Главная

Популярная публикация

Научная публикация

Случайная публикация

Обратная связь

ТОР 5 статей:

Методические подходы к анализу финансового состояния предприятия

Проблема периодизации русской литературы ХХ века. Краткая характеристика второй половины ХХ века

Ценовые и неценовые факторы

Характеристика шлифовальных кругов и ее маркировка

Служебные части речи. Предлог. Союз. Частицы

КАТЕГОРИИ:






Родом из курносого детства




 

Антонина Михайловна Боброва, сестра Всеволода, убеждена, что всему хорошему ее младший брат обязан детству и юности, проведенному в Сестрорецке. Сам Всеволод ценил помощь, которую оказали ему в детстве отец и другие старшие члены славной рабочей семьи. Он нежно любил родителей, сестру, брата. Но никто никогда не слышал, чтобы Бобров повел разговор о роли семьи в своей жизни, или вдруг сказал бы, что воспитание спортсмена начинается в семье, ибо он никогда не произносил лозунгов, какими бы важными они ни были. Ему казалось, что даже самые правильные фразы в его устах могут выглядеть пустыми, заезженными. Он умел говорить без громких слов, и это позволяло ему, став тренером, доходить до сердца каждого спортсмена.

Отец Боброва – Михаил Андреевич, был потомственным рабочим на прославленном Путиловском заводе. Несколько раз участвовал в стачках, от призыва в царскую армию спасался дезертирством. В Петрограде встретил Октябрьскую революцию. Спустя два года по состоянию здоровья переехал в Подмосковье, вполне понятно, захватив семью. Но было не до лечения. По призыву столичного пролетариата Бобров отправился в Тамбовскую губернию заниматься продразверсткой.

Перефразируя поэта, можно сказать, что Бобровы учили революцию не по Гегелю. Дети слышали воспоминания родителей о революции, в их рассказах упоминались империалистическая и гражданская войны, разруха, голод, биржи труда, беспризорные, банда Антонова.

Однажды в Островку, это между Сасово и Моршанском, куда Бобровы приехали из Подмосковья, около двух часов дня ворвалась одна из антоновских банд. По малейшему неудовольствию чем‑либо, по навету недовольных советской властью, напавшие могли убить каждого, кто попадал в поле зрения, не щадя ни женщин, ни детей. Среди погибших в тот день оказались добрые друзья Бобровых – бухгалтер с женой. Вся вина его была в том, что он вел строгий учет хлебу, отправлявшемуся по всей стране голодающим, в первую очередь детям.

Нетрудно представить, что ждало бы Лидию Дмитриевну с Тосей и Володей (Всеволод еще не родился), узнай головорезы, что привело ее мужа на Тамбовщину Едва антоновцы умчались из Островки, как Лидия Дмитриевна, подхватив детей, пошла в сторону Сасово. Испуганная, оказавшаяся свидетельницей чудовищного разгула бандитов, она стремилась как можно скорее оказаться под защитой советской власти, В пути мать с двумя детьми неожиданно увидела стремительно мчавшихся навстречу ей конников. Она понимала, что второй раз за короткое время судьбе не смилостивиться над ней, но всадники оказались красноармейцами, среди которых был и Михаил Андреевич. Узнав о появлении антоновцев, он, очень встревоженный за жизнь жены и детей, оставшихся в Островке, присоединился к конникам, которым было поручено восстановить порядок, нарушенный бандитами.

Позднее семью Боброва поселили в Моршанске, на окраине которого, неподалеку от лесопильного завода и детского приюта, на берегу Цны, и родился 1 декабря 1922 года Всеволод Бобров.

Из Моршанска Бобровы позднее переехали в Гатчину, потом на станцию Тайцы, а оттуда в Сестрорецк. Михаил Андреевич устроился электриком в один из санаториев, а позднее перешел на завод имени Воскова.

У дома, где жили Бобровы, был большой двор. Здесь зимой заливалась площадка. В порядок ее приводили и взрослые, и дети. Будущему заслуженному мастеру спорта и заслуженному тренеру СССР было 7 лет, когда он с лопатой начал чистить лед. Глядя на взрослых, курносый мальчишка работал всегда усердно. Отговорить его от работы никто не мог.

По соседству с хоккейным полем устраивали ледяную горку для катанья, в заливке которой участвовали все обитатели двора. В теплую пору года во дворе неизменны были всевозможные игры с мячом.

Великодушие считается категорией нравственности, оно не передается по наследству, какими бы великодушными ни были родители. Но великодушие воспитывается ими.

У Лидии Дмитриевны и Михаила Андреевича, замечательных русских людей, была большая родня. Внутри каждого родственного клана считалось в порядке вещей приходить на помощь друг другу, независимо от расстояния, чрезвычайных событий в стране (война, голод, разруха). Помогали советом, дружеским сочувствием, устройством на работу, делили кров. Рады были бы помочь и материально, но не было среди Бобровых или Ермолаевых (девичья фамилия Лидии Дмитриевны) богатеев.

Внутри семьи Бобровых непременной обязанностью считалась забота старших о младших. Тося трогательно помогала Володе, тот в свою очередь души не чаял в братишке, которому со временем достались заботы о Борисе, племяннике Лидии Дмитриевны, перенесшем в войну ленинградскую блокаду, потерявшем родителей и усыновленном Михаилом Андреевичем.

От Лидии Дмитриевны и Михаила Андреевича, их ближайших родственников исходило столько тепла, ласки, что это не могло не сказаться на окружающих, в первую очередь на детях, которые подрастали послушными, прилежными, добрыми.

Бобровы поддерживали у детей любовь к спорту, помогали регулярным занятиям. Михаил Андреевич в юности увлекался футболом, русским хоккеем. Но не всем желающим был открыт путь в спортивные клубы. Руководители одного из них – «Коломяги», считавшегося в Петербурге одним из ведущих, однажды обратились к своим футболистам с призывом: «Будем и впредь заботиться, чтобы семья наша избежала притока нежелательных элементов».

После Октябрьской революции на предприятиях недавние «нежелательные элементы» организовывали спортивные команды. Не стал исключением и завод имени Воскова. Михаил Андреевич играл в хоккей с мячом правым защитником за первую заводскою команду. Его постоянно избирали капитаном.

На стадион, как и все в Сестрорецке, Бобровы шли «болеть» всей семьей. После матча капитан приглашал к себе друзей. К этому времени был готов вкусный обед, потом вместе пили чай с вареньем, играл патефон. Едва хозяйка убирала стол и уходила на кухню, а Тося шла помогать маме мыть посуду, начинался своеобразный разбор матча. Братья внимательно слушали разговор старших.

Традиция после игры собираться с партнерами сохранилась у Бобровых и после того, как Михаил Андреевич закончил играть, с той лишь разницей, что на пироги к Лидии Дмитриевне стали со временем приходить друзья Володи и Севы. Но также за чаем обсуждались перипетии поединков, текли бесконечные рассказы о недавнем матче.

Бобров на всю жизнь сохранил привязанность к мальчишникам, своеобразным послеигровым посиделкам с друзьями. В течение почти трех лет партнеры приходили к нему, особенно после матчей, в 420‑й номер гостиницы ЦДКА, где до сентября 1947 года жил Бобров. А потом они стали съезжаться в квартиру № 8 дома около станции метро «Сокол», который молва окрестила генеральским из‑за высоких воинских званий многих его жильцов.

Были бы в какой‑то мере понятны такие посиделки известных футболистов у Боброва, будь он капитаном. Но избирали на эту роль Федотова, а потом Гринина. А тянулись к Боброву по нескольким причинам. По неписаной традиции на бобровских посиделках шел неофициальный разбор матча. Точка зрения Боброва считалась самой объективной, самой справедливой. Молодым людям, особенно еще не успевшим обзавестись семьей, нравилась обстановка, окружавшая Боброва. После смерти Лидии Дмитриевны обязанности радушной, гостеприимной хозяйки на долгие годы приняла Антонина Михайловна.

Первый капитан сборной СССР по хоккею стал на коньки около девяти лет. Ему достались от брата старые «снегурки». Он прикреплял их к валенкам с помощью шпагата и карандашей, экспроприированных у сестры и брата. Кстати, Всеволод был убежден, что брат играл сильнее его – и в футбол, и в русский хоккей. Наверное, и он смог бы стать известным спортсменом. Но помешала война – Владимира Михайловича тяжело ранило.

Играли братья самодельными клюшками. Делали их по чертежам Володи, не по годам рассудительного, прозванного «головой» не только за умение мастерить клюшки. Избиравшийся, как и отец, капитаном, он подыскивал площадку для тренировок команды, заботился о форме, подбирал соперников. Подросткам нравились золотые Володины руки.

На конском дворе Сестрорецка мальчишки были готовы выполнить любую работу, лишь бы им отдали ненужные дуги, которые распиливались. Получившиеся крюки потом прикрепляли к палкам и плотно обматывали сыромятным ремнем.

Первые в жизни матчи Всеволод провел в кругу семьи, в которой, за исключением Лидии Дмитриевны, все любили играть в хоккей. Глава семьи одерживал легкие победы, но затем, когда подрос младший сын, ему крепко доставалось на льду, и он был вынужден объединиться с неплохо игравшей Тосей. Матчи нередко продолжались до тех пор, пока Лидия Дмитриевна не загоняла хоккеистов на ужин.

Михаил Андреевич старался приучить сыновей к заботливому отношению к хоккейной амуниции. Володя и Сева видели, как отец перед матчем прилаживал клюшку, точил коньки, аккуратно надевал форму, заботливо подготовленную женой. Уроки отца не прошли бесследно. Не было матча, чтобы у Боброва футболка вылезла из трусов, гетры были спущены… После хоккейного матча он прилежно снимал доспехи, коньки, клюшку непременно ставил на положенное место или связывал с запасными. Форму непременно вешал сушить, не забывая при этом посмотреть, нет ли нужды что‑либо отремонтировать.

Бобровы – сестра и два брата – увлекались не только подвижными играми. Они хорошо плавали в Финском заливе, который все в Сестрорецке называли морем.

Поддерживая у детей любовь к спорту, Лидия Дмитриевна и Михаил Андреевич очень хотели дать им музыкальное образование. Накопив требуемую сумму, семья купила пианино. К двум мальчуганам и их сестре пригласили педагога. Но уроки музыки оказались для братьев сущей пыткой. Сначала они могли заниматься не больше пятнадцати минут, а затем отказались и от этого. Родителям не составило особого труда убедиться, что достаточных музыкальных способностей у сыновей нет, и они не стали заставлять их садиться за пианино.

Но не только двор с его бесконечными жаркими футбольными или хоккейными встречами звал Всеволода Боброва. Его с детства влекла природа. Из‑за любви ко всему живому, растущему, он не стал черствым, холодным человеком, равнодушным к чужому горю.

Худенький парнишка, по росту едва ли не самый маленький среди сверстников, он подолгу пропадал в лесу. Собирал цветы, рано уяснив, какие букеты сохраняются долго, а какие быстро увядают. Ловил птиц, причем главным для него была не ловля, а сам процесс: азарт поимки заставлял быть искусным, смекалистым, требовалось проявлять немалое терпение и выдержку, прежде чем блеснуть взрывной реакцией. Не так ли, много лет спустя, Бобров будет ждать, когда ошибется кто‑нибудь из соперников, в первую очередь опекавший его защитник, а он, внешне флегматичный, вроде бы ко всему равнодушный, взорвется и забьет гол?

Пойманную птаху юный птицелов помещал в одну из клеток, изготовлять которые он был мастер, и постоянно ухаживал за нею: регулярно приносил воду, корм, чистил клетку.

Он мог подолгу наблюдать за птичкой, словно стараясь понять ее поведение и доверительно поговорить о чем‑то своем. Затаив дыхание, слушал пение, с годами комментируя его, будто научился понимать птичий язык.

Порой взрослые предлагали мальчику монетку на пирожное или мороженое, лишь бы он выпустил птицу на свободу. Паренек в таких случаях поражался взрослым – зачем нужны ему их деньги? Ведь он все равно выпускал пернатых без всякого выкупа. Любопытно, что некоторые птички, выпорхнув на свободу, возвращались к мальчугану, словно ценя его доброту и отодвигая момент окончательного расставания.

Случались и конфликты с родителями. Тут уж, как говорится, ни убавить, ни прибавить: в лес он мог отправиться порой в три часа ночи. Михаилу Андреевичу, к тому времени получившему диплом инженера‑инструментальщика по холодной обработке металла и работавшему преподавателем в школе ФЗУ, казалось, что при его служебном положении не годится иметь сына, заядлого птицелова.

На ночь квартира Бобровых запиралась самыми хитроумными запорами, чтобы не убежал младший сын. Но он ухитрялся открыть замок с любым секретом, как бы ни сторожили его родители. Лишь бы в лес за цветами, ягодами, птицами!

Вот так же настойчиво, спустя десятилетия, Всеволод стал прорывать любую защиту, как бы его тщательно ни опекали самые искусные соперники. «„Насквозь" – вот был закон Боброва», – сказал со временем поэт, быть может, и не предполагая, что гений прорыва поступал так еще в детстве и юности, правда, не задумываясь над этим и принося определенные неприятности родителям.

Почти всю жизнь Бобров держал в московской квартире одну‑две певчих птички, заботливо ухаживая за ними, прекрасно зная их повадки. Во всяком случае по каким‑то только ему известным приметам Всеволод Михайлович определял причину хорошего настроения или грусти пернатых приятелей.

Помимо певчих птичек, Бобров любил голубей, прекрасно разбирался в почтовых, декоративных, спортивных, но никогда не гонял их по крышам. Когда ездил к брату в Косино, тогда на границе с Москвой, захватывал корм для его голубей. Уезжая от Владимира, брал несколько птиц с собой, чтобы с дороги выпустить назад.

По пути от брата Бобров любил заехать на Калитниковский рынок, который москвичи многих поколений называли Птичьим, или просто «Птичкой». Ничего не покупал, хотя и приценялся, заговаривал с продавцами, интересовался, какой корм они сегодня предлагают. Зато к домашним рыбам был равнодушен. Аквариумами, в отличие от клеток, не увлекался, считая, что Место любой рыбы в пруду, реке, море.

Из детства принес Бобров любовь к базарам. Однажды в Минске мы вместе пошли покупать яблоки. Осень выдалась урожайной. Продавцы ведрами предлагали дары садов. Глаза разбегались – на чем остановиться, у кого сделать покупку?

Бобров уверенно шел по яблочным рядам. Он быстро сходился с продавцами – шутил, кого‑то незлобно упрекал, уверяя, что плоды не дозрели, кому‑то с улыбкой предлагал сбросить цену, поскольку, мол, яблоки с кислинкой. В конце концов мы купили по ведру очень вкусных плодов. Через несколько дней я позвонил Боброву и сказал, что в семье все остались довольны привезенными из Минска яблоками. А он в ответ: «Скажи лучше об этом Михаилу Андреевичу, он у нас мастак яблоки выбирать, выходит, и меня научил… »

Но не только семья влияла на формирование характера Боброва. После семилетки Всеволод поступил в школу ФЗУ. Окончив ее, стал слесарем‑инструментальщиком 4‑го разряда. В рабочей среде будущий знаменитый спортсмен и тренер встретил немало людей, которые учили не только профессиональному мастерству, но и воспитывали у ребят трудолюбие, скромность. Они были живым воплощением рабочей чести, искреннего уважения, которое приносят золотые руки.

Среди первых наставников Боброву особенно запомнился Первухин. Случалось, что в уютной квартире Боброва, когда он уже стал знаменитым спортсменом, в тесном дружеском кругу заходил разговор о самых дорогих для собравшихся людях – один вспоминал первую учительницу, другой – старшину в армии, а хозяин дома в таких случаях называл Ивана Христофоровича. Видимо, удивительным мастером, замечательным педагогом был этот простой ленинградский рабочий, коль скоро прославленный Бобров пронес к нему любовь через всю жизнь.

Не мог Бобров забыть и токаря высшей квалификации Викторова, с которым каждый в Сестрорецке почитал за честь поздороваться, выслушать совет. У него было четыре сына – Семен, Павел, Владимир и Анатолий, которые трудились вместе с отцом (здесь же на заводе работали также братья Комаровы – Владимир и Иван, Шавыкины – Георгий и Василий). За исключением одного из братьев Викторовых – Семена, имевшего физический недостаток, все они успешно играли в футбол и русский хоккей (особенно преуспел из сестрорецких парней, помимо Боброва, Анатолий Викторов – со временем в составе хоккейной команды ВВС он стал трехкратным чемпионом СССР). Вполне понятно, молодые рабочие тянулись к игрокам своих заводских команд, при этом они не могли не отметить для себя, что их кумиры в спорте вместе с ними каждое утро направлявшиеся к заводской проходной, отлично трудились.

И вот настал день, когда Бобровы провожали Всеволода на настоящий матч – с судьей, при зрителях. Ему было уже 18 лет, и тем не менее родители собрали молодому хоккеисту сверток (чемоданчик считался тогда роскошью) с коньками и лыжным костюмом, в котором тогда выступали участники всех соревнований по русскому хоккею.

…Бобров не успел завоевать широкую популярность – началась война.

Годы, проведенные в славном трудовом коллективе завода имени Воскова, помогли Боброву в Омске, где оказался в начале войны завод, на котором он работал. Спустя много лет капитан сборных СССР по футболу и хоккею вспоминал, что уже на следующий день после прибытия была поставлена задача в кратчайший срок наладить на новом месте выпуск продукции.

Сложные задачи не пугали эвакуированных. Прибывшим всем чем могли помогали общественные организации и жители Омска. Но едва начался монтаж оборудования в цехах пока без крыш, как пошли обильные дожди. Вокруг непролазная грязь. И все же, несмотря на непогоду, смену климата, эвакуированные вместе с омичами работали по четырнадцать, а иногда и больше, часов в сутки.

Люди работали при свете факелов, не хватало жилья – спали прямо в цехах.

– Порой не было смысла ехать домой и возвращаться назад, – рассказывал мне Бобров. – Ночевали, кто на земляном полу, кто на соломе. Впрочем, ночевали – это не то слово: всего два‑три часа тревожного сна, и снова на ногах.

Когда намного раньше срока завод дал первую продукцию, ликованию не было границ.

Всеволод сменил специальность, что было у эвакуированных обычным делом. Недавний слесарь‑инструментальщик стал сборщиком‑механиком в цехе, где изготовлялись артиллерийские прицелы. И ему всегда хотелось, чтобы прицелы, изготовленные в Омске, непременно попали к брату Владимиру, артиллеристу.

В эвакуации Бобровы оказались все вместе – Лидия Дмитриевна вела домашнее хозяйство (позже, здесь же в Омске она умерла), Михаил Андреевич возглавлял ОТК завода, а Антонина Михайловна работала сначала мастером цеха, а потом диспетчером.

Но как ни тяжела была работа, молодежь тянулась к спорту. Для разрядки по 20–30 минут играли в футбол на площадке, расчищенной посередине заводского двора.

В душе молодые рабочие, конечно, понимали, как важен их труд. И все‑таки иногда им казалось обидным находиться в тылу. Несколько раз обращался в военкомат и Бобров, пока в августе 1942 года он не получил долгожданную повестку. Но вместо фронта его отправили в военное училище.

Будучи курсантом, Бобров играл в футбол. Приходилось выезжать на матчи и далеко от Омска. Играл он отлично, и слава о нем быстро дошла до Москвы. В какой‑то мере этому способствовало то обстоятельство, что в командах эвакуированных в Сибирь предприятий оказалось немало футболистов, до войны выступавших на всесоюзной арене. В. письмах в родные города они рассказывали о появившемся в Омске незаурядном новичке. О курсанте омского училища стало вскоре известно и руководителям армейского спорта.

Примерно в конце 1943 года, когда на фронтах наступил перелом, в Центральном Доме Красной Армии имени Фрунзе начала возобновляться спортивная жизнь, нарушенная нападением фашистов. Отдел спорта ЦДКА в то время возглавлял Дмитрий Васильев, один из первых в стране заслуженных мастеров спорта. Прекрасный лыжник, неоднократный чемпион СССР, он хорошо знал приказ Реввоенсовета СССР № 6 от 10 января 1934 года. Начальнику ЦДКА предписывалось создавать у себя всеармейские сборные команды по важнейшим видам спорта и готовить их к выступлениям в первенствах страны. Приказ требовал «не только образцовой организации физической культуры, но и высших технических результатов по всем видам спорта».

Вполне понятно, что в суровые военные времена начальнику ЦДКА и отделу спорта было не до создания армейских команд и подготовки спортсменов высокого класса. Но стоило измениться обстановке – на фронтах, как известный приказ Реввоенсовета СССР приобрел былую актуальность. Отдел спорта ЦДКА усиленно занимался поиском в частях и военных учебных заведениях талантливых спортсменов для лучшей армейской команды. Не остался без внимания и сигнал о мастерстве Боброва, выпускнике Омского интендантского училища.

Боброва, вызванного в Москву, встретил на вокзале Яков Цигель. Его хорошо знали футболисты и хоккеисты нескольких поколений. Он работал в разное время администратором, тренером команд, выполнял отдельные поручения спортивных работников. На встречу с Бобровым он приехал как служащий части генерала Василькевича.

Поздоровались. Бобров заметил встретившему, что ему, выпускнику Омского интендантского училища, велено прибыть в распоряжение Главного политуправления Красной Армии. Спросил как туда проехать.

– О твоих голах в Сибири все в Москве наслышаны, – заметил Яков Исаакович. – Тебя хотят направить в ЦДКА. А пока давай Поедем к нам, к Василькевичу. В ЦДКА ты еще успеешь. Но сейчас в состав тебе не пробиться. В команду пришел тренером Аркадьев из «Динамо». Пока он разберется что к чему, и на тебя, наконец, обратит внимание, знаешь сколько времени пройдет! Неужели хочется на скамейке запасных сидеть? А в команде авиаучилища – не слышал о такой? – недобор. Так что, давай прямо поедем к Виктору Эдуардовичу, мужик толковый, ждет нас…

Бобров, в ту пору не очень разбиравшийся в структуре армейского спорта, не видел никакой разницы, за какую команду Вооруженных Сил ему следует играть. Недолго думая, он отправился с Цигелем к Василькевичу, а спустя некоторое время появился на поле в составе команды авиаучилища, встречавшейся с «Динамо‑2».

Впервые представители 1‑го Московского Краснознаменного военного авиационно‑технического училища – курсанты и преподаватели – появились на футбольных и хоккейных полях столицы еще накануне войны. В войну они участвовали в московских соревнованиях как «команда Василькевича», а затем, к моменту приезда Боброва в Москву, это была уже «команда авиаучилища».

В день своего дебюта прибывший в Москву Бобров, выступая в роли центрального нападающего, забил на стадионе «Динамо» два гола. На новичка обратил внимание «Красный спорт». В заметке за подписью Юр. Ваньята говорилось, что «это, бесспорно, игрок с большим спортивным будущим».

Скромная информация в спортивной газете привела к очередной перемене в судьбе Боброва. «Как это так? – удивились в ГлавПУРе, – почему Бобров играет за авиаучилище, а не за ЦДКА?» Василькевичу после этого крепко досталось, и он был вынужден отпустить нового футболиста, успевшего провести три матча в футболке авиаучилища.

Бобров оказался в ЦДКА. Но футбольный сезон уже закончился, и предстать перед Аркадьевым он поэтому не успел. Почти все армейские футболисты, как, впрочем, и игроки других команд, в то время зимой увлекались русским хоккеем. С наступлением заморозков начинались тренировки, первые товарищеские матчи. За будущими партнерами потянулся и Всеволод. Занимался он с большой охотой, чувствовалось, он соскучился по игре, хорошо знакомой с детства.

Так что перед поклонниками ЦДКА Бобров появился впервые в составе команды по русскому хоккею, или бенди, как еще тогда говорили. С его приходом мощь команды ЦДКА заметно возросла. Армейцы вышли в финал розыгрыша кубка СССР, где встретились с командой авиаучилища. Всеволод увидел среди соперников немало тех, с кем он успел познакомиться после приезда в Москву и с кем провел три матча на футбольных полях. Но это обстоятельство не огорчало, а, скорее, подзадоривало Боброва. Когда он выходил на любую спортивную площадку, ему было безразлично, кто оказывался перед ним – отец, брат, лучший друг, – он против любого соперника играл с полной отдачей сил, и чем лучше Всеволод знал соперников, тем азартней становился он в борьбе. Вот и в том финальном матче Бобров не делал никак поблажек недавним партнерам в футболе. Именно он забил решающий мяч, команда ЦДКА победила со счетом 2:1. Закончив хоккейный сезон, футболисты команд мастеров, включая армейцев, приступили к тренировкам в зале. Вот тогда впервые Аркадьев в футболке ЦДКА увидел Боброва о голах которого в русском хоккее, а главное, о его мастерстве, уже вовсю шла слава. Видимо, поэтому на склоне лет Борис Андреевич в одной из бесед сказал, что Бобров попал к нему в ЦДКА как хоккеист, явно забыв, как Всеволода, направлявшегося в Центральный Дом Красной Армии, перехватил Цигель, из‑за чего будущий любимец Аркадьева не смог провести концовку футбольного сезона 44‑го года в армейской команде.

Едва увидев, как Бобров занимается в зале, Аркадьев понял, что встретился с великим спортсменом.

Чемпионат СССР 1945 года стартовал 13 мая, а 19 мая команда ЦДКА встретилась с московским «Локомотивом». У зрителей, собравшихся на стадионе «Сталинец», исход матча не вызывал сомнения (на поле вышли далеко не равные по силам соперники – армейцы завершат чемпионат на втором месте, выиграют Кубок СССР, а железнодорожники окажутся в таблице на 12‑м последнем месте). Многие болельщики ЦДКА пришли лишний раз полюбоваться эффектными голами любимцев, прежде всего Федотова, редко уходившего с поля без гола. Вот и в тот день он дважды поразил ворота соперников. Но матчу было суждено войти в историю по другой причине (игры, в которых Федотов забивал по два мяча, не были редкостью).

Примерно за 15 минут до конца матча при счете 4:1 в пользу ЦДКА зрители увидели, как высокий курносый парень с челкой поднялся со скамейки за воротами армейцев (до мая 1947 г., когда по ходу матча сталинградского «Трактора» с ВВС в игру вмешался тренер летчиков Анатолий Тарасов, которому не понравилось одно из решений арбитров; тренеры, врач и запасные игроки неизменно сидели за воротами своей команды). Никто, кроме вратаря Никанорова, не слышал, как Аркадьев незадолго до этого сказал: «Бобров, попрыгайте. Будете менять Щербатенко».

Боброву в тот миг голос тренера показался до обидного спокойным, а потому захотелось в ответ попросить выпустить его в другой раз. Это не был испуг перед первым в жизни выходом на поле, на котором играют мастера. Душевный, мягкий человек опасался, как бы из‑за его появления не поломалась бы так хорошо сложившаяся игра.

Но Боброву повезло. И в том, что он попал под опеку мудрого тренера, и в том, что он оказался среди удивительно симпатичных больших мастеров, умевших поддержать толкового новичка. Раз‑другой Бобров, выйдя на поле, ошибся. Но партнеры сделали вид, что ничего не произошло. Более Того. Вскоре новенькому последовал пас от Федотова, затем две прекрасные передачи сделал ему Николаев, заботливо перемещался рядом по полю Демин.

Бобров понял, что партнеры повели игру на него. Это было то, что надо, ведь прорыв всегда был его стихией. И новичок начал таранить оборону «Локомотива». С момента его выхода на поле прошло всего пять минут, когда он забил гол с великолепной подачи Федотова.

В то время футбол был немыслим без персональной опеки. Правые защитники, например, играли против левых крайних нападающих соперника, левые полузащитники против правых инсайдов и т. д., иначе говоря, каждый игрок имел своего персонального «опекуна». К Щербатенко железнодорожники прикрепили Николая Эпштейна, известного затем по работе с хоккеистами Воскресенского «Химика». Пожалуй, это был единственный игрок в «Локомотиве», к которому в тот день невозможны были претензии. С «опекой» Щербатенко, футболиста несколько медлительного, правда обладавшего сильным ударом с левой ноги, Эпштейн вполне справился. Поэтому, когда на поле вышел Бобров, «Локомотив» никаких перестановок не сделал.

Между тем Эпштейн сразу почувствовал, что незнакомый парень намного подвижней Щербатенко. Но это обстоятельство поначалу никого в «Локомотиве» не насторожило. Велик ли прок из того, что новичок стремительно перемещается по полю?! Ведь и внешне видно, что он моложе 25‑летнего Эпштейна, да и вышел со свежими силами. Побегает, побегает и устанет. Лишь когда Бобров забил гол, «Локомотив» забеспокоился и выделил Эпштейну подмогу. Но куда там! Бобров, теперь уже с подачи Николаева, снова отличился, ухитрившись перед этим на скорости обвести одного за другим трех соперников. Эпштейн посчитал гол на своей совести.

Могли ли соперники армейцев в той игре, зрители, работники уютного стадиона в березовой роще, симпатии к которому Бобров сохранил на всю жизнь, предполагать, что они – первые свидетели дебюта в большом спорте самого, наверное, талантливого советского футболиста и хоккеиста. Шла вторая неделя после салюта Победы…

«Сталинец» считался в ту пору далеким от центра стадионом, ибо от него было рукой подать до тогдашней границы Москвы. Болельщики, отправляясь на этот стадион, ехали на метро до «Сокольников», потом на трамвае их путь лежал по Стромынке, далее через Преображенскую площадь по Большой Черкизовской улице, посередине которой лежала полоса чахлого сквера. Потом трамвай сворачивал влево, а болельщики шли по Большой Черкизовской дальше, через небольшую плотину, мимо заболоченных прудов, на месте которых со временем появилось искусственное озеро с кинотеатром «Севастополь» на берегу.

Несмотря на отдаленность от центра, стадион в Черкизове любили и футболисты, и зрители. Его трибуны вплотную подходили к футбольному полю. «Сталинец» открывал сезон раньше динамовцев, которым поручалось проведение более значительных матчей.

Хотя машин в первое послевоенное время в Москве было мало, но на улице Горького и Ленинградском шоссе всякий раз возникали пробки, когда на стадионе «Динамо» предстоял футбольный матч. Плотным потоком растекались болельщики из двух вестибюлей станции метро «Динамо», а сотни людей, которым не достался билет, терпеливо стояли у ограды динамовского комплекса, прислушиваясь к шуму переполненных трибун и словно переживая заодно с владельцами билетов.

А какие тогда болельщики приходили на трибуны «Динамо»! Генералы, руководившие взятием Берлина, офицеры, начинавшие войну рядовыми, бывшие солдаты в застиранных гимнастерках с орденами Славы и медалями «За отвагу» или «За боевые заслуги». А сколько зрителей было на костылях!

Люди, прошедшие войну, познавшие за неполных четыре года столько, что хватило бы в иное время на долю нескольких поколений, приходя на стадион, символ мирной жизни, любовались молодостью, порывом, жизнелюбием. Пожалуй, никогда еще у нас в спорте, в том числе и в футболе, не появлялось столько ослепительных самородков, как в первое послевоенное лето, словно восполняя тяжелые людские потери. В сезоне победного года впервые заиграли у московских динамовцев Хомич и Карцев.

Впервые появился Бобров, установив рекорд, державшийся несколько лет, – в чемпионате СССР 1945 года он забил 24 мяча. В каждом из двух матчей второго круга дебютант поражал ворота соперников один‑два раза. Затем начался розыгрыш Кубка СССР и Бобров в пяти играх отличился шесть раз (с «Зенитом» четырежды).

Вчерашние фронтовики с восхищением смотрели на неудержимые прорывы Боброва. Защитники нещадно лупили его по ногам, хватали за футболку, а он все же убегал от них, чтобы забить мяч. Этот дерзкий нападающий со своими 30 голами в сезоне, в глазах зрителей, олицетворял отвагу русских парней, которые шли с гранатой на танк, закрывали амбразуру вражеского дота, выносили под свист фашистских пуль немецкого ребенка, оказавшегося на нейтральной полосе, поднимали красный стяг над рейхстагом.

Боброва трибуны сразу полюбили, он вызывал симпатии не только игрой. Нравилась его внешность: высокий, плечистый русский парень, курносый, со стрижкой под «бокс», популярной у бывших воинов. Он никогда не грубил, и это тоже нравилось. Единственный раз Боброва удалили с поля 3 июня 45‑го года во встрече с «Зенитом». Видимо, тогда он что‑то сказал арбитру Николаю Латышеву, который потом всегда категорично заявлял: «Я никогда не удалял Боброва». Но вот однажды, во время встречи ветеранов футбола с болельщиками в киноконцертном зале «София», Всеволод, слушая выступление Латышева, тихо произнес соседу: «Выгнал ведь, такой‑сякой меня однажды с поля».

Был еще один секрет популярности Боброва – он играл за команду, представлявшую Красную Армию. Тогда, в 45‑м, была особая любовь к Вооруженным Силам.

Днем 9 мая 1945 года я был на Красной площади, от края до края заполненной народом. Есть снимок, сделанный там, ставший едва ли не хрестоматийным: над толпой ликующих москвичей взлетает военный. Отчетливо помню, как в разных местах Красной площади качали офицеров. А вот наград у них не помню. Быть может, их вообще не было, или они были, но очень скромные, неприметные, а потому мне не запомнившиеся. Наверняка, в тот день на Красной площади не оказалось ни одной знаменитости из участников войны, а откуда им было взяться, если с момента объявления об окончании войны прошло всего несколько часов. Еще кое‑где в Европе гремели пушки – Красная Армия добивала гитлеровцев, не желавших признавать капитуляцию Германии, спешила в Прагу на помощь жителям восставшего города.

Но москвичам было совершенно безразлично, кто в этот день в военной форме оказался на Красной площади. В любом человеке с погонами они видели участника самой тяжелой в истории войны, одного из славных победителей.

Команда ЦДКА, за которую стал играть Бобров, тоже относилась к победителям. Правда, ее игроки, за редким исключением, не были на переднем крае, но в самые тяжелые месяцы 41‑го они охраняли наркомат обороны, Генеральный штаб. Футболистов ЦДКА на трибунах окрестили «командой лейтенантов». После окончания войны лишь Федотов имел звание капитана, остальные были младшими лейтенантами, как, например, Бобров, лейтенантами или старшими лейтенантами. Они играли в красных футболках со звездочкой, что нравилось вчерашнему воину.

Писатель Василий Аксенов вспоминал: «Самым, конечно, любимым был лейтенант Сева Бобров, который на футболе мог метров с двадцати, перевернувшись через себя, вбить «дулю» в «девяточку», ну, а на хоккее, заложив неповторимый вираж за воротами, влеплял шайбу вратарю прямо «под очко». Да и внешностью молодой человек обладал располагающей: бритый затылок, чубчик на лбу, квадратная, наша, русская ряшка, застенчиво‑нахальная улыбочка: Сева такой!».

А когда закончился сезон, Боброва из «команды лейтенантов», завоевавшей Кубок СССР, откомандировали в команду московского «Динамо» – чемпионы СССР отправлялись на родину футбола.

 






Не нашли, что искали? Воспользуйтесь поиском:

vikidalka.ru - 2015-2024 год. Все права принадлежат их авторам! Нарушение авторских прав | Нарушение персональных данных