Главная | Случайная
Обратная связь

ТОР 5 статей:

Методические подходы к анализу финансового состояния предприятия

Проблема периодизации русской литературы ХХ века. Краткая характеристика второй половины ХХ века

Ценовые и неценовые факторы

Характеристика шлифовальных кругов и ее маркировка

Служебные части речи. Предлог. Союз. Частицы

КАТЕГОРИИ:






В пропастях массива Арба 5 страница




— Метр шестьдесят шесть!

Взрыв смеха и аплодисментов — мое признание и лаконичный протест против неуместного восхваления сломали лед и спасли положение.

Что касается выступлений, подчас весьма оригинальных, мне хочется рассказать об одном моем выступлении в зале Плейси. Я приехал в Париж, чтобы рассказать о ледяных пещерах, которые открыл и исследовал сначала вместе с женой, а потом с двумя дочерьми. Господин Кисген, очень симпатичный директор и вдохновитель журнала "Connais-sance du Monde" ("Познание мира"), выразил сожаление, что я не привез с собой Мод и Жильберту, поскольку они тоже принимали участие в исследованиях. Я написал им, чтобы они приехали в Париж, но они побоялись оставить младших сестренок одних в Сен-Годенсе и приехали все вчетвером.

Публика была озадачена, увидав на сцене группу из пяти человек, державшихся за руки.

— Нет, дамы и господа, — сказал я, — мы не собираемся делать пирамиду, и мы не умеем выполнять сенсационные прыжки! Но, прежде чем говорить о пещерах, позвольте мне представить вам мою команду, моих помощников. Вот Мод, вот Жильберта, вместе с которыми я открыл и обследовал ледяные пещеры, расположенные на самой большой высоте в мире. А вот Раймонда и Мари, которые идут по их следам, а также по стопам своей матери, которая была великолепным спелеологом.

После этого я отпустил детей, которые ринулись за кулисы. Выход был несколько "театральным", но публика приняла нас с восторгом и большой симпатией.

Формальная сторона представления не единственное испытание на пути лектора. Настоящие испытания начинаются с налаживания контакта с аудиторией, особенно если у лектора есть какой-нибудь действительный или кажущийся ему недостаток. Для меня таким недостатком является мой акцент южанина.

Как только я произношу традиционные слова "мадам" и "месье" где-нибудь в Лилле, Турсе, Эпинале или Бресте, я неизбежно замечаю усмешки на лицах публики первых рядов, и начинается перешептывание.

Везде, как правило, подсмеиваются над южным акцентом, особенно если он ярко выражен и несколько тяжеловесен. Но я на опыте узнал, что часто улыбки, расцветавшие при моих первых словах, выражали не столь насмешку и желание поддразнить, сколько удовольствие от теплого, чеканящего слово голоса, вызывающего представление о голубом небе и жарком солнце юга.

Однажды в Бельфоре одна дама, желая доказать свою проницательность и основываясь на моем акценте, сказала мне:

— Вы, конечно, баск?

— Нет, мадам.

— Из Бэарна?

— Нет, мадам.

— В таком случае каталонец?

— Никак нет, мадам. Я гасконец.

— Как, значит, вы гасконец! Почему же вы сразу этого не сказали?

— О мадам, ведь хвастаться нехорошо!

Кроме того, мой южный акцент оказывал мне хорошую услугу, когда мне приходилось говорить по-французски с иностранцами, и, например, в Белграде, Амстердаме или Сан-Франциско я не раз слышал, что говорю более отчетливо и меня легче понимать, чем лекторов-парижан.

Заговорив об иностранцах, я приведу здесь один разговор, поистине необычайный по своей лаконичности, который произошел у меня с одной американкой перед самым началом лекции в Чикаго. Эта дама подошла ко мне просто из желания заговорить со мной.

— А у меня во Франции есть двоюродный брат, — сказала она. — Он священник.

— Он живет в Пиренеях?

— Да, в маленьком пиренейском селении.

— Случайно не в Мае д'Азиль?

— Да, именно в Мае д'Азиль.

— Уж не доктор ли это Бордрей?

— Ну да, это как раз доктор Бордрей! Как вы угадали? Вы с ним знакомы?

— Мадам, во время войны 1914 года я лежал у него в походном госпитале. Он спас мне жизнь. Мир, как видите, весьма тесен.

Разъезжающий лектор — вечный странник, который везде и всюду бывает и которого приглашают выступать как в столицах, так и в скромных районных центрах. Он должен обзавестись тройной броней против всяческих превратностей, неожиданностей и случайностей.

С точки зрения лектора, Пуатье — очень хороший город, в котором я много раз выступал с успехом. Однажды приезжаю доверчиво и совершенно спокойно и вдруг оказываюсь перед чрезвычайно немногочисленной, почти пустой аудиторией. Мне объясняют, что в этот же вечер дают бал драгуны, а это — событие года, которого ждут, на которое все в Пуатье стремятся попасть.

В другой раз, приехав в Лезиньян в департаменте Од, я застаю местного организатора лекции в полном расстройстве и самом траурном настроении. И есть отчего: одновременно со мной в этот маленький городишко приехал цирк Пиндер.

С обоюдного согласия мы решаем просто отменить мою лекцию, ибо я не чувствую себя в силах конкурировать со львами, акробатами и другими цирковыми аттракционами.

Но вот с утра подул ужасный ветер, как нередко бывает в тех местах. Ветер все крепчал и перешел в такой ураган, что директор цирка не рискнул раскинуть шатер своего шапито. Представление не состоялось.

Все жители города и соседних селений, настроившиеся пойти в цирк, переметнулись на мою лекцию, и я выступал в переполненном, битком набитом зале, причем многим пришлось стоять.

"Плох тот ветер, который никому не приносит пользы", — гласит английская поговорка, нашедшая на этот раз свое подтверждение в горах Корбьере.

В Данди (Шотландия), когда я однажды выступал в амфитеатре аудитории химического факультета университета Сен-Мартин, со мной произошел очень занятный случай. Я делал доклад, стоя за большим столом для химических опытов, покрытым белой керамикой. Машинально я дотронулся до рожка Бунзеновской горелки, так же машинально открыл его и сразу же заметил характерное шипение.

Продолжая говорить, я пытаюсь перекрыть кран, но мне это не удается: его заело, и газ продолжает выходить. Я останавливаюсь, как провинившийся школьник, поворачиваюсь к мисс Белл — организатору моей лекции, которая представляла меня публике, и жалобно говорю:

— Мадемуазель, я открыл газовый кран и никак не могу его закрыть!

Мое неожиданное заявление и растерянный вид привели всех в восторг, я же тем временем ожесточенно, теперь уже не таясь, налег изо всех сил на проклятый кран. Невыносимо пахло газом. Тогда поднялся один исключительно широкоплечий шотландец, спустился по ступенькам амфитеатра и поспешил мне на помощь. Кран не поддавался. Пришлось сбегать за клещами в соседнюю лабораторию и закрыть ими заупрямившийся кран. Лишь после этого мне удалось продолжить прерванный рассказ о спуске в глубины пропасти Хенн-Морт.

В зале Рамо в Лионе, где внимательная аудитория слушала меня затаив дыхание, я внезапно услышал несущийся из-за кулис храп и увидел спящего механика, рассевшегося чуть ли не на сцене! Эти звуки весьма неприятны при любых условиях, но особенно они обидны для лектора.

Я был оскорблен до глубины души и совершенно растерялся. Неприличный храп становился все громче, и наконец его услышали в зале, публика стала посмеиваться и двигаться. Мне ничего не оставалось другого, как покориться несчастью и продолжать говорить, исполняя дуэт с механиком, храпевшим изо всех сил. Наконец я не выдержал. Покинув на несколько секунд сцену, я разбудил молодца и попросил его выбрать для сна какое-нибудь другое место.

В парадном зале института Сен-Жозер в Родезе мне пришлось однажды рассказывать о первобытных людях, и я попытался дать представление о возможном языке наших далеких предков каменного века. Я высказал предположение, что их призывный крик или боевой клич, может быть, напоминают современные кличи пастухов и горцев, и которые вполне могут быть наследием давно прошедших доисторических времен. Пока я рассуждал о "зовах" овернцев, басков и других простонародных кличах, до сих пор бытующих в некоторых горных местностях, вдруг в глубине зала раздался страшнейший шум. Кто-то с силой колотил в дверь ногами и, казалось, даже булыжниками, а с улицы доносились нестройные дикий вой и крики, напоминавшие те, о которых я только что рассказывал.

Неуместный гам встревожил публику, и она заволновалась.

— Может быть, это те пещерные люди, о которых я вам только что говорил, — продолжал я развивать свои соображения и гипотезы относительно гортанных кличей, которые должны были раздаваться в глубине веков.

После окончания лекции мы узнали, кому приписать эти неуместные крики, составившие аккомпанемент моему рассказу. Оказалось, это были подвыпившие новобранцы, верные традиции, если не доисторической, то, во всяком случае, достаточно древней и распространенной, носившиеся с превеликим шумом по улицам Родеза.

В Пети-Россель, в самом центре Мозельского угольного бассейна, однажды я выступал перед четырьмя сотнями учеников-горняков в возрасте от пятнадцати до восемнадцати лет. Я рассказывал им о подземных исследованиях, которые мы с женой провели в пропастях марокканских Атласских гор. Чтобы молодежь могла полюбоваться подземными пейзажами, искрящимися кристаллами и нетронутыми сталактитами, лекция сопровождалась показом диапозитивов.

После лекции, когда я пересекал двор, где резвились будущие шахтеры, ко мне подошли двое юношей. Они сказали, что их очаровала красота подземного царства, особенно по сравнению с мрачным видом шахт, и что спелеология привлекает их куда больше, чем тяжелый труд горняка.

Потом, понизив голос, боясь быть услышанными товарищами и особенно находящимися поблизости преподавателями, они сообщили мне, что готовы бросить школу и отказаться от своей будущей профессии, если я согласен взять их на работу!

Мне пришлось объяснить этим мальчикам, жаждущим приключений, что профессия спелеолога не может прокормить посвятившего себя ей человека.

В театре Сен-Омера, когда я рассказывал о своих одиноких исследованиях, произошла авария электросети, и зал погрузился в полнейшую темноту. Как обычно при подобных обстоятельствах, публика заволновалась. Но я сказал, что эта авария ниспослана нам судьбой, так как она усиливает впечатление.

— Вот мрак пещер, — сказал я. — Ничего лучшего я не мог бы пожелать для финала моего рассказа о подземной одиссее в пещере Монтеспан. — И я продолжал рассказывать.

Когда улеглось первое движение, вызванное неожиданностью, публика продолжала совершенно спокойно и в полной тишине слушать меня. Однако под конец суждено было произойти еще одному комическому эпизоду. Аварию никак не удавалось ликвидировать. Но как раз под конец лекции, в тот момент, когда я говорил о выходе из пещеры и возвращении к дневному свету, один старательный, но, право, малосведущий служитель наконец выскочил на сцену, неся какой-то довольно тусклый светильник, который он поставил на столик передо мной под общий хохот.

Дело в том, что этим светильником был старинный, отысканный где-то на складе бутафории фонарь со свечой для представления мелодрам тридцатых годов прошлого века!

На многих страницах я рассказывал, как из любителя пещер я стал писателем и лектором. Если бы я обошел это молчанием, то упустил бы очень существенную часть моей жизни — мое всегдашнее стремление и попытки пером и живым словом знакомить людей с подземным миром и, если удастся, заставить полюбить его.

Смею надеяться, что мои книги и голос более или менее успешно передают и заставляют разделить мою страсть. Некоторые из моих работ пользовались успехом, некоторые из моих бесед давали мне удовлетворение и уверенность, что я не остался непонятым.

Это — большая поддержка для того, кто проповедует и защищает деятельность, считающуюся априорно излишне оригинальной, слишком опасной или совершенно бесполезной. Я не могу ни забыть, ни умолчать, что книги и лекции были для меня также источником существования, способом зарабатывать на хлеб насущный. Необходимое и справедливое вознаграждение, без которого занятие спелеологией действительно не имело бы никаких перспектив, и мой отец с полным основанием говорил, что эта дорога, никуда не ведущая с материальной точки зрения.

Непризнанная, не дающая права на вознаграждение, наука и деятельность в области подземных исследований — бедная родственница всех других наук и исследований — смогла прокормить человека, себя ей посвятившего, и его пятерых детей лишь благодаря доходам от книг и лекций.

И в то же время успех книг или законное удовлетворение, испытываемое лектором, — всего лишь побочные продукты спелеологии, и только стечение обстоятельств, которого я, конечно, никак не мог предвидеть, заставило меня взяться за перо и начать выступать публично, борясь за существование. Лично у меня не было к этому никакого влечения, и когда я обо всем этом думаю, то больше всех удивляюсь сам. Для истинного спелеолога никакое самое роскошное издание, никакие театральные эффекты не заменят и не затмят скромного грота, в котором человек может спокойно предаваться размышлениям и вести немой диалог с природой, а это становится возможным и даже неизбежным под сенью пещер. Любая позолота удивительно легко блекнет и стирается, не выдерживая сравнения с великолепием подземелий.

Человек не создан жить в одиночестве, это неоспоримый факт, но он также не создан, чтобы вечно раздваиваться, разбрасываться, невольно расточать свои силы и нравственно расшатываться. А лишь в подземном уединении можно очиститься, сбросить с себя груз забот, набраться новых душевных сил.

Там же под землей приходится прибегать к забытым, казавшимся ненужными физическим упражнениям, заставляющим размяться мускулы и весь организм. Право, некоторые спортивные навыки обязательны и необходимы, чтобы подняться по гладкой веревке; спускаться или карабкаться по сотням метров тонких и гибких веревочных лестниц, качающихся над пустотой; вползать в узкие лазы, извилистые ходы и, извиваясь, пробираться по ним; шлепать по ледяной воде и иногда плавать в ней; переносить невообразимые тяжести в трудных проходах и совершенно невозможных положениях.

Все эти чисто физические и спортивные достижения находятся в гармоничном слиянии и дополняются (в здоровом теле — здоровый дух!) научными и духовными ценностями, которые встречаются и познаются в глубинах земли. Накопление научных знаний и притягательная сила неизвестного, призыв тишины, несравненные интеллектуальные радости вполне окупают мучительные и трудные минуты, когда тащишься весь в грязи, преодолеваешь головокружение и обдираешь свою кожу о камни.

Для спуска под землю недостаточно материально экипироваться, необходимо также нравственно подготовиться и вооружиться, ибо на глубине пещер может встретиться такое, что поразит и смутит даже самого примитивного человека, заставит грезить поэта и философа, вызовет восторг у ученого и поставит его в тупик.

Может быть, то, о чем я сейчас говорю, недостаточно проявилось на страницах, посвященных дорогим старым воспоминаниям, из которых я рассказал и упомянул лишь самые занятные и красочные. И конечно, подобные воспоминания не могут служить точным отражением полувека жизни, отданной подземным исследованиям.

Сейчас, когда я пишу эти строки, я только что вернулся из колодца Пюи-дю-Ван, имеющего глубину шестьсот пятьдесят семь метров и считающегося четвертой по глубине пропастью в мире.[65]

Конечно, я не спускался до самого дна, так как мне уже нет места в штурмовом отряде. Но я достиг отметки двести метров и в одиночестве бродил там по одному из самых больших подземных залов, к тому же одному из самых загроможденных камнями. В диком и поистине величественном окружении я долго ходил, вспоминая всю мою жизнь под землей, гораздо более напряженную и разнообразную, чем она выглядит со страниц этой книги, которую, как и всякую автобиографию, написать было очень нелегко. Но я не хочу дальше распространяться, потому что мне кажется, я и так слишком много рассказал о себе и, может быть, наскучил читателю.

В тот же августовский день 1960 года, когда я с фонарем в руке бродил по хаосу зала в колодце Пюи-дю-Ван, перед моим мысленным взором прошли все ощущения и радости моего полуподземного существования, и я вновь убедился и сам себе сказал, что подземное царство, из которого каждый раз возвращаешься, очистившись душой и более счастливым, не может надоесть.

 




Не нашли, что искали? Воспользуйтесь поиском:

vikidalka.ru - 2015-2018 год. Все права принадлежат их авторам! Нарушение авторских прав | Нарушение персональных данных