-пульсивное поведение.

Меня заинтриговало то, с каким коварством ввергала в соблазн эта фигура. Он воплощал в себе плотскую чувствен-

ность, сексуальность и агрессию, которые придавали такому бледному и заискивающему эго Мэри так необходимые ей цвет и глубину. Только в подчинении у своего "демона-любовника" Мэри имела возможность потерять контроль. Более того, эту "капитуляцию" перед тотально отвергаемыми плотскими страстями она могла объяснить своей слабостью, по крайней мере, ее внутренний демон "говорил" ей так.

Однако ценой этих повторяющихся "капитуляций" было то, что Мэри никогда не получала той "полноты", которую она искала. Как раз наоборот, ее полуночные свидания с дьяволом обжорства были равносильны повторяющимся актам сексуального и физического насилия. В утреннем свете, протрезвев, она чувствовала себя опустошенной — ее надежды были уничтожены, диета нарушена, ее отношение ко мне и к терапии находилось под угрозой чувства вины. Паттерн, который она проигрывала снова и снова, был поистине "порочным".

На следующем сеансе Мэри рассказала о важном сновидении, приведенном здесь от первого лица. Этот сон сообщает нам подробности о ее внутреннем демоне-любовнике.

Я прохожу регистрацию в какой-то больнице вместе с моей подругой Патти (Патти — это молоденькая, совсем невинная новенькая медсестра, с которой Мэри вместе работает). Мы здесь для того, чтобы пройти какую-то процедуру, может быть, сдать кровь на анализ или что-то вроде этого. Я не уверена. Повсюду сложная современная аппаратура, множество приборов и т. п. Доктор в белом халате, провожающий нас в здание больницы, очень любезен. Однако как только мы входим в зал, туда, где у нас должны взять кровь, я начинаю чувствовать беспокойство: здесь явно что-то не так с другими пациентами. Они все погружены в транс или в похожее состояние — они как зомби. Их существо, душа отсутствует. Я понимаю, что мы обмануты! Доктор заманил нас в ловушку. Это место похоже на концентрационный лагерь! Вместо того, чтобы взять у нас кровь на анализ, он собирается ввести нам внутрь какую-то сыворотку, которая превратит и нас в зомби. Меня охватывает чувство безнадежности: отсюда нет выхода. Никто нас не услышит. Здесь нет телефонов. Я думаю: "Боже мой! Моя мамочка умрет, и они не смогут оповестить меня!" Я слышу приближающиеся шаги доктора, входящего в зал, и просыпаюсь вся в поту.







Не нашли, что искали? Воспользуйтесь поиском:

vikidalka.ru - 2015-2020 год. Все права принадлежат их авторам! Нарушение авторских прав | Нарушение персональных данных