Главная | Случайная
Обратная связь

ТОР 5 статей:

Методические подходы к анализу финансового состояния предприятия

Проблема периодизации русской литературы ХХ века. Краткая характеристика второй половины ХХ века

Ценовые и неценовые факторы

Характеристика шлифовальных кругов и ее маркировка

Служебные части речи. Предлог. Союз. Частицы

КАТЕГОРИИ:






Глава 3 Берлин, улица Унтер-ден-Линден 9 страница




В воздухе витал сладковатый запах летучих мышей, фыркала карбидная лампа. Омар предложил притащить сверху одну из балок, которыми был накрыт вход, но профессор убедил его, что балки слишком короткие, чтобы перекрыть шахту. А более длинные балки просто не пройдут из-за изгибов узкого коридора. Омар беспомощно осматривал шахту и тут, взглянув на потолок, заметил, что с массивного свода свисает канат, конец которого привязан где-то за выступом стены. Канат был новый, казалось, им почти не пользовались. Профессор отвязал его, проверил на прочность и качнул несколько раз так, чтобы конец каната перелетел на другую сторону шахты, а потом снова поймал его.

Омар взглянул на Шелли. Наверное, они подумали об одном и том же: выдержит ли канат? Или это все-таки ловушка? Опасность делает человека храбрым. Омар молча взял канат из рук профессора, еще раз проверил его на прочность, схватился руками повыше и качнулся над бездной. Потом он отпустил канат, и Шелли, закрепив карбидную лампу на поясе, проделал то же самое.

После того как канат был закреплен на крюке, предусмотренном специально для этого, они отправились дальше по коридору и добрались до большой комнаты. В ее центре зияла дыра, а рядом лежали крышка, сбитая из досок, и веревочная лестница. И тут у Омара возникли подозрения. Он вспомнил, как после бесконечных дней в одинокой темнице открылся люк в потолке, как оттуда вывалилась веревочная лестница и зловещий мерцающий свет лампы озарил стены гробницы.

Омар привязал веревочную лестницу к деревянной крышке, взял в зубы ручку карбидной лампы и начал осторожно спускаться. Шелли последовал за ним. Оказавшись в самом низу, Омар высоко поднял лампу над головой.

– Да, – тихо произнес он, – я все это узнаю: изображения богов, колесницу с колесами, у которых шесть спиц, и вот это… – Он посветил на саркофаг с остатками мумии. – Да, меня держали здесь, я лежал на этой связке тростника. Один Аллах знает, как я выбрался отсюда.

Профессор Шелли взял у Омара карбидную лампу, чтобы получше разглядеть иероглифы.

– Если я не ошибаюсь, – произнес профессор, внимательно рассмотрев иероглифы, – мы находимся в гробнице знатного человека по имени Антеф, который служил у фараона объездчиком лошадей.

Увлеченный своим неожиданным открытием, Шелли совершенно не заметил, что Омар дрожит всем телом, как в лихорадке. Только после того как профессор задал вопрос и не получил на него ответа, он направил свет лампы на парня. Омар крепко вцепился в веревочную лестницу. Воспоминания о проведенном в подземелье времени для него оказались невыносимы, и он торопился уйти.

Когда они наконец выбрались на свет, Омар обошел дом вокруг. И то, что юноша только предполагал, сейчас подтвердилось: это был дом старого Юсуфа.

После этого открытия Омар провалялся в постели несколько дней без видимой причины. Его тело отказывалось принимать пищу, а все мысли то и дело возвращались к девочке по имени Халима и к тому, как пересеклись их судьбы. В этих снах наяву он постоянно спрашивал себя: имеет ли смысл его жизнь после всего, что произошло? Он страдал, как обычно страдают люди от тайных пороков. Напрасно Омар раньше считал себя сильной личностью. Йа салам, все было как раз наоборот, он оказался слабаком, хотя и способным героически выдерживать физическую боль. Но как только речь заходила о душевных муках, Омар становился настоящим трусом.

Лето выдалось безжалостно горячим, чего не было с незапамятных времен. А Нил, несмотря на плотину и озеро у Асуана, давал лишь половину обычного объема воды. Омар с благодарностью принимал мокрые платки, которые Нунда регулярно клала ему на лоб. Они едва ли обменялись парой слов после того памятного происшествия в саду. И хотя Омар уже давно пожалел об этой грубости, он был крайне сдержан в поведении.

Теперь же произошло какое-то короткое замыкание в чувствах, Омар резко притянул Нунду к себе, как раз когда она была уже готова поменять платок на его лбу, так что молодая женщина даже вскрикнула от неожиданности. Ее миловидное лицо, большая грудь и широкие бедра с каждой секундой делали его желание все сильнее. Он извивался под Нундой, как будто вовсе и не был болен. Она села сверху, а затем, неприлично и торжествующе посмотрев на него, стащила с себя платье из тонкой ткани. Когда Нунда, голая и похотливая, легла перед ним, Омар набросился на нее дико и неистово, как конюх, который плетью лупит кобылу в непреодолимом желании причинить ей боль. Это происшествие заставило его забыть о Халиме.

Таким странным образом Омар стал поправляться день ото дня, освобождаясь от чувств и мрачных мыслей, и это было так неожиданно, что он сам испугался. Он не мог понять, куда делись все его мысли о Халиме. Верный пес или верный конь значили больше, чем тысяча женщин.

Омару исполнилось только шестнадцать, но он был крепким, рослым светлокожим парнем. В таком возрасте человек думает, что уже повидал в жизни все мыслимое и немыслимое, и им часто овладевает смесь глупости и высокомерия, что, собственно, случается с мужчинами в течение жизни неоднократно.

Омар тоже вскоре получил урок. Уже несколько недель ходили слухи, что где-то в Европе вот-вот начнется война: Австрия против Сербии, Германия против России, Франция и Великобритания против Германии и Турции. Европа была далеко, а Египет был спокойным, как сфинкс.

Это случилось в первую пятницу августа, когда профессор собрал всех в доме и, словно чтец Корана, со всей серьезностью сообщил, что пятого августа премьер-министр подписал документ, в котором значилось, что Египет обязуется объявить войну всем врагам Великобритании. Ни один египтянин не мог заключить договор с подданными враждующих с Великобританией стран, ни один египетский корабль не мог зайти во вражеские порты, британским войскам давались полномочия вводить режим военного времени в египетских гаванях и на египетской земле.

Клэр сложила ладони, словно хотела прочитать молитву, но лишь нервно сглотнула и произнесла:

– Что же теперь будет, Кристофер?

Шелли пожал плечами. Он сидел в своем плетеном кресле неподвижно, как манекен, и смотрел в потолок. Не меняя позы, он ответил:

– Мне каждый день следует быть готовым, что меня отзовут.

– Это значит…

– Да, это значит, что нам придется возвратиться в Англию. – Да, Шелли сказал «придется», потому что с тех пор, как его призвали на службу в Египет, он считал эту страну, это место настоящим раем. Когда два года назад Кристофер и Клэр приехали в Египет, они зачеркивали дни в календаре, отсчитывая, сколько времени им еще осталось провести здесь. Но вскоре все переменилось. А после того, как они выехали из отеля, профессор с женой чувствовали себя как дома. Казалось, что сейчас они думали об одном и том же.

– Йа саиди, – тихо произнес Омар, – если вы вернетесь обратно в Англию, что тогда будет со мной?

Профессор молчал. Омар мог сам догадаться, что это означает. Война пока не коснулась его лично, но обстоятельства наверняка затронут и Омара. Теперь нужно было опасаться, что в любой день он может оказаться на улице, без крыши над головой. Омар проклинал войну.

 

Несколько недель, сознавая свою беспомощность, Омар жил, погрузившись в невеселые размышления, полные надежды и страха. Хотя профессор твердо пообещал ему, что, если семье придется покинуть Египет, он позаботится о его дальнейшей судьбе, Омар точно знал, что во времена нужды каждый выживает как может. Тем временем ситуация обострилась, а в кофейнях и на улицах люди задавались одним вопросом: «Что будет дальше?»

18 декабря во всех общественных местах города, у контор и зданий, где располагались органы власти, были вывешены желтые плакаты:

 

«Государственный секретарь по международным отношениям Его Величества уведомляет, что в связи с введением в Турции военного положения Египет переходит под защиту Его Величества и отныне является частью британского протектората. Отныне Турция не обладает властью над Египтом. Правительство Его Величества примет все необходимые меры по защите Египта, его жителей и интересов».

 

Уже на следующий день англичане лишили поста хедива Аббаса Хильми, который находился в Константинополе, а на трон взошел Хусейн Кемаль, самый старший принц из династии, который тут же стал называться султаном Египта.

По дороге в Дейр эль-Медину профессора настигла новость, что его призывают в армию, так что теперь ему нужно было отправляться в Сирию. Там сосредоточились турецкие армии, и англичане боялись нападения на Суэцкий канал. И тут выдался счастливый случай: по дороге домой профессору Шелли и Омару повстречалась агитационная машина британской армии с громкоговорителем. На крыше автомобиля, который медленно катился по улицам, была установлена большая черная воронка. Из нее доносилась музыка, прерываемая призывами вступать в египетский рабочий корпус. Обрывки музыки и призывы заглушали даже голос муэдзина.

Спустя два дня Омар ехал на поезде в Каир. Он думал, что предложит себя лишь в качестве рабочей силы, на самом деле Омару предстояло продать свою душу. Но что он мог понимать в то время? Звонкая монета заставит танцевать даже шайтана, а два фунта в неделю были большими деньгами для шестнадцатилетнего парня. Все вагоны поезда были четвертого класса, что ничуть не смущало Омара. Он ведь и третьим-то классом никогда не ездил. Мешало только то, что добровольцев загоняли в вагоны, как телят на скотобойню. Хорошая зарплата, бесплатное питание и кров привлекли тысячи людей. Они ехали отовсюду: из Асуана, Ком-Омбо, Эдфу и Арманта, Куса и Кены, – и целью их была Исмаилия у Суэцкого канала. По договору им предстояло строить железнодорожную ветку, идущую оттуда в Синайскую пустыню.

За те два дня, которые поезд шел до Исмаилии, добровольцы покидали вагон только дважды, и то лишь для того, чтобы справить естественные потребности. Во время поездки выдавали сухари, лепешки из плохой муки и чай в жестяных кружках. О сне ни днем, ни ночью нечего было и думать. Одни горланили раскатистые песни, другие отпускали похабные шуточки.

Оглушенный болтовней неугомонных соседей, Омар сидел на своем узелке с пожитками и пытался прогнать мрачные мысли. Он, конечно, не хотел работать на строительстве железной дороги в Исмаилии, а мечтал отправиться собственным путем, но куда он его приведет?

Рано утром, когда на востоке заалела заря, поезд прибыл в Исмаилию. Британские полковники в униформе цвета хаки орали, отдавая команды, но их никто не понимал. И только с помощью жестов им кое-как удалось выстроить три сотни добровольцев в шеренги.

По узким переулкам города с наполовину разрушенными низкими домами гулял порывистый ветер. Перед домами стояли тазы с тлеющими углями, высились горы мусора, стояла нестерпимая вонь. Мимо испуганно пробегали женщины в черных паранджах с привязанными за спиной маленькими детьми и исчезали за низкими дверьми. Другие жители выходили из домов и посмеивались над добровольцами, встречая их непристойными жестами. Мальчики вприпрыжку бежали рядом с колонной, пытаясь маршировать в ногу с добровольцами. Бездомные псы громко лаяли, куры в панике разлетались в разные стороны. Так мужчины добрались до большого палаточного лагеря, разбитого на окраине города.

Вокруг поднятого флага в шахматном порядке располагалось бесчисленное множество продолговатых грязно-зеленых палаток. Среди них были палатки с продовольствием, складские палатки, открытый загон с верблюдами, мулами и ослами. В качестве резервуаров с водой использовались тележки-цистерны для навозной жижи, а отхожие места были отгорожены натянутым брезентом.

На Синайском полуострове, между Суэцким каналом и заливом Акаба, простиралась каменистая пустыня, похожая на степь. На юге за ней высились высокие горы, а на севере – обширные карстовые возвышенности, на которых редко встречались вади[6] или оазисы с финиковыми пальмами, мальвами, зарослями утесника и саксаула, которые могли дать хоть какую-то пищу. Но здесь было много диких животных: опасных змей, каменных козлов и газелей, за которыми ночью гонялись гиены и шакалы. В этой враждебной для человека местности температура зимой падала ночью до нуля, а днем нещадно палило солнце.

Мужчины устремились в нищенски обставленные палатки, словно они отличались друг от друга своим оснащением: брезент на песчаной земле, на каждого – одно одеяло, в центре палатки – металлический стеллаж с жестяной посудой и обтянутыми войлоком полевыми фляжками. Омар неожиданно оказался среди девяти мужчин, которые были почти вдвое старше его. Он выбрал себе место прямо у входа, бросив свой узелок на покрывало, лежавшее на земле. Но это сразу не понравилось какому-то высокому, тощему старику. Не говоря ни слова, он оттеснил парня в сторону и кивнул в дальний угол. Омар повиновался. Мужчину звали Хафиз, больше из него ничего нельзя было вытянуть, по крайней мере, сначала.

Первый день начался у флагштока с приветственной речи полковника Роберта Солта. Он сообщил через египетского переводчика об условиях труда: нужно было по десять часов в день работать киркой и лопатой, цель – прокладывать одну милю железнодорожного полотна в день. Некоторые мужчины что-то недовольно проворчали. Солт наугад вытащил несколько человек из толпы и наорал на них так, что переводчик едва поспевал за полковником. Потом Солт собственноручно погнал их из лагеря кожаной плеткой, которой обычно похлопывал по левой ладони, когда что-то говорил. Все это с первого дня должно было продемонстрировать, что Солта следует бояться.

В то время как Солт, окруженный дюжиной британских солдат, еще произносил речь, стоя на небольшом деревянном помосте, на севере поднялась буря. Сначала ветер лишь немного кружил песок на земле, потом он усилился, и у собравшихся мужчин начали слезиться глаза. Но Солта это не волновало, он орал, несмотря на ветер, сообщая, что постройка железнодорожной линии через Синай не задание британского правительства. Англичане лишь помогают строить эту дорогу, и для каждого египтянина честь работать в этом инженерном отряде. Несколько мужчин попытались защитить глаза от песка, но тут полковник принял угрожающую позу и закричал, что долг каждого добровольца – стоять по стойке «смирно», и тот, кто не в состоянии соблюдать британский порядок и дисциплину, может сейчас же уйти из лагеря. Но никто не сдвинулся с места – Солт другого и не ожидал.

На полковнике была сшитая на заказ униформа, над верхней губой он носил тонкие усики, как у денди. Солт был старым матерым лисом и знал, как обращаться с солдатами. Он вырос в семье валлийского торговца книгами и по желанию отца должен был стать священником, но в возрасте восемнадцати лет Солт вместо сутаны надел униформу.

Его оценки в кадетской школе были удовлетворительными или вовсе плохими, однако Роберт с самого начала отличался смелостью и твердостью характера. Он привык решать исход битвы кулаками, а не головой и, поскольку сначала не увлекался женщинами и ирландским виски – два порока, очень распространенные в армии, – то сделал в войсках удивительную карьеру. В девятнадцать лет он вместе с Гордоном безрезультатно сражался в Хартуме, позже, при лорде Китченере, Солт с большим успехом командовал военным подразделением и достиг бы невероятных высот, поднявшись по карьерной лестнице, если бы не пал жертвой странной болезни, которая для всех врачей осталась загадкой. Как бы там ни было, Солт два месяца провалялся с жаром и не мог встать на ноги. Никакие медикаменты не помогали. Когда он все же поднялся с постели, о полном выздоровлении не могло быть и речи. И Роберт Солт стал совершенно другим, казалось, он изменился как личность. Виски и женщины стали смыслом его жизни, но больше его одолевала страсть к игре. При любой возможности он вытаскивал карты, и его карточные долги в казино и перед сослуживцами намного перекрывали размеры его жалованья. Он добровольно вызвался командовать египетским корпусом, но это задание больше походило на понижение в должности, и не только потому, что его карьера подходила к концу.

Завершив речь, Солт приказал всем, кто умеет читать и писать, выйти вперед. Таких было около двух сотен. Потом он спросил, кто из них хорошо говорит по-английски, чтобы эти люди переводили его приказания рабочим.

Омар отозвался.

– Как тебя зовут?

– Омар Мусса, сэр.

– Сколько тебе лет?

– Восемнадцать, сэр, – соврал Омар.

Полковник обошел вокруг парня, осмотрел его с головы до ног и, постукивая плеткой по руке, спросил:

– Учился в школе?

– Нет, сэр. – И, заметив удивленный взгляд полковника, добавил: – Я четыре года работал у английского профессора. Он был призван в армию Его Величества, сэр.

Омар стоял ровно, положив руки на бедра, словно на нем была не галабия, а британская униформа, подбородок он задрал немного вверх, как обычно делают солдаты на построении, – вернее, он думал, что именно так делают солдаты, стоя перед командиром. Омар не сдвинулся с места, когда Солт обратился к остальным с тем же вопросом.

Из всех осталось человек двадцать, которые умели читать, писать и знали английский. Из них у одного вместо ноги был деревянный протез, другой, скрюченный в три погибели, мог ходить, только опираясь на палку. Солт неохотно отмахнулся от них, как от надоедливых москитов.

Пока сотни рабочих поспешили в палатки, чтобы укрыться от песчаной бури, полковник задержал выбранных и заявил, что они назначены старшими рабочими. Затем он растолковал им задание, объяснил, как следует вести себя, и еще раз напомнил о дисциплине. В конце сказал, что они должны отдавать честь, как и в любом другом регулярном военном соединении Его Величества.

Буря набирала силу, рвала брезентовые палатки, на флагштоках хлопали флаги, и Омар чувствовал, как на зубах скрипит песок.

– Смирно! – перекрикивая завывания бури, проревел полковник, когда заметил, что один из мужчин выбился из строя. Потом он рассказал им о служебных распоряжениях, которые старшие рабочие египетского корпуса обязаны беспрекословно выполнять, назвал четырнадцать отдельных пунктов приказа, регулирующие жизнь в лагере и на работе, объяснил обязанности часовых.

От порывистого пустынного ветра болела кожа на лице. Омар едва сдерживался, чтобы не сказать, что может быть от такого сильного ветра. Он чувствовал, как его лицо наливается кровью, глаза выступают из орбит и слезятся так, что он едва мог разглядеть очертания упрямого полковника. В одно мгновение ему захотелось закричать и наброситься на англичанина, ударить его кулаком по лицу, только чтобы это безумие скорее прекратилось. Но Омар сохранял спокойствие, хотя что-то в нем отказывалось признавать главенство полковника. Тот стоял перед ними и с провоцирующей медлительностью раздумывал, как поступить дальше. На его лице появилась почти садистская улыбка. Омару показалось, что Солт только и ждет, чтобы кто-то вышел из строя.

Полковник размахивал плетью, как сумасшедший, чтобы придать своим словам вес. Он, очевидно, наслаждался ролью героя, сопротивлявшегося песчаной буре. Полковник вошел в раж, что было неудивительно после обильного возлияния ирландским виски.

Но Аллах карает за высокомерие. Совсем неожиданно случилось то, чего никто не ожидал: резкий громкий голос полковника вдруг изменился, стал тише, послышались какие-то непонятные звуки. Солт покачнулся и, словно дерево, долго сопротивлявшееся буре и утратившее прежнюю стойкость, рухнул на землю, при этом все же сохраняя армейскую выправку. Офицеры оттащили его в палатку.

 

На следующий день ничего не изменилось – песчаная буря не унималась. Рабочие подняли мятеж в своих палатках, потому что остались без снабжения. Были только вода и отварной рис, и то по одной миске на человека. Мужчины лежали без дела в палатках, разговаривали и пытались заснуть. Омару с самого начала было тяжелее, чем остальным: он сидел в дальнем углу палатки и изучал планы работ, которые ему вручили. Остальные рабочие его не любили. И в этом не было ничего удивительного: будучи самым младшим, он отдавал им приказы. Особенно ненавидел его старый Хафиз. Омар читал в его глазах неприкрытую неприязнь, когда тот долго и неотрывно глядел на него.

Наконец буря улеглась, и из порта потянулись вереницы повозок и телег, запряженных мулами, на которых везли рельсы и шпалы. Британские инженеры начали с того, что стали забивать колышки в каменистую землю, которыми отмечали границы новой железнодорожной трассы. Выдача лопат, кирок, корзин и прочих инструментов задержалась из-за того, что палатка-склад оказалась сильно засыпана песком. Полковник Солт снова пришел в себя и командовал офицерами, которые, в свою очередь, отдавали приказы старшим рабочим. Рабочих разбили на отряды по триста человек в каждом. Омар подчинялся офицеру по имени Клэрндон, из-за длинной фамилии товарищи называли его просто Клэр. Сын зажиточного владельца овечьей фермы в Шрусбери, он был больше искателем приключений, чем солдатом, и это завело его в Индию. Клэр сообщал задание на день, а Омар переводил его слова на арабский. Для каждого рабочего была установлена дневная норма – один кубометр. Только на тяжелых участках использовались машины. По расчетам британцев в день нужно было прокладывать одну милю железнодорожного полотна. Первую зарплату должны были выплатить после прокладки семи миль дороги. С радостными криками египтяне принялись за работу. Но уже через несколько часов Омар заметил, что его рабочие, несмотря на усердие, после ста футов не продвинулись ни на локоть дальше, потому что мужчины никогда не имели дела с лопатами. Из-за чрезмерного веселья все, что они нагружали на свои лопаты, высыпалось прежде, чем они успевали донести содержимое в нужное место.

Омар помчался на склад и потребовал сто пятьдесят корзин – ему отказали. После десяти часов работы они не сделали и половины дневной нормы. Все понимали, что с такими результатами строительные работы могут продлиться вдвое дольше намеченного срока.

Полковник Солт созвал офицеров и старших рабочих на экстренное совещание. Он просто бушевал, обзывал своих офицеров безмозглым сбродом, а рабочих – ленивыми подонками. Он пообещал, что высечет плетью каждого, кто не выполнит дневную норму.

– Сэр! – Омар вышел вперед из ряда старших рабочих. – Позвольте мне сделать замечание.

Солт встал перед ним, как обычно постукивая плетью.

– Сэр! – начал Омар. – Я наблюдал за рабочими, они не могут работать быстрее…

– Они не могут, они не могут! – Солт злобно рассмеялся. – Я выгоню всех ленивых подлецов.

– Нет, – настаивал Омар, – египтяне не привыкли работать лопатами. Я это знаю по множеству археологических раскопок. Выдайте людям корзины, низкие и широкие корзины, в которые они будут руками сгребать песок и камни. И тогда производительность возрастет вдвое.

Полковник взглянул на Омара. Это предложение показалось ему необычным, но явно толковым. После некоторых сомнений он ответил:

– Предположим, что ты прав. Сколько корзин нам понадобится?

– Минимум пятнадцать тысяч. На каждых двух работников – одна корзина.

Один из офицеров, который заведовал складом, ответил:

– В нашем распоряжении всего тысяча корзин.

Солт прорычал:

– Тогда разыщите оставшиеся четырнадцать тысяч!

Спустя два дня недостающее количество корзин было на месте, и работа пошла заметно быстрее. Офицеры сразу сообразили, что дневную норму можно увеличить сначала до полутора, а потом и до двух кубометров на человека. Омар запротестовал и высказал предположение, что рабочие взбунтуются. Кроме того, нужно будет поднять заработную плату. Но все его предостережения начальство пропустило мимо ушей.

Рельсовый путь рос. Спустя неделю было проложено уже восемь миль дороги, по которой можно было осуществлять снабжение с помощью тягловых животных. Солт приказал перенести лагерь на новое место, чтобы сократить время на дорогу, а сэкономленные часы можно было бы потратить на строительные работы. Но рабочие, привыкшие к длинным переходам, начали протестовать.

Что касается железнодорожной линии, то для Омара сначала это было каким-то абстрактным понятием. Проложить прямой рельсовый путь прямо через пустыню для него казалось несбыточной мечтой. Так что теперь он постепенно наполнялся гордостью. Да, продвижение железной дороги на восток укрепляло его самомнение, потому что каждый день он со своими людьми вносил лепту в общее дело. На карте, которая была у каждого старшего рабочего, Омар ежедневно голубым химическим карандашом рисовал намеченный участок и показывал эту карту всем рабочим.

Омар снял галабию и теперь носил оливковый рабочий костюм британской армии, в котором было много полезных карманов. Если бы он знал, к чему это приведет, то никогда бы так не поступил. Теперь он отличался одеждой от остальных египетских рабочих. Он казался им другим, даже больше – они воспринимали его как предателя.

Однажды ночью Омару приснилось, что палатка, в которой он спал, загорелась. У него было такое ощущение, что он вот-вот задохнется от едкого дыма горящей прорезиненной ткани. Юноша замахал руками во сне, а когда проснулся, то обнаружил, что сон на самом деле – ужасная действительность. Палатка была пуста. Ящики с инструментами перегораживали выход, стены палатки вокруг него горели, а из-за едкой гари едва можно было дышать. Омар почувствовал, что постепенно теряет сознание. С мужеством обреченного, полуголый, он бросился на горящий брезент палатки. Огонь ударил ему в лицо, ожег икры, но в тот же момент полыхающий брезент треснул и с шипением разорвался. Омар оказался на свободе и с криком яростно запрыгал на песке. Его тело болело, а когда он с трудом открыл глаза, то увидел над собой старого Хафиза и других мужчин из своего отряда.

Неистовые, злые и бешеные глаза, в которых плясали отблески пожара, с ненавистью уставились на него. Омар успел увидеть, как один из мужчин поднял лопату, которую держал двумя руками, и, безумно глядя на него, нацелился, чтобы ударить. Омар молниеносно откатился в сторону, рефлекторно, как это бывает только в случаях смертельной опасности, скользнул между ног окруживших его мужчин, вскочил и из последних сил понесся на главный плац, где стояли палатки офицеров. Несколько англичан вышли ему навстречу. Они кричали. Омар что-то пролепетал про поджог и людей, которые покушались на его жизнь, а потом сознание покинуло его.

Его ожоги были не такими опасными, какими казались на первый взгляд. У полковника Солта начался приступ гнева, он бушевал на весь лагерь, бил плеткой по палаткам и кричал:

– Саботаж! Гнусные ублюдки! Всех подведу под военный трибунал! – Британским офицерам с трудом удалось его успокоить.

На следующее утро Омару нужно было вывести на плац весь свой отряд в строю плечом к плечу. Вместе с Омаром ряды обошел и Солт. Он тыкал в грудь каждого рукояткой плети и вопросительно смотрел на Омара, но тот лишь качал головой. Когда настала очередь Хафиза, парень на секунду засомневался, но потом снова отрицательно помотал головой и прошел дальше. С остальными он поступил точно так же. Омар объяснил, что был слишком взволнован, чтобы запомнить лица поджигателей. Он сам не понимал, почему так поступил, скорее всего, он повиновался инстинкту. У Омара дроизошла неожиданная смена настроения. Глубочайшая ненависть, которая возникла после покушения, переросла в уважение и восхищение, что, впрочем, свойственно египтянину.

Вечером у костра Омар изучал свои планы, словно ничего и не произошло. Вдруг к нему подошел Хафиз. Старый Хафиз, который три недели назад, когда они еще только собрались вместе, не разговаривал с Омаром. Старик равнодушно глянул на костер и спросил:

– Зачем ты это сделал?

Омар притворился, будто увлеченно рассматривает планы и, не отводя глаз от карты, ответил:

– А зачем это сделал ты?

Огонь в кострах поддерживали сухим верблюжьим пометом, от которого исходил резкий запах. Помет горел с шипяще-свистящими звуками, которые теперь, когда наступила неловкая тишина, казались особенно громкими. Хафиз быстро перебирал костяшки молельных четок, и было видно, что он нервничает.

– Мы считали тебя предателем, – нерешительно начал он, – предателем нашего народа.

– Все потому, что я ношу штаны и разговариваю на английском? – сердито произнес Омар и кивнул в сторону офицерских палаток. – Я родился в Гизе, где стоят большие пирамиды, был погонщиком верблюдов, пока мне не исполнилось четырнадцать. Потом у меня появился шанс, мне посчастливилось стать слугой у британского профессора и отправиться с ним в Луксор. Там я овладел письмом, чтением и выучил английский язык. Так что же, во имя Аллаха, здесь предательского?

Вокруг Омара и Хафиза начали собираться люди, беседа продолжалась, и они, усевшись по-турецки на песок, ловили каждое слово противников.

– В нашей стране, – начал Хафиз, – ввели законы военного времени. Это значит, что мы, сыны Египта, не имеем права голоса в своей стране. Это ужасная несправедливость. Нас втянули в войну, которой мы не хотели, нас сделали врагами с народами, с которыми мы были раньше друзьями. Британцы обращаются с нами как с дураками, малолетними детьми, которым учитель грозит розгами. А ведь известно, что в нашей стране культура расцвела еще до того, как Британия появилась на карте.

– С этим не поспоришь, – ответил Омар, – но мне тоже не легче, когда я вижу, как обращаются с моей страной и моими соотечественниками. Только мне кажется, что лучше выступать на стороне Великобритании, чем на стороне Османской империи. Британцы хотя бы дали нам одного султана и пообещали Египту независимость после войны…

Эти слова разъярили Хафиза, его глаза дико заблестели. Он резко схватил горсть песка, бросил в огонь и воскликнул:

– Все это – пустые обещания! И ты достаточно глуп, чтобы верить таким словам. Чего стоит султан, которого назначили христианские псы! Случай, достойный сострадания. Что ответил Пророк Мухаммед, когда арабы потребовали от него, чтобы тот сначала один год почитал их богов, а тогда они будут почитать Аллаха?.. Он сказал: «Вы – неверные, вы не чтите того, что чту я. Я никогда не пойму, что чтите вы, а вы никогда не поймете, что чту я. У вас своя религия, у меня своя!» Вот так и не иначе говорил он. Англичанин никогда не поймет восточную религию и политику, и никогда египтянин не познает религии и политики британцев.







Не нашли, что искали? Воспользуйтесь поиском:

vikidalka.ru - 2015-2020 год. Все права принадлежат их авторам! Нарушение авторских прав | Нарушение персональных данных