Главная | Случайная
Обратная связь

ТОР 5 статей:

Методические подходы к анализу финансового состояния предприятия

Проблема периодизации русской литературы ХХ века. Краткая характеристика второй половины ХХ века

Ценовые и неценовые факторы

Характеристика шлифовальных кругов и ее маркировка

Служебные части речи. Предлог. Союз. Частицы

КАТЕГОРИИ:






Амели Нотомб Косметика врага 4 страница




– Но почему именно голландец, а не папуас или эскимос?

– До такого ты не додумался.

– А откуда взялся весь этот янсенистский бред? Ведь я же абсолютно неверующий.

– Это только подтверждает, что в глубине души ты не чужд мистики.

– Довольно с меня этих дешевых психоаналитических штучек!

– Смотри, как ты сердишься, стоит копнуть тебя поглубже и затронуть то, что ты в себе подавляешь.

– И вы туда же! В двадцатом веке все просто помешались на комплексах.

– И в результате появился убийца, возможный только в двадцатом веке: это ты.

– Если в ваших бреднях есть хоть доля правды, то какой же это жалкий и нелепый убийца.

– Я же тебе сказал: каждый заслуживает своего преступника. Увы, мой бедный Жером, тебе далеко до Джека Потрошителя или печально знаменитого Ландрю, который сжег девять жен, чтобы завладеть деньгами. Тебе под стать только такой убийца, как я.

– У меня с вами нет ничего общего!

– Трудно с этим смириться, да?

– Если вас послушать, то можно вообразить, что я доктор Джекил, а вы мистер Хайд.[2]

– Ишь куда хватил! Нет, ты не такой добряк, как доктор Джекил, а живущий в тебе убийца не идет ни в какое сравнение с кровожадным монстром Хайдом. Ты же не ученый-фанатик, а всего лишь обычный менеджер, и единственное, что тебя отличало от остальных, – это была твоя жена. А в последние десять лет твоей единственной добродетелью было твое вдовство.

– Почему вы убили Изабель?

– Странно. Ты ведь только что не верил, что это я убил ее. Рассуждая о комплексе вины, я тебе так запудрил мозги, что ты вдруг мне поверил и даже интересуешься, почему я убил твою жену. Я вижу, ты готов поверить чему угодно, лишь бы только не усомниться в собственной невиновности.

– Отвечайте: почему вы убили Изабель?

– Я не отвечаю на некорректно сформулированные вопросы. Стоило бы спросить: «Почему я убил свою жену?»

– Об этом не может быть и речи.

– Ты все еще не веришь, что я – это ты?

– Я никогда в это не поверю.

– Какое преклонение перед своим я. «Я – это я, ничто и никто, кроме меня. Я – это я, значит, я не стул, на котором я сижу, и не дерево, на которое я смотрю. Я отличаюсь от всего мира и умещаюсь в границах собственного тела и разума. Я – это я, то есть я не проходящий мимо господин, тем более если этот господин – убийца моей жены». Вот твое жизненное кредо.

– Да, это мое кредо.

– Люди вроде тебя научились замечательно жить не думая. Ведь в жизни столько поводов для волнений, а тут еще твое маленькое я то и дело задает неприятные вопросы. Все это тревожит и угрожает нарушить твой покой. По счастью, люди изобрели замечательный способ, как этому противостоять: они перестали думать. Зачем думать? Пусть думают те, кому положено думать по роду их деятельности: философы, поэты. Так жить гораздо удобнее, тем более что можно себе позволить полностью игнорировать плоды их раздумий. Так, один замечательный философ еще три века назад сказал, что «пристрастие к своему я заслуживает ненависти»,[3] а великолепный поэт прошлого века провозгласил, что «во мне живет другое я»;[4] что ж, звучит очень красиво, это можно обсудить во время светского ужина, но все это ни в малейшей степени не поколеблет нашей святой уверенности, что я – это я, а ты – это ты, и каждый – сам по себе.

– Лучшее доказательство, что я не вы: язык у вас подвешен гораздо лучше, чем у меня.

– Так бывает, когда своему внутреннему врагу слишком долго затыкают рот, и стоит ему освободиться от кляпа, как его уже не остановишь.

– Еще одно доказательство: когда я затыкал уши, я вас не слышал.

– Что же тут такого? Ты десятки лет не слышал меня, даже не затыкая ушей.

– Вот вам еще одно доказательство: я ничего не смыслю в янсенизме и прочих «измах». Вы гораздо образованнее меня.

– Ничего подобного. Просто я та часть твоего я, которая ничего не забывает. Вот и вся разница. Если бы у людей была хорошая память, они свободно обсуждали проблемы, кажущиеся им недоступными.

– Ну, вот вам еще одно доказательство, что я не вы: я терпеть не могу кокосовое масло.

Текстор расхохотался.

– Тоже мне доказательство!

– Но это так: я даже смотреть на него не могу, а вы признались, что обожаете его. Ну что, вам нечего возразить?

– Сейчас я тебе все объясню: та часть твоего я, что не выносит кокосовое масло, никогда не признается, что глотает слюнки, когда видит хот-доги, которыми торгуют на бульваре Менильмонтан.

– Ну что вы плетете?

– Если месье регулярно посещает деловые завтраки и ужины, где подают тюрбо с нежными овощами и прочие выкрутасы, то он стыдится сидящего внутри деревенщины, который на словах презирает гадости вроде кокосового масла или хот-дога с бульвара Менильмонтан, а сам только и мечтает о том, как бы дорваться до этих простолюдинских радостей и нагрузиться ими до отвала. Ты часто ходил с женой в тот квартал, на кладбище Пер-Лашез. Она любовалась прекрасными деревьями, вскормленными покойниками и могилами безутешно оплакиваемых невест. А тебя гораздо больше волновал запах сосисок, которые поджаривали на противоположной стороне улицы. Ты бы скорее провалился сквозь землю, чем признался бы в склонности к столь низменным утехам. Но я – та часть твоего я, которая никогда себе ни в чем не отказывает.

– Какой бред!

– Зря споришь. К чему скрывать свою единственную симпатичную слабость?

– Я ничего не скрываю.

– Ты любил Изабель?

– Я и сейчас люблю ее до безумия.

– Но ты готов уступить другому привилегию лишить ее жизни?

– Какая же это привилегия?

– Привилегия! Твою жену убил тот, кто любил ее сильнее.

– Нет! Это мерзкая любовь!

– Может, и мерзкая. Но более страстная.

– Никто не любил ее так, как я.

– Вот и я то же самое говорю.

– Я, кажется, начинаю понимать. Вы маньяк и садист, который собирает досье на каждого вдовца, чья жена была убита. Вам мало его страданий – вам нравится преследовать несчастного и внушать ему чувство вины.

– Ну что ты, Жером! Подобное любительство не в моем вкусе. Гораздо приятнее выбрать одну-единственную жертву и всласть помучить ее.

– То есть вы признаете, что вы не я.

– Я ничего такого не говорил. Я твоя часть, которая разрушает тебя. Любому взрослому человеку присуща склонность к саморазрушению. Я и есть эта склонность.

– Вы мне надоели.

– А ты заткни уши.

Ангюст затыкает.

– Что, не получается? Ты все равно слышишь меня?

Жером зажимает уши еще сильней.

– Зря стараешься. Кстати, если зажимать уши, как ты, долго все равно не выдержать. Я же тебе говорил, что руки нельзя поднимать вверх. Можно подумать, что тебе угрожают пистолетом. Зажми уши ладонями снизу, а локти опусти к груди: так ты продержишься гораздо дольше. Если бы ты знал об этом, когда в прошлый раз зажимал уши, чтобы меня не слышать! Странно, что ты об этом не знал, но теперь это уже не имеет значения.

Ангюст с гримасой отвращения опускает руки.

– Теперь сам видишь, что ты – это я. Мой голос звучит у тебя в голове. И ты никуда не можешь от меня спрятаться.

– Я столько лет обходился без вас и найду способ, как отделаться от такого надоедливого соседа, как вы.

– У тебя ничего не получится. Все, назад хода нет. Скажи лучше, где ты был в пятницу, двадцать четвертого марта тысяча девятьсот восемьдесят девятого года, в семь вечера? Я знаю, что полиция уже задавала тебе этот вопрос.

– Да, и она имела на это право.

– Я тоже имею право задавать тебе любые вопросы.

– Если вы знаете, что меня об этом спрашивала полиция, то знаете и мой ответ.

– Да, ты был на работе. У тебя было очень сомнительное алиби, но ты вызвал сочувствие у сыщиков, и они тебе поверили. Ну как же: несчастный и раздавленный горем муж!

– Можете приписывать мне все что угодно, но я не убивал Изабель.

– У тебя совсем нет гордости. Тебе предлагают на выбор две роли: невинной жертвы или убийцы, а ты выбираешь роль третьего лишнего.

– Я ничего не выбираю. Я знаю, как все было в действительности.

– В действительности? Ты что, шутишь? Ну-ка посмотри мне в глаза и скажи: разве в тот день, после полудня, ты был на работе?

– Да, я был на работе до самого вечера.

– Ты еще хуже, чем я думал.

– А что я должен думать о вас? Вы меняете версии, как рубашки! Разве вы не говорили, что у вас был долгий диалог с Изабель? Как это все понимать?

– Ты часто вел с ней воображаемые диалоги. Когда любят, то всегда мысленно беседуют с любимым человеком.

– А ваши россказни об умерших родителях, о кошачьей похлебке, о школьном друге, которого вы якобы убили, – что все это значит?

– Ты готов придумать что угодно, только бы уговорить себя, что я не ты, а кто-то другой.

– Я больше не верю вашим бредням. Вы на все найдете ответ.

– Конечно. Ведь я – это живущий в тебе дьявол. А у дьявола ответ есть на все.

– Но меня это не убеждает. Кстати, путешествие в Барселону – это тоже ваша работа?

– Нет-нет. И рейс задержали не из-за меня. Я не звонил ни твоему шефу, ни в диспетчерскую аэропорта.

– К чему тогда было городить столько небылиц?

– Чтобы заставить тебя расколоться. Если бы ты меня вовремя убил, тебе не пришлось бы выслушивать столько неприятных откровений.

– Почему вы выбрали для этого аэропорт?

– Вылет задерживается. Вынужденное ожидание, и ты не знаешь, чем заняться. Таких людей, как ты, можно захватить врасплох, только если случается что-то неожиданное и они оказываются не у дел. Да еще эта дата, десятая годовщина со дня смерти твоей жены, которая уже с утра тревожит твое подсознание: ты созрел, чтобы открыть глаза. В твоем мыслительном компьютере уже завелся вирус, и с этим ничего не поделаешь. Вот почему ты слышишь меня, даже когда затыкаешь уши.

– Расскажите, что же произошло на самом деле!

– С чего это вдруг ты так заторопился?

– Если я действительно убил Изабель, то хочу знать, почему я это сделал.

– Потому что ты ее любил. Кого любят, того и убивают.

– По-вашему, я пришел домой и без всякой причины зарезал ножом свою жену?

– Тобою двигала лишь любовь – любовь, которая тяготеет к разрушению.

– Громкие и бессмысленные слова.

– А я сижу в тебе и знаю, что говорю. Посмотри правде в глаза: жизнь так устроена, что у каждого влюбленного, тем более страстно влюбленного человека, в какой-то миг может возникнуть желание убить свою жену. Я и есть этот миг. Большинство старается подавлять в себе подобные страшные мысли и темные стороны своего я. А ты не похож на других. Ты даже не подозревал, что в тебе живет убийца. Как и тайный любитель хот-догов и мнимый насильник, по ночам нападающий на женщин на кладбищах. Но сегодня в твоем мозгу что-то стряслось, и ты нос к носу столкнулся с ними. И тебе, естественно, трудно поверить, что все они живут в тебе.

– Вы ничем не можете подтвердить свою галиматью. Так почему же я должен верить вам на слово.

– Вещественные улики зачастую только уводят в сторону, а вовсе не подтверждают истину. Ну, хорошо, а что ты скажешь на это? В пятницу, двадцать четвертого марта тысяча девятьсот восемьдесят девятого года, около семи вечера, ты неожиданно вернулся домой. Изабель показалось, что ты какой-то странный. И все потому, что она впервые столкнулась с Текстором Текселем. Это был ты и в то же время не ты. Обычно ты нравишься женщинам, а я – нет. Но в тот день ты почему-то не понравился Изабель. Ты молча смотрел на нее моими глазами сексуально озабоченного подонка. Ты крепко обнял ее, но она с отвращением оттолкнула тебя. Ты снова попытался обнять ее. Но она снова отстранилась от тебя и, чтобы подчеркнуть свой отказ, села на диван и отвернулась в сторону. Тебя возмутило, что она не желает иметь дело с Текстором Текселем. Ты отправился на кухню и взял самый большой нож. Ты подошел к ней, но она не заподозрила дурного. И ты несколько раз вонзил нож в ее тело. Никто из вас не произнес ни слова.

Молчание.

– Но я ничего не помню, – упрямо произнес Жером.

– Ну и что? Зато я помню.

– Перед этим вы излагали совершенно иную версию. А когда я услышу третью или четвертую версию этого убийства?

– Я тебе рассказал версию Текстора Текселя, которая не противоречит версии Жерома Ангюста. В тот день жена с отвращением оттолкнула тебя, потому что распознала в тебе чудовище, которое во сне с наслаждением насилует женщин. По твоей версии все произошло молча, без слов, а по моей – у Текстора Текселя состоялся мысленный диалог с Изабель. В своей версии я ссылался на Адама и Еву, и это было вполне уместно, потому что в Библии также существуют две версии этой истории. Там знаменитая история грехопадения рассказывается дважды. Можно подумать, что рассказчику эта история доставляла большое удовольствие.

– А мне – нет.

– Тем хуже для тебя. Зарезав жену, ты прихватил с собой нож и возвратился в свою контору. Там ты успокоился и снова стал Жеромом Ангюстом. Все вернулось на свои места. И ты был вполне счастлив и доволен.

– Это был последний раз в жизни, когда я был счастлив и доволен.

– Спустя час, около восьми вечера, ты вернулся домой, в радостном предвкушении уик-энда.

– Я открыл дверь и увидел страшную картину.

– Которую ты – как автор – уже видел.

– Я закричал от ужаса и отчаяния. Прибежали соседи. Они вызвали полицию. Когда меня допрашивали, я был совершенно не в себе. Убийцу так и не нашли.

– Я же тебе говорил, что ты совершил идеальное преступление!

– Да, самое отвратительное преступление.

– Не очень-то зазнавайся. Этот белый воротничок только что узнал, что прирезал собственную жену, а потому сразу же вообразил себя отпетым негодяем и заболел манией величия. Не забывай, что ты всего-навсего любитель.

– Не знаю, кто вы: я или нет, но я вас ненавижу!

– Хочешь еще доказательство? Доставай мобильник и звони своей секретарше.

– Зачем?

– Делай, что тебе говорят.

– Но я хочу знать, зачем!

– Если будешь спорить, я сам ей позвоню.

Ангюст достает мобильный телефон и набирает номер.

– Катрин? Это Жером. Извините, что беспокою вас.

– Попроси ее открыть последний ящик твоего стола, с левой стороны, и пусть она заглянет под бумаги.

– Можно вас попросить о небольшой услуге? Откройте последний ящик моего стола, с левой стороны, и загляните под бумаги. Спасибо. Я буду ждать у телефона.

– Как ты думаешь, что она там найдет, твоя милая Катрин?

– Понятия не имею. Я не открывал этот ящик уже… Алло, да-да, Катрин. Что? Спасибо. Я давно потерял его. Извините за беспокойство. До скорого.

Ангюст отключил телефон. Лицо его покрыла смертельная бледность.

– Ну вот видишь, – улыбнулся Текстор. – Она нашла нож. Он десять лет пролежал в этом ящике. Браво, ты вел себя безупречно. Твой голос ни разу не дрогнул. Катрин ничего не заподозрила.

– Это ничего не доказывает. Вы его сами туда подбросили!

– Ну конечно, я. Кто же еще!

– А, вы сознаетесь!

– Я уже давно сознался.

– Вы улучили момент, когда Катрин не было на месте, пробрались в мой кабинет и подложили его в стол…

– Послушай! Ведь я – это ты. Зачем же мне тайком пробираться в твой кабинет?

Ангюст закрыл голову руками.

– Если вы – это я, почему же я тогда ничего не помню?

– А тебе и не нужно помнить. Достаточно, что я за тебя все помню.

– Я совершил только это преступление?

– А тебе этого мало?

– Я не хочу, чтобы вы от меня что-то скрывали.

– Успокойся. Ты любил только одного человека – Изабель. И убил только ее. Ты впервые увидел ее на кладбище и все сделал, чтобы она уже никогда не покидала места вашей первой встречи.

– Никак не могу поверить! Я так любил Изабель!

– Я знаю. Я тоже любил ее до безумия. Но если ты мне по-прежнему не веришь, есть безошибочный способ проверить правдивость моих слов.

– Что?

– Не понимаешь?

– Нет.

– Но ведь я тебя уже просил об этом.

– Убить вас?

– Если ты убьешь меня, а сам останешься жив, значит, ты не убивал свою жену.

– Но буду виновен в вашем убийстве.

– Придется пойти на риск.

– В этом случае я буду рисковать своей жизнью.

– Конечно, а чем же еще? Когда идут на риск, то всегда рискуют жизнью. Только жизнью, и ничем больше. А кто не рискует, тот и не живет.

– А если я погибну?

– Но ведь ты в любом случае погибнешь.

– Вы не понимаете. Если я убью вас и вы не я, то остаток своих дней я проведу в тюрьме!

– А если ты не убьешь меня, то тебе гарантирована еще более страшная тюрьма, потому до конца своих дней ты будешь мучиться вопросом: убил ты свою жену или нет?

– Но я буду на свободе.

Текстор расхохотался.

– На свободе? Ты, на свободе? И ты это называешь свободой? Твоя жизнь разбита, работа осточертела – и это, по-твоему, свобода? А ты знаешь, что тебя ждут бессонные ночи, во время которых ты будешь без конца изгонять из себя затаившегося в тебе преступника? И это называется свобода?

– Какой кошмар! – произнес Ангюст, качая головой.

– Да, кошмар, но у тебя есть выход. Один-единственный, но самый надежный выход.

– Я так и не понял, кто вы на самом деле, но вы загнали меня в тупик.

– Ты сам себя в него загнал, старина.

– Избавьте меня от своей гнусной фамильярности!

– Господин Жером Ангюст слишком большая шишка, чтобы к нему обращались на «ты»?

– Вы разрушили мне всю жизнь. Неужели вам этого мало?

– Странная манера обвинять других в том, что им разрушили жизнь. Хотя сами они с успехом разрушают ее без всякой по сторонней помощи.

– Замолчите!

– Не любишь, когда тебе говорят правду? Но ведь ты знаешь, что я прав. И знаешь, что убил свою жену. Ты это чувствуешь.

– Ничего я не чувствую!

– Если бы тебя не мучили сомнения, ты бы так не страдал.

Тексель смеется.

– Вам смешно?

– Если бы ты видел себя со стороны! Жалкое зрелище!

Ангюста захлестнула ненависть. Мощная волна ярости заставила его вскочить с места и ринуться на своего врага. Схватив его за отвороты пиджака, он крикнул:

– Вам все еще смешно?

– Смешнее не бывает!

– Вы не боитесь смерти?

– А ты, Жером?

– Я больше ничего не боюсь!

– Тогда давай!

Ангюст со всей силы толкнул Текселя на близлежащую стену. Ему было наплевать на окружающих. Ненависть вытеснила в нем все прочие чувства и заполнила его целиком, до самых кончиков пальцев.

– Смешно?

– Когда же ты перейдешь на «ты»?

– Так подыхай же!

– Наконец-то! – возликовал Текстор.

Ангюст сжал руками голову своего врага и несколько раз стукнул ее об стену, издавая при этом радостные вопли:

– Свободен! Свободен! Свободен!

Он торжествовал и бил снова и снова. Когда черный ящик Текселя раскололся, Жером испытал глубокое облегчение. Он бросил его тело наземь и удалился прочь.

 

Двадцать четвертого марта тысяча девятьсот девяностого года пассажиры, ожидавшие вылета в Барселону, оказались свидетелями странного происшествия. Рейс задерживался почти на три часа, когда вдруг один из пассажиров вскочил с места и начал со всей силы биться головой об стену. Он пребывал в такой дикой ярости, что никто не решился его остановить. Он бился об стену до тех пор, пока его не настигла смерть.

Свидетели этого загадочного самоубийства заметили, что всякий раз, когда человек ударялся об стену, он кричал:

– Свободен! Свободен! Свободен!

 


[1] Янсенизм — неортодоксальное течение во французском и нидерландском католицизме, возникшее после публикации в 1640 г. труда голландского теолога К. Янсения об Августине. Эта книга была осуждена Папой. В Нидерландах янсенистская церковь, отделившаяся от католицизма, существует по сей день.

 

[2] Имеются в виду персонажи повести Роберта Льюса Стивенсона «Странная история д-ра Джекила и м-ра Хайда» (1886).

 

[3] Блез Паскаль. «Мысли о религии и других предметах» (1669).

 

[4] Известное высказывание Артюра Рембо (1854–1891).

 




Не нашли, что искали? Воспользуйтесь поиском:

vikidalka.ru - 2015-2019 год. Все права принадлежат их авторам! Нарушение авторских прав | Нарушение персональных данных