Главная

Популярная публикация

Научная публикация

Случайная публикация

Обратная связь

ТОР 5 статей:

Методические подходы к анализу финансового состояния предприятия

Проблема периодизации русской литературы ХХ века. Краткая характеристика второй половины ХХ века

Ценовые и неценовые факторы

Характеристика шлифовальных кругов и ее маркировка

Служебные части речи. Предлог. Союз. Частицы

КАТЕГОРИИ:






ВНОВЬ НА СВЯТОЙ ГОРЕ




 

Старец Иосиф задержался за пределами Афона ненадолго. Но по возвращении его постигло двойное горе. 8 сентября 1929 года преставился о Господе Старец Даниил Катунакский, который столь много ему помог. В том же году в славной безвестности ото­шел ко Господу и отец Даниил Исихаст.

Старец Иосиф и отец Арсений пошли в его келлию, чтобы стать послушниками у его преемника, предполагая, что он хотя бы в какой-то мере унаследовал духовное состояние отца Даниила. Но, как впоследствии говорил Старец Иосиф, придя туда, он уви­дел, что тот ничего не взял от своего блаженного Старца. И они ушли из этой келлии.

Старец Иосиф изыскивал способы постоянно предаваться подвигу. Он говорил: «Если бы я узнал, что где-то здесь есть человек, способный наставить меня в добродетели, которой у меня нет, я с готовностью пошел бы у него поучиться».

Несмотря на многие разочарования, Старец Иосиф не прекра­щал поисков опытного духовника. Все лето они бродили по Святой Горе ради получения пользы от какого-нибудь опытного монаха или же чтобы подвизаться в местах, где раньше совершал подвиги кто-либо из святых. Они бывали там, где жил святитель Григорий Палама, повыше Лавры, там, где подвизался святой Максим Кавсокалив, и в других подобных местах. Ходили и на одну гору, вы­сокую, как пирамида, называвшуюся Кармил. На ее вершине они прожили некоторое время. Но главным образом они оставались в районе Лавры и вершины горы Афон.

Всем их имуществом были подаренные русскими монахами две теплые бурки, которые служили им постелью и которыми они укрывались, небольшая торба для сухарей и маленькая медная ка­стрюлька, чтобы варить собранные дикие травы и коренья. Когда не было воды, они растапливали в ней снег и так утоляли жажду. Все это они всегда носили с собой. Особенно это пригодилось на вершине Афона. Ветер там очень силен, так как гора достигает высоты двух тысяч метров. Они находили защищенные от ветра места, в ущельях или пещерах, стелили бурки и спали там, где их за­ставала ночь. А иногда ночевали в храме Преображения Господня на вершине горы.

Зимой, в сильные холода, Старец Иосиф и отец Арсений прихо­дили в скит Святого Василия и оставались в своих убогих каливах, а сразу после Пасхи вновь отправлялись в путь до октября. Из-за постоянных скитаний, в которых они избегали ненужных встреч, им удалось остаться почти никому не известными. В то время на Святой Горе подвизалось несколько тысяч монахов, и было не­сложно затеряться среди такого множества людей. Ночи они про­водили в бдении, а в утренние часы отдыхали.

В то время Старец Иосиф и отец Арсений познакомились с игуменом монастыря Каракалл приснопамятным Старцем Кодратом. Он был человеком молитвы, приветливым, полным нежности и любви к нищим и пустынникам. Никто не уходил из его мо­настыря с пустыми руками. Старец Иосиф и отец Арсений, босые, в потертых рясах, приходили в монастырь, и он принимал их с радостью и любовью, давая им все, в чем они нуждались.

 

* * *

 

Отец Арсений, хоть и был по природе прост, но подвизался в послушании со всей тщательностью и строгостью. О его духов­ной чуткости говорит такой случай. В то время как они бродили по Афону в поисках святых подвижников, они услышали об одном святом монахе в русском монастыре. Это был святой Силуан Афон­ский. Старец Иосиф спросил отца Арсения: «Отче, что скажешь, пойдем, повидаем этого подвижника?» Отец Арсений вежливо от­казался, но не потому, что не хотел познакомиться со старцем Силуаном. Дело в том, что он хорошо знал русский язык, посколь­ку вырос в России, а Старец Иосиф не знал русского, и отцу Арсе­нию было неловко, что он будет говорить, а Старец — слушать.

Однако ученик старца Силуана, приснопамятный отец Софро­ний (Сахаров), сам их нашел и бывал у них, потому что очень по­читал Старца Иосифа. Он говорил, что Старец Иосиф был одним из величайших подвижников, которых он знал на Святой Горе.

 

* * *

 

Среди афонских монахов бытует предание о существовании на Святой Горе братства двенадцати нагих подвижников. Согласно этому преданию, они живут сокрыто от всех людей, лишены вся­кого человеческого утешения, предали себя всецело Промыслу Божию и имеют единственным занятием непрестанную молитву. Когда кто-нибудь из этого братства покидает земную жизнь, остав­шиеся выбирают на его место самого добродетельного афонского монаха.

Старец Иосиф вместе с отцом Арсением усердно искали нагих подвижников, надеясь получить от них наставление, но не нашли.

Позднее они услышали, что те приходили к отцу Косме, Келлия ко­торого была в скиту Панагии. К этому человеку нагие подвижники много лет приходили каждую субботу и причащались. Однажды, на каком-то панигире, отец Косма, забывшись, проговорился об этой тайне другим отцам. В следующую субботу, после того как на­гие подвижники пришли и причастились, они сказали ему:

— Ты нас открыл, поэтому больше нас не увидишь.

Отец Косма упал им в ноги и просил прощения. Те же ему ответили:

— Ты прощен, но после того, что ты сделал, ты нас больше не увидишь.

И много дней отец Косма плакал о том, что навсегда лишился возможности их лицезреть.

 

* * *

 

Старец Иосиф до крови подвизался против страсти гнева. И с Божией помощью вышел победителем в этой борьбе.

Однажды, изнуренный голодом, Старец Иосиф сказал:

— Арсений, давай сходим в Кутлумуш, там нынче панигир — поедим немного рыбки, подкрепимся.

Вместе с остальными отцами они всю ночь были на празднич­ном бдении. А после службы собирались пойти на трапезу. Перед панигирной трапезой бьют колокола, из храма выходит торже­ственное шествие, которое возглавляет епископ вместе с игуме­ном монастыря, а за ними следуют отцы и паломники. Но Старец Иосиф вместе с отцом Арсением выглядели как оборванцы, гряз­ные и босые. Поэтому они шли позади всех, самыми последними. Когда же они дошли до двери трапезной, им было сказано: «А вы ступайте прочь! Прочь!» И их выставили вон. Двери закрылись. Отец Арсений вспыхнул от гнева.

— Ты смотри, захлопнули перед нашим носом двери, такие- сякие!

— Тихо! — сказал ему Старец Иосиф. — Смотри, чтобы мы не потеряли сейчас то, что приобрели сегодня ночью. Идем со мной.

Сейчас и рыбы поедим, и гневаться не будем, и награды за бдение не потеряем.

Пошли они к заднему входу на кухню. Старец Иосиф был очень любезным:

— Благословите, отче, можете ли нам дать немного рыбки?

— Конечно, конечно, отче.

Тот, кто был на кухне, дал им много еды.

— Арсений, ты понял? Мы и поели, и с собой нам дали, и не согрешили мы — не разругались с теми отцами.

В то время отец Арсений легко вспыхивал. Но Старец вел себя безупречно.

В другой раз у Старца Иосифа было какое-то дело в Великой Лавре. Войдя в Лавру, он увидел, что во дворе обители собрались и беседуют отцы. Заметив Старца Иосифа, отцы, уже слышавшие о нем, захотели испытать его смирение, поскольку известно, что прельщенные и лжеподвижники горды, своевольны и гневливы.

— Иди сюда, — говорят они.

— Благословите.

— Садись здесь, посередине, — а сами стоят вокруг.

— Буди благословенно.

— А теперь ступай прочь!

— Буди благословенно.

И говорили потом отцы: «Вот это монах!»

 

* * *

 

Когда Старец Иосиф шел куда-нибудь вместе с отцом Арсением, например в какой-нибудь монастырь, тогда они разделялись, и всю дорогу шли на расстоянии в пятнадцать-двадцать метров один впереди другого, и творили молитву: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя». Они не шли рядом, чтобы их не победил бес празд­нословия, а от празднословия не началось осуждение и все прочее. Ибо искушение пользуется удобным случаем и старается ввергнуть человека в грех. Если Старец Иосиф встречал кого-нибудь по пути, он с легким поклоном говорил: «Благословите!» — и продолжал молитву. Что мог сказать встречный? Ничего.

Отец Арсений любил поговорить, частенько у него чесался язык. Когда ему по дороге кто-нибудь встречался, отец Арсений его спрашивал: «Как поживаешь, брат?» И заводил с ним разго­вор: «Как поживает такой-то там-то? Как дела у того-то? Занима­ется ли тот-то рукоделием?» Отец Арсений беседовал, но, увидев, что Старец Иосиф заметил это, раскаивался и говорил себе: «Все, попался! Мы разделились, чтобы не болтать, а ты болтаешь с пер­вым встречным». Старец слушал их беседу, терпеливо ждал, а ког­да повстречавшийся им монах уходил, он говорил отцу Арсению:

— Ну что, поисповедовал его? Годится он в священники?

— Ох, опять я впал в празднословие, — отвечал отец Арсений.

Хотя он и был старше, но признавал за Старцем право давать нагоняй. И в конце жизни признавался: «Если бы он мне не зада­вал жару, я бы пропал».

В дороге они уставали и, когда не успевали вернуться в свою каливу, отец Арсений говорил:

— Пойдем в какую-нибудь келлию, заночуем.

А Старец Иосиф отвечал:

— Нет, Арсений, не пойдем. Ведь если пойдем, потеряем мо­литву, станем празднословить, услышим что-нибудь неполезное для нас, нам расскажут об одном, о другом. Так и в осуждение можем впасть. Лучше остаться здесь на холоде и мерзнуть, чем кого-нибудь осуждать и слушать болтовню. Ведь что мы там можем услышать? Ничего духовного мы не услышим.

Они оставались там, где их заставала ночь, и разжигали костер. А если было холодно, дул ветер, шел дождь или снег, они, не обра­щая на это внимания, делали всю ночь земные поклоны. И совсем не разговаривали друг с другом. Когда рассветало — торбу на пле­чи и снова в путь.

Где бы они ни останавливались, Старец Иосиф следовал все той же тактике и не позволял отцу Арсению быть рядом: вдруг тот за­будется, начнет празднословить, и они прекратят Иисусову молит­ву. Поэтому подвижники сидели на расстоянии друг от друга.

Часто, когда им нужно было пойти в Карею или еще куда- нибудь, они давали себе зарок, что по дороге не будут ни есть, ни пить, в том числе и в Карее, и, само собой, не будут разговаривать, пока не вернутся в каливу. Отец Арсений вспоминал, что, бывало, сходят они в Карею и вернутся и на всем пути их не побеспокоят ни голод, ни жажда, ни усталость. Такова сила веры.

Старец всегда ходил пешком и не плавал на моторной лодке, кроме каких-то особых случаев. Но даже когда он садился на ко­рабль, например, чтобы плыть из скита Святой Анны в Дафни, на­клонял голову и говорил непрестанно: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя! Господи Иисусе Христе, помилуй мя!» Подходил к нему кто-нибудь и спрашивал:

— Как поживаете, отец Иосиф? Как дела у отца Арсения?

— Хорошо, хорошо, благословите. Господи Иисусе Христе, помилуй мя!

И на этом разговор прекращался.

С таким подвижничеством, с таким понуждением себя — как не получить благодать от Бога?! Такова была строгость Старца. Так Старец Иосиф и отец Арсений проявляли усердие. Поэтому они и стяжали святость, обрели благодать Божию. Так они жили и так обрели спасение.

 

* * *

 

Однажды Старец решил ради подвига молиться всю ночь стоя. Десять-двенадцать часов стоя. Но как стоять столько часов? Он обдумал это и соорудил нечто вроде костыля в виде буквы Т. Он опирался на него и творил молитву, с четками или без четок.

Каждую ночь он творил в одиночестве Иисусову молитву, за­жигая перед иконочкой Пресвятой Богородицы маленькую лам­падку. В одну из ночей, после усердных подвигов, после многих дней поста и бдения, во время чтения повечерия — не известно, сколько часов он уже стоял, — он так был изнурен, что потерял со­знание и упал. А когда падал, зацепил лампаду. Долго он лежал на полу без сознания. А когда пришел в себя, увидел: лампада разбита, масло разлилось, костыль в стороне. У него болела голова, и он не мог понять, что произошло. «Где это я?» — спрашивал он себя. Когда ему стало немного лучше, он понял, что во время повечерия его свалил сон из-за долгого стояния и бдения, он упал и зацепил лампаду.

Он жестоко подвизался против сна, потому что видел на деле, что никакой подвиг не приносит столько плодов, сколько ограни­чение себя во сне. Свою молодость Старец расточал на труды. Он, можно сказать, попрал свою жизнь, принес ее в жертву, нисколько с ней не считался, ради того чтобы приобрести благодать Божию.

Старец нам признавался, что жестокую борьбу со сном он вы­нужден был вести все молодые годы. Особенно утомляла его эта борьба зимой, потому что из-за холода он не мог выйти и проха­живаться вне келлии, чтобы таким образом противостоять сну. Эта брань происходила не только с человеческим естеством, но и с диаволом, который безмерно ненавидит сознательное бдение с умным деланием. Часто Старец с отцом Арсением делали земные поклоны, стоя босыми на снегу, чтобы победить сон.

 

 

МОЛИТВА СТАРЦА

 

День и ночь умная молитва была главным занятием Старца. Всю свою силу он сосредотачивал на совершенствовании в молит­ве. Все свои дела Старец распределял так, чтобы ум мог свободно заниматься молитвой. Как писал он: «Умная молитва для меня — как ремесло для каждого человека, ибо я тружусь над ней более тридцати шести лет». И действительно, на протяжении всей своей монашеской жизни он трудился над молитвой по-научному: молился систематически, четко видя цель, настойчиво и со смире­нием. Весь его день был лишь подготовкой к ночной молитве. Ста­рец придерживался своего распорядка с абсолютной точностью. Когда уснуть, когда проснуться, когда начинать трудиться, когда принимать пищу — все происходило на основе строгого устава, чтобы телу и уму было легко на бдении.

Старец поднимался на закате солнца, выпивал чашечку кофе для подкрепления в бдении и закрывался в своей темной келейке. Летом же из-за жары он располагался под открытым небом. Он становился прямо, скрестив руки, и спокойно, тихо, в темноте, по­тому что заметил, что свет рассеивает ум, говорил такую молитву: «Господи Иисусе Христе, сладчайший Отче, Боже и Господи ми­лости и всея твари Содетелю, призри на смирение мое и вся грехи моя прости, яже во все жития моего время содеях даже до сего дне и часа, и посли Пресвятаго и Утешительнаго Твоего Духа, яко да Той мя научит, просветит, покрыет, еже не согрешати, но с чистою душею и сердцем чтити и покланятися, славословити, благодарити и возлюбити от всея души и сердца Тебе, сладчайшаго моего Спа­са и благодетеля Бога, достойнаго всякия любве и поклонения. Ей, благий Отче Безначальный, Сыне Собезначальный и Пресвятый Душе, Сподоби мя просвещения Божественнаго и духовнаго веде­ния, да созерцая сладкую Твою благодать, ею понесу тяготу сего моего нощнаго бдения и чистыя воздам яже к Тебе молитвы моя и благодарения, молитвами Пресвятыя Богородицы и всех святых. Аминь».

А иногда он молился так: «О возлюбленный мой, сладчайший Иисусе Христе! Кто обо мне Тебя попросил и кто помолился, что­бы Ты привел меня в этот мир и чтобы я родился у родителей, до­брых и верных христиан? Ибо столь многие рождаются у турок, католиков, масонов, и евреев, и язычников, и прочих, которые не веруют, но суть как бы не родившиеся совершенно и вечно муча­ются. Как же должен я Тебя любить и Тебя благодарить о такой великой благодати и о благодеянии, которое Ты мне сделал! Ведь даже если кровь свою пролью, не смогу Тебя отблагодарить.

Спасе мой сладчайший, кто обо мне Тебе молился, чтобы Ты меня терпел столько лет, с детства согрешающего, и не отяготил­ся мною, хотя и видел меня обижающим, ворующим, гневающим­ся, пресыщающимся, любостяжателем, завистником, ревнивцем, и полным всякого зла, и Тебя, Бога моего, делами своими оскор­бляющим? Ты же, Господи, не послал смерть, чтобы та взяла меня во грехах, но с готовностью меня терпел. Ведь если бы я умер, то вечно бы мучился! О благость Твоя, Господи!

И кто обо мне Тебя умолил, чтобы Ты привел меня к покаянию и исповеди и облек меня в великий и ангельский образ? О величие Твое, Господи! О ужасное Твое и величайшее Домостроительство! О богатство Твоего дара, Владыко! О неоскудные Твои сокровища и неизъяснимые таинства! Кто не содрогнется, дивясь Твоей бла­гости? Кто не поразится, взирая на Твою богатую милость? Трепе­щу, Владыко, поведать о Твоем богатом даре.

Владыка и Господь мой распинается, дабы спасти распинаю­щего. Я грехами своими Создателя моего распинаю, и Создавший меня меня освобождает! О сладкая любовь Иисусова, насколько я твой должник! Нет, Создатель мой, не за Вечную Жизнь, ко­торую Ты мне обещаешь, должен я Тебя любить; не потому, что Ты мне говоришь, что дашь мне Твою благодать, и не за рай, но долг мой любить Тебя, ибо Ты освободил меня от рабства греху и страстям».

Он молился своими собственными словами, как мог и как знал, подвигая святое благоутробие Божие к милости и любви.

 

* * *

 

Для умной молитвы у Старца было особое сиденье. Оно было похоже на стул, только ниже и с высокими подлокотниками, чтобы меньше уставать. Он садился, склонял голову, сводил ум в сердце на целые часы и там творил молитву в трезвении, в созерцании Бога.

Бдение его всегда было очень плодотворно. Шесть или семь часов ум его непрестанно пребывал в сердце. Он не позволял уму выйти оттуда, по крайней мере, с девяти вечера до трех ночи. У него были часы, которые били каждый час. Он становился мокрым от пота. Иногда молитва длилась восемь часов без перерыва. Таков был труд с Именем Христовым. Таково было возделывание сердца благодатью Божией. Отсюда, и прежде всего от любви и рачения к Богу, происходил плач.

Эта безмолвная молитва, духовная, внутренняя, очищаю­щая сердце и проясняющая ум, дает сердцу и уму способность к восприятию молитвенной благодати и Небесного богословия. «Если кто хорошо молится, — говорит «Добротолюбие», — тот богослов. Если кто богослов — тот хорошо молится». Сле­довательно, богословие Святого Духа проистекает от чистой молитвы, основание которой — умная молитва, а помощник — аскетическая жизнь.

 

* * *

 

А когда временами у Старца бывало рассеяние и не происходи­ло посещения Божия, он продолжал его добиваться. Он начинал петь скорбные тропарики, например «Хотех слезами омыти моих прегрешений рукописание, Господи, и прочее живота мо­его покаянием благоугодити Тебе», а затем говорил: «Боже мой, дай мне слезы, чтобы я очистил согрешения, которые записаны в моем приговоре». И говоря это, Старец приходил в сокрушение.

А иногда он пел тропари из чина пострига в великую схиму, на­пример «Объятия Отча», или из последования погребения. Так он воевал с рассеянием и давал себе передышку в молитве. А затем вновь принимался за молитву, ибо «желающий спастись предпри­нимает хитрости и изыскивает способы», чтобы помочь душе своей в поиске Бога.

Еще одним приемом, которым пользовался Старец, когда мо­литва не шла, было размышление о смерти, о Кресте Христовом, о вечной муке, о Страшном Суде. Тогда он говорил себе: «Каким будет пришествие Христово, как придут ангелы, как воскреснут мертвые, как их поднимут облака? Меня облако не поднимет, под­нимет моего ближнего, поднимет такого-то подвижника, поднимет отца Арсения, а меня не поднимет». И сидел и плакал о том, что он останется внизу и что все пойдут направо, а он с грешниками пойдет в ад и его увлечет за собой огненная река. Сидел и плакал, размышляя об этом и вникая во все это, и так приобретал пользу. Если он не находил пользы от Иисусовой молитвы, то находил от созерцания. Таким образом, Старец тем или иным способом про­водил время с пользой.

А затем он обращал ум свой к раю, к наслаждению правед­ников, к вечным благам. И благодарил благого Спасителя и бла­годетеля Бога. Еще Старец молился обо всем мире, ибо имел очень большую любовь к людям. Затем приводил себе на па­мять других подвижников и старался, преодолев препятствия, прикоснуться к благодати Божией. Так Старец придавал еще один оттенок своей молитве, задавал ей еще и такой тон. Его ум немного отдыхал, и затем — только он и Бог знают, как — он продолжал бдение.

Но Старец Иосиф не тратил много времени на такие размыш­ления, ибо как только собирался его ум, он оставлял размышление и вновь обращался внутрь. Избежав подводных камней, вновь на­чинал с основания, с молитвы внутри сердца.

Если сердце успокоится, то человек спокойно восходит на высо­ту. Начинает, например, вспоминать свои грехи, думая: «Сколько же у меня грехов!» Это воспоминание сокрушает сердце, и потому с большим смирением и вниманием подвижник начинает молитву: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя!» С умом, сосредоточен­ным внутри, ибо вся суть состоит в том, чтобы держать молитву нерассеянно.

Это самый благословенный час, когда человек может получить прощение от Бога. Ибо такая молитва — это словно бы кто кру­шил большим молотом гранит. Раз, другой, третий — и наступает момент, когда гранит разбивается. Это как если бы кто крепко об­хватил ноги Христовы и, не отпуская Его, плакал: «Помилуй мя!» Не так, как мы это делаем во время псалмопения, когда воспеваем Ему гимны и песни, чтобы получить у Него прощение, открываем Ему расположение нашего сердца, чтобы Он нас помиловал. Псал­мопение ведь имеет в себе слова Божии о милости, о прощении, говорит нам о любви Божией, о догматах, о богословии. И каж­дый тропарь — это словно мы стали бы перед Царем и пели какой- нибудь гимн, и Царю это нравилось бы, после чего мы принесли бы нашу просьбу и Царь ее рассмотрел и сказал, исполнит Он ее или нет. Иисусова же молитва — это как мольба хананеянки, которая настойчиво просила Христа помиловать ее.

 

* * *

 

Перед бдением Старец закрывал в своей каливе дверь, которая одновременно была и окном, и внутри становилось совсем темно. Даже воздух почти не проникал туда, а он, закрывшись, оставал­ся там часами. Он входил туда с заходом солнца и не выходил до глубокой ночи. Он брал свои четочки и совершал по ним службу, но делал больше, чем требует устав, откладывая себе про запас. Затем совершал свое правило и поклоны — то, что монах обязан исполнять. Но основные силы, так сказать «сливки» ума, он от­ давал исключительно Иисусовой молитве, Имени Христову, непо­средственному соприкосновению с Богом. И уже затем исполнял уставную часть, чтобы отдать и этот долг.

 

* * *

 

Каждый вечер на бдении Старец совершал проверку своей со­вести. Об этом он рассказывал нам так:

— Дитя мое, знаешь, как я поступаю?

— Как, отче?

— Я сижу и подвожу «баланс» каждого дня.

— Что за «баланс», Старче?

— Вот я сижу и с молитвой испытываю себя и проверяю, что я сделал нехорошо? Какая страсть еще сильна во мне? На что мне надо обратить внимание? Ага, на нерадение. Ага, на то, что не сле­жу за языком. На то, на другое. И сразу занимаю боевую позицию, чтобы исправиться. А на следующий день смотрю, что у меня по­лучилось. И совесть, словно стрелка, это показывает. Как стрел­ка термометра показывает температуру, сколько сейчас градусов, жарко сейчас или холодно, так и стрелка совести показывает, как мы проводим жизнь.

Так Старец каждый день полагал начало и исправлял себя. Всю жизнь он не делал ничего иного, кроме как испытывал свою со­весть, советовался с ней и оказывал ей послушание. Таким образом он мало-помалу совершенно избавился от страстей и достиг того, что совесть не обвиняла его больше ни в чем. Отсюда — дерзнове­ние в молитве, отсюда — уверенность в рае.

Закончив все, он садился и спал немного, до рассвета. А затем вставал, трудясь в исполнении остальных обязанностей. Начинал работу, непрестанно говоря умом или устами Иисусову молитву, как нам передали мудрые в Божественном Отцы:

Тело мое, чтобы питаться, трудись.

Ты же, душа моя, чтобы наследницей стать

Вечной жизни, молись.

Иисусову молитву он говорил непрестанно. Ничего, кроме Иисусовой молитвы, Старец знать не хотел. Когда же бывал празд­ник, он не работал, а читал жития святых. И от умиления плакал.

Старец держался своего распорядка со строгой точностью. На­чинал он свое бдение всегда в один и тот же определенный час. Шел дождь, снег, плавились от жары скалы — это не имело значения. Бдение должно было совершиться. Он чувствовал сильную уста­лость после дневных трудов, был болен — это не имело значения. Бдение должно было совершиться непременно.

Старец со строгостью хранил чин и канон бдения, трезвения, молитвы и поиска Бога. Глазами и души и сердца он созерцал Бога, каков есть Бог. Какая красота у Бога! Она не такая, как красоты лиц и вещей этого мира. У Христа — Святой Троицы, едино­го Естества, единого Света, Триипостасного Божества, единого Солнца — своя собственная красота. Ее знают только те, кто стал достоин ее увидеть, кто предал себя мученичеству совести, кто подвизался до крови, отдал свою кровь и принял Духа, Духа Бо­жия. Наш Старец стал достоин сей великой чести от Бога — уви­деть Нетварный Свет.

Когда он говорил о Нетварном Свете, он не мог найти слов, чтобы открыть, выразить, передать нам, что есть Бог. Каков этот Свет Нетварный? Какова эта Слава, которая сияет окрест Бога? Эта Слава, этот Свет есть сияние Его Естества, как нам открывает и святитель Григорий Палама.

 

* * *

 

Каждый может увидеть в письмах Старца, с какой свободой и глубиной он описывает различные этапы и состояния молитвы, вплоть до наивысшего состояния озарения и восхищения. Это свидетельствует о степени его совершенства и подлинности его опыта. Например, в одном письме он пишет: «За просвещением следуют прерывание молитвы и частые созерцания: восхищение ума, прекращение чувств, неподвижность и предельное молчание членов, единение Бога и человека в одно».

Более подробно он изъясняет это Божественное единение так: «Если подействует благодать, сразу открывается дверь и как столп или огненное пламя восходит молитва и достигает Небесных врат. И в это мгновение происходит изменение. А если не посодействует благодать и происходит рассеяние ума, тогда молящийся заклю­чает ум в сердце круговращательно, и, как в гнезде, ум успокаива­ется и не рассеивается, так что сердце становится как бы местом затвора и хранения ума.

Если изменение происходит, то это случается посреди проси­тельной молитвы. И когда приливает благодать, человек наполня­ется просвещением и бесконечной радостью. И когда настигнутый благодатью не может удержать огонь любви, тогда прекращаются чувства и он захватывается в созерцание. До сих пор были движе­ния собственной воли человека, а после этого он более не властву­ет и не знает самого себя. Ибо сам уже соединился с огнем, весь пресуществился, стал богом по благодати.

Таково Божественное свидание, когда уходят стены и человек вдыхает другой воздух — воздух разума, свободный, наполнен­ный благоуханием рая. Потом снова мало-помалу отходит облако благодати и застывает глиняный человек, как воск, и возвращает­ся в самого себя, как будто вышел из бани: чистый, легкий, сияю­щий, изящный, сладкий, мягкий, как вата, и полный мудрости и знания.

Но тот, кто хочет сего, должен шествовать к смерти каждый миг».

Сила молитвы Старца оказывала воздействие не только на него самого, но и на окружающий его тварный мир. Когда он молился, к окнам его келлии прилетали дикие птицы и стучали клювами в стекла. Могло показаться, что это Диавольское искушение, чтобы отвлечь его внимание, но на самом деле птицы привлекались благо­датью его молитвы.

 

БРАНЬ С БЕСАМИ

 

Духовные победы никогда не приходят без бесовского со­противления. Старец Иосиф всю свою жизнь боролся с бесами. Они противоборствовали ему разными способами. Иногда — помыслами, иногда — чувственным образом, иногда — исполь­зуя немощных братьев.

Однажды Старец вместе с отцом Арсением пошел в келлию, где подвизался когда-то святитель Григорий Палама, близ Проваты, чтобы пожить там. Поскольку Старец трудился в умном делании, он надеялся, что молясь там, где молились и великие исихасты, он удостоится их помощи. После многочасового пути они оба уста­ли. Старец отдохнул, а после поднялся и начал свое бдение. А отец Арсений где-то задержался и подошел не скоро. По дороге он был страшно напуган, ибо услышал, как бесы сотрясали воздух и кри­чали: «Ты нас сжег! Ты нас сжег!» И мерзко бранили его. Отец Арсений испугался и поспешил к Старцу.

— Кто это кричит так? — спросил простодушный отец Арсений.

— Это бесы. Я их вижу, только не слышу. Не бойся, они уйдут. Им не нравится то, что мы здесь делаем.

После бдения, когда старец утром ненадолго уснул, он видел во сне, как в Великую Лавру входят свиньи. Утром он сказал отцу Арсению: «Искушение вошло в Лавру, я видел то-то и то-то. При­готовься к искушениям и скорбям».

И действительно, вскоре пришли лавриоты и сказали им: «Уби­райтесь отсюда, прельщенные». И прогнали их.

 

* * *

 

Одной тяжелой зимой искуситель приберег и возвел всяческие ухищрения, как он один умеет искушать, а Бог попускает испыты­вать. И вот бес сделал три или четыре попытки и увидел, что его нападки бесплодны. Тогда внезапно порыв ветра ворвался сквозь дверь так, что поднял кровлю со всеми опорами, крышу с тысячами ок камней наверху — она пронеслась по воздуху, как самолет, — и бросил ее напротив, на скалы, в снег. И подвижники остались под открытым небом среди снега.

В другой раз во время Иисусовой молитвы Старец смежил глаза и перед ним в видении предстал бес. Началась борьба. В конце кон­цов Старец крепко его схватил и как будто закричал отцу Арсению:

«Арсений! Неси огонь, сожжем его! Теперь, когда я схватил его, он не убежит». Но как только бес был схвачен и отец Арсений принес огонь, злой дух, увидев, что его хотят сжечь, превратился в ворона и улетел.

 

* * *

 

Как-то пришел повидать Старца один его мирской знакомый. На ночлег Старец поместил его в свою келлию, а сам совершал бде­ние в церкви. Явились, как обычно, бесы в келлию Старца и давай колотить гостя. Тот в ужасе заорал диким голосом. Он почти ли­шился чувств. Сразу прибежали Старец и отец Арсений, и Старец спросил его:

— Что с тобой случилось, дружище?

— Бесы чуть не задушили меня, — отвечал тот. — Чуть не за­били до смерти!

— Не бойся, успокойся, они больше не будут. Каждую ночь они избивают меня, но по ошибке на этот раз досталось тебе.

Гость упал на колени, плача:

— Отведите меня поскорей в Святую Анну, я здесь не могу!

Старец попытался его ободрить и успокоить, но все было тщет­но — он не мог больше оставаться в этом месте мученичества. Дрожа, он озирался кругом и умолял, чтобы его увели отсюда. Поэтому ночь-заполночь Старец отвел его в скит Святой Анны и вернулся обратно.

В первые годы бесы сильно били и Старца, и отца Арсения, но главным образом Старца, ибо его молитва их попаляла. Отца Ар­сения они били меньше, потому что он находился не на той духов­ной высоте, которая была у Старца. Но более всего от бесовских нападений его избавляло то, что он был послушником. Ибо когда послушник творит истинное послушание и чистую исповедь, он лишает бесов права досаждать ему.

 

* * *

 

В скиту Святого Василия Старец Иосиф одержал наконец по­беду над бесом блуда.

После восьми лет непрекращающейся борьбы, в тот день, когда Христос захотел его избавить, отец Иосиф уже думал в отчаянии:

«Раз тело мое стало уже совершенно мертвым, а страсти действу­ют, как у совершенно здорового, значит, бесы оказались победите­лями. Конечно, они меня сожгли и победили, а не я их». И когда он сидел, израненный, в отчаянии, словно мертвый, он почувствовал, что открылась дверь и кто-то к нему вошел. Но он не повернулся взглянуть, а продолжал молиться. Вдруг он ощутил внизу себя, что какая-то рука раздражает его к наслаждению. Он обернулся и уви­дел беса блуда, каков он есть: плешивого, с изъязвленной головой, издающего зловоние. Словно зверь бросился отец Иосиф на него, чтобы схватить. А схватив, ощутил его щетину, как у свиньи, и тот стал невидим. Осталось лишь осязаемое ощущение щетины и зло­воние. С этого мгновения закончилась наконец брань и все пре­кратилось. Пришел в душу мир, и Старец совершенно избавился от нечистых плотских помыслов.

Тогда отец Иосиф с невыразимой радостью воспел песнь про­рока Моисея: Коня и всадника вверже в море (Исх. 15,1). Всю ночь он радовался и благодарил Бога, что Тот его не презрел. На рассвете, когда он присел, чтобы уснуть, он пришел в восхищение и Бог ему показал злобу сатаны. Сам Старец рассказывал об этом так: «В тот вечер показал мне Бог злобу сатаны. Был я очень высоко, в каком-то прекрасном месте, а внизу была большая равнина, и рядом море. И были поставлены бесами тысячи ловушек. И проходили монахи. И когда они падали, ловушки хватали одного за голову, другого — за ногу, иного — за руку, за одежду, кого за что можно было ухва­тить. А глубинный змей держал голову над морем и, испуская пламя из пасти, глаз и носа, радовался и веселился падению монахов. Я же, видя это, бранил его: "О глубинный змей! Так-то ты нас обманыва­ешь и нас уловляешь!” И пришел я в себя, и были у меня как радость, так и скорбь. Радость — ибо увидел ловушки диавола. Скорбь — о нашем падении и об опасности, которой мы подвергаемся до конца дней. С тех пор пришел я в великий мир и молитву».

 

* * *

 

После этой окончательной победы Старец Иосиф признавался: «Мне дана как дар чистота, так что я не различаю женщину и мужчину. Страсть у меня совершенно не приходит в движение. По дару Господнему я обрел и ощутил благодать чистоты». Эту чистоту он приобрел, проливая кровь в жестоких борениях и не­описуемом терпении. И теперь уже из собственного опыта Ста­рец Иосиф учил: «У тех, кто подвизается и хранит свое тело чи­стым и свой ум не оскверненным нечистыми помыслами, жизнь и молитва, как благоуханный фимиам, восходят к Небесам. Это я видел воочию, то, что сейчас вам говорю. Не существует другой жертвы, более благоуханной пред Богом, как чистота тела, кото­рая приобретается кровью и ужасной борьбой. Многое я могу сказать об этой блаженной чистоте, которую вкусил и плод кото­рой съел. Но сейчас вы не сможете понести этого. Сейчас толь­ко одно вам говорю, что и одежда их, когда они ее меняют, как миро хранительница освежающая, распространяет благоухание и наполняет им весь тот дом. И это — извещение Божие о блажен­ной чистоте, святейшем девстве».

 

В СУРОВОЙ ПУСТЫНЕ

 

Вскоре после возвращения на Афон из Уранополя Старец Иосиф решил жить по преимуществу в своей каливе в скиту Святого Василия и подвизаться в затворе. Поэтому он должен был позабо­титься о небольшом запасе пшеницы и о другом необходимом, как все келлиоты. Они с отцом Арсением дождались прихода корабля, спустились на пристань скита Керасья и купили шестьдесят кило­граммов зерна. Взвалив себе на спины по тридцать килограммов каждый, они начали подъем на высоту семьсот метров. Старец, однако, уже был изнурен суровым подвижничеством и постоян­ным постом настолько, что и сам-то поднимался в гору с трудом. После нескольких шагов он выбился из сил и, видя, что не может продолжать путь, сказал отцу Арсению: «Я оставлю свой мешок здесь, и пойдем дальше, тащить я больше не могу». Но он не был уверен, сможет ли даже без груза продолжить путь. Он остановил­ся ненадолго и со слезами помолился: «Ты, Господи, все ведаешь и можешь помочь мне». И сразу ощутил в себе утешение и понял, что Господь услышал его молитву. Он вновь взвалил на спину груз и сказал отцу Арсению: «Теперь пойдем». Отец Арсений взглянул на него с удивлением, но промолчал, и они продолжили подъем. На протяжении всего пути Старец чувствовал, что будто кто-то сзади поддерживал весь его груз.

 

* * *

 

В то время, прежде чем обрести собственную общину, Старец во всей полноте вкусил благодать безмолвия. Они жили как бес­плотные. Их пищу составляла горсть вермишели с лимоном или ложкой масла, если оно имелось. Позже он говорил мне: «Молит­ва, общение с Богом... Поверь мне, я чувствовал себя так, словно был сверхъестественным человеком. Таким я был легким».

Старец продолжал подвизаться и против сна. Чтобы всю ночь проводить в молитве и не спать, он пропускал под мышками верев­ку и висел на ней. Тогда они начали делать по три тысячи земных поклонов каждый день.

Старец постоянно пребывал в келлии и неукоснительно соблю­дал свой устав. Он следил за соблюдением чина и в питании, и в ру­коделии, ибо с телесного благочиния начинается путь к духовному преуспеянию. Хотя они и значительно сократили путешествия по Святой Горе и почти все время оставались в каливе, но не забывали своей любимой вершины Афона. Обычно после Пасхи Старец и отец Арсений посещали любимую ими церковку Пресвятой Бого­родицы у вершины горы.

 

* * *

 

В первое время жизни на горе они не занимались рукодели­ем. У них не было нужды в деньгах, поскольку не было и никаких расходов. Когда полностью изнашивалась их нищенская одежда, какой-нибудь милостивый монах из какого-либо монастыря давал им другую. Так они жили без всяких попечений. Старец и отец Ар­сений лишь плели маленькие метелки из веток кустарников, чтобы не брать в монастырях сухари даром. Позднее, решив не бродить по горе, а безмолвствовать в своей каливе, Старец Иосиф и отец Арсений начали заниматься резьбой по дереву.

В этот период жизни они ели так мало, что это может показать­ся невероятным современному человеку: каждый день только по семьдесят пять граммов сухарей после девятого часа. Оба они же­лали ради подвига питаться только хлебом и водой. Их правилом было всегда понуждать себя. Только по субботам и воскресеньям они ели пищу с растительным маслом.

Позднее Старец умерил суровость подвига, добавив к хле­бу и другую пищу, например вермишель и фрукты. Они ели все дозволенные монаху виды пищи ради смирения и для того, что­бы не было искушения осуждать других. При этом у них были весы, на которых они взвешивали хлеб и другие продукты. Их тарелочки вмещали лишь несколько ложек еды. Пищу они при­нимали только один раз в день, даже если это была Пасха, или Рождество, или масленица. Ели они ровно столько, чтобы иметь силы стоять на ногах и подвизаться. Старец говорил: «Чтобы приобрести свободу от страстей, человек должен сгноить свое тело и презреть смерть».

Он тщательно соблюдал положение устава о питании только один раз в день, чтобы не беспокоил желудок. Ибо при таком беспокойстве нарушался бы телесный, а следовательно, и душев­ный мир, что принесло бы большой ущерб. Поэтому, желая во всем иметь меру и рассуждение, в три первых дня Великого поста они не соблюдали полного воздержания от пищи, но после девя­того часа, когда вечерело, ели немного хлеба или сухарей и пили горячую воду.

Кроме Великого поста, Старец часто совершал и другие «четыредесятницы». В конце каждой он, как правило, имел какое-нибудь видение.

Однажды после длительного поста ему было видение некоего стола с тремя ножками. Одна ножка полностью отвалилась и ле­жала внизу, а другая покосилась, готовая упасть в любую минуту. Третья же стояла прямо, и лишь на нее одну почти полностью опи­рался стол. И некто, показывающий ему этот стол, сказал: «Это — Святая Гора». Это видение он имел около 1930 года.

После другой «четыредесятницы» Старец имел такое видение. Перед ним было поле, усеянное ловушками, и все святогорские отцы в какую-нибудь да попадались, главным образом в ловушку рукоделия и ловушку денег. Тогда Старец получил извещение, что происходит это по причине безрассудного рукоделия.

 

* * *

 

«Как-то раз, — рассказывал отец Арсений, — я пошел в один монастырь, чтобы взять немного сухарей. Служитель мне вынес целый мешок.

— Это много, — сказал я ему.

— Ничего, бери.

Представьте себе, каково нагрузить себя полным мешком и тор­бой с разными другими вещами и от этого монастыря подняться на вершину горы, где располагался скит Святого Василия. Наконец я добрался. Открываем мы со Старцем мешок и что же видим? Все сухари червивые. Я по немощи человеческой возроптал:

— Ну что за человек! Не мог он это дать мулам? Была нужда мне напрасно столько трудиться!

Тогда Старец сказал:

— Почему напрасно, отец Арсений?

— Так что же мы будем с этим делать?

— Что делать? Съедим их! Бог нам дал это. Если бы мы были достойны лучшего, Он послал бы нам лучшее.

— А как же быть, Старче, с червями?

Подумал немного Старец и ответил:

— Нашел решение! С сегодняшнего дня и впредь мы будем есть, когда стемнеет, — и не увидим червей.

Так и было, пока мы все это не съели. Поначалу, врать не буду, я испытывал затруднение. Но что было делать? Ведь так сказал Ста­рец! А потом, поверьте мне, Бог сделал эти сухари такими вкусны­ми, что они казались нам лучшими сладостями».

Таким был один из плодов крайнего послушания отца Арсения.

«В другой раз, чтобы меня испытать, Старец, как только заве­черело, сказал мне:

— Иди, отец Арсений, поедим сухарей. Читай молитву.

Я прочитал «Отче наш» и только собрался поесть, как вдруг Старец сказал мне:

— Давай представим, отец Арсений, что мы уже поели. Читай благодарственную молитву.

Хорошо. Но то же самое повторялось три-четыре дня. На чет­вертый день силы мои закончились, ибо днем я много трудился, а ночью еще больше трудился в бдении. Тогда я сказал Старцу:

— Прости, Старче, я больше не могу. Что мне делать?

— А, ну тогда сегодня вечером давай поедим, — ответил он мне».

 

* * *

 

Старец Иосиф и отец Арсений жили в великом нестяжании не только ради подвига самоотречения, но прежде всего, чтобы ни­что не отвлекало их от внутренней молитвы. Ибо ограниченность в вещах и довольство малым помогают подвижнику оставаться беспопечительным, неразвлеченным и сосредоточенным. Их иму­щество было настолько ничего не стоящим и ничтожным, что они никогда не испытывали трудностей в своих частых переездах. Ста­рец до конца дней сознательно жил в такой бедности, что, когда он преставился, не оказалось ничего на что-либо годного, что мы могли бы унаследовать. Только из благоговения мы оставили себе несколько мелочей.

К вещам общины Старец относился с очень большой береж­ливостью. Основываясь как на Священном Писании, так и на Святых Отцах, он учил нас, насколько необходима бережли­вость, чтобы не потерять нам благословение Божие. Поэтому, когда он случайно ронял немного пшеницы, или сухарь, или что-то еще незначительное, он всегда наклонялся, чтобы это поднять, даже в старости, когда ему было трудно из-за болез­ни. Он нам говорил: «Любое пренебрежение к какой-нибудь вещи, пусть и самой малой, вменяется в расточительность. Я знаю, что наш покровитель, честной Иоанн Предтеча, которо­му посвящена наша церковка, заботится о нас, чтобы обеспе­чить нас всеми благами. Ибо я видел много раз, как он бросает в нашу ограду многое из того, что нам необходимо. И я получил извещение, что он нам подает это, потому что мы стараемся не расточительствовать».

И Старец никогда не боялся давать так много милостыни, что у него самого ничего не оставалось, зная из опыта, что честной Предтеча позаботится вновь дать ему то, в чем он нуждается.

Для них было очень естественным иметь такое доверие к своему покровителю. Отец Арсений нам рассказывал, что однажды, когда они подвизались на вершине Афона и начали голодать, им явился честной Предтеча и дал хлеб из собственных рук.

 

* * *

 

Всю жизнь Старец проливал реки слез. Однажды, когда он си­дел в пустыне в одиночестве и, как обычно, плакал, он услышал шаги. Шел какой-то путник, и Старец хотел сдержать слезы. Он постарался прервать рыдания, но у него ничего не получилось, ибо слезы бежали так сильно, словно он был смертельно ранен.

Основываясь на собственном опыте, Старец говорил: «Сколь­ко вы будете подвизаться в безмолвии и недерзновенном образе поведения, столько и слезы будут вас посещать». И еще он нам говорил: «Иисусова молитва с болью рождает печаль. Печаль при­носит слезы. Слезы, в свою очередь, рождают более чистую мо­литву. Ибо слезы, как миро благоуханное, смывают грязь, и душа очищается».

 

* * *

 

Особо отличало Старца то, что он не только хранил, но и взра­щивал свою неповторимую подвижническую ревность с начала и до конца жизни. Он подчеркивал значение первоначальной рев­ности и для нас: «Если мы ее не можем взрастить, то по крайней мере не будем ее умалять. Ибо отсюда видно преуспеяние. Но что­бы преуспеть в ревности, мы должны наблюдать за своим поведе­нием и замечать изменения, которые всегда случаются со всеми».

Старец начал свой подвиг с очень большой ревностью. Такая ревность — редкое явление в нашем поколении и является исклю­чением. Промысл Божий устраивает, чтобы в каждом поколении на­ходились такие герои, дабы и мы могли прочно стоять на своих ногах. Они не вводят ничего нового, они хранят то же самое Предание Церкви. Конечно, можно читать о том, что было «вовремя оно». Но если не видеть при этом, как Предание исполняется, то может наступить разочарование. Ведь в наши дни произошли огромные перемены, все изменилось, и нас постоянно волнуют вопросы: раз­ве возможно сегодня исполнение Евангелия? Разве возможно, что­бы Божии обетования исполнились на современных людях? И Про­мысл устраивает, чтобы появлялись такие исполины, такие герои, которые удостоверяют, что действительно и тогда, и теперь, и завтра наш Иисус — Тот же самый, истинный (ср.: Евр. 13,8).

 

 

НЕБЕСНЫЕ СОСТОЯНИЯ

 

В то время Старец Иосиф предпринял и подвиг затворничества. На протяжении целого года он не выходил из крошечной келейки, темной, как гроб, и настолько тесной, что в ней можно было задох­нуться. Раз в несколько дней отец Арсений подходил к келлии и через окошко давал Старцу сухари.

Позднее Старец объяснил, что такой подвиг он предпринял из-за сильного посещения благодати, которого сподобился в это время. Ум его затворялся в сердце, и ощущал большую сладость и блаженство. Блаженство было таким, что слезы текли сами собой. Случалось даже, что он не чувствовал, в теле он или вне тела. Един­ственное, что он чувствовал в сердце, — это Иисусову молитву.

Чтобы не потерять это состояние, он решил получше оградить себя. Поэтому и затворился в своей тесной келейке. Он оставался закрытым в ней много дней подряд, даже не проветривая ее. Од­нажды ночью, приоткрыв окошко, чтобы подышать, Старец вдох­нул свежего воздуха, потерял сознание и выпал из окна. Но подвига своего он, конечно, не оставил.

 

* * *

 

В скиту Святого Василия Старец испытал много разнообраз­ных чудесных состояний. Когда мы стали его послушниками, он иногда открывал нам кое-что из пережитого, чтобы воодушевить нас в подвиге.

О многих вещах мне рассказывал Старец. Он мне рассказывал о Божественном свете, но мой духовный возраст был мал. Мы ощу­щаем благодать в соответствии с нашей мерой. Мера Старца была такова, что куда нам до нее! Некоторые, говорят, что монашество ничего не дает людям. Для живущих в миру людей невозможно принять озарение Святого Духа, для этого необходимы безмолвие и Келлия.

Много раз он нам рассказывал вещи, которых мы не понима­ли, ибо не достигли соответствующей степени. Часто после своего бдения, утром или в полночь, Старец нам говорил: «Сегодня было свидание со Святой Троицей». Что он подразумевал под этими словами, мы не понимали, потому что не имели соответствующей меры. Можно понять только то, что соответствует твоей мере. Мы только видели, что он чрезвычайно радовался. Он силился сдер­жать себя, но иногда от большой радости говорил: «Сегодня про­изошла встреча со Святой Троицей».

 

* * *

 

Старец не хотел становиться иеромонахом, чтобы не иметь за­бот с чредой служения в скиту и иметь возможность, не отвлека­ясь, предаваться молитве. Он хотел быть безмолвником. У него не было препятствий к священству, в миру он жил очень целомудрен­но. Он и отец Арсений были не просто чисты, они были святы, но, однако, священнического сана избегали. Они говорили: «Если мы станем священниками, все нам будут говорить: приходи в эту ка­ливу послужить, иди в тот скит. Так мы не сможем придерживаться нашего устава — значит, это нам не нужно. Найдем какого-нибудь батюшку, который будет нам служить литургию, чтобы мы могли причащаться».

Вначале Старец и отец Арсений, желая причаститься, ходили в каливу Успения Пресвятой Богородицы, где жил отец Варфоломей со своей общиной. Но так как там литургия всякий раз начиналась в разное время, они заставали или начало службы, или середину, или конец. Это очень огорчало Старца, поскольку сам он был очень пунктуален. Он хотел, чтобы все происходило чинно, так, чтобы он мог исполнять и свое бдение. Он говорил: «Их Бога я возьму, а своего Бога потеряю».

Действительно, беспорядок— это большое препятствие для ночной молитвы: если кто-нибудь не отдохнет в положенное вре­мя, то где возьмет он силы и чистый ум, чтобы предстать перед Бо­гом? Поэтому Старец, чтобы не страдать из-за этого беспорядка, с большой печалью решил некоторое время не ходить на службу, пока Бог не даст решения этой проблемы.

Так прошло около трех месяцев без причастия. Однажды в праздничный день Старец послал отца Арсения причаститься вместе с другими отцами. «Ступай ты, — сказал он ему, — а я не могу идти, так как не знаю, какой момент службы застану. Я оста­нусь здесь, буду продолжать молитву. А ты иди в церковь». Так он остался в своей келлии. Конечно, он сильно печалился, что не мо­жет причаститься.

Отец Арсений ушел, а Старец сидел, наклонившись, в своей темной и маленькой келейке и непрестанно творил в сердце Иису­сову молитву. Ум его совсем не выходил из сердца. «На меня нака­тила как будто бы досада, — рассказывал он, — и я сказал сам себе: несчастный человек, по грехам твоим ты недостоин причаститься. Все остальные отцы причастятся Божественных Таин, а ты — ни­куда не годный».

В то время, когда он, плача, сидел на кровати, внезапно засиял некий свет, отверзлась кровля, спустился крылатый юноша и стал перед ним.

«Я еле мог смотреть на него, ибо вид его был как молния. Он вложил руку за пазуху и извлек прекрасный ларчик, круглый, свет­лый, весь сиявший преизобильным светом, светом иного мира. Тогда ангел со вниманием открыл ларчик, и дал знак, чтобы я при­готовился, и взял оттуда лжицей частицу Хлеба. Находясь под воз­действием этого духовного явления и видения благодатного таин­ства, я непроизвольно, не думая — ибо в эти мгновения человек прекращает мыслить и чувствовать обычным образом, — понял его повеление. И сделал то, что Бог мне велел сделать. Я открыл уста, и он меня причастил со словами: "Тело и Кровь Христовы, причащается раб Божий монах Иосиф”. Я почувствовал великую радость и блаженство, ведь такой благодати я не вкушал никогда.

Затем ангел сдержанно улыбнулся мне, закрыл сосуд и вознесся че­рез кровлю туда, где был и прежде. Затем в моей келлии вновь на­ступила тьма». Тогда Старец опять наклонил голову и продолжил молитву. После он признавался: «Целую неделю я не ощущал ни пищи, ни мира, ни тела — ничего».

 

* * *

 

Часто Старец закрывался в своей келлии и говорил себе: «Давай-ка, душа моя, будем пребывать умом в горнем». И ум его постигал горнее. Проходил день, проходила ночь. Проходил второй, третий день, а он пребывал в горнем. Конечно, это были страшные состояния.

Чем был занят его ум? Он размышлял, что у нас есть Царство Божие, рай, горний Иерусалим, ангелы, Небесные песнопения, иной мир. Созерцание того, что является нашим упованием, дает отдохновение человеку. И тогда человек говорит: «Когда же я наконец отложу это свое жилище? Это свое тело, которое стра­дает и обременяет меня, которое приносит мне искушения и за­ставляет меня соприкасаться с людьми, с мирскими мучениями, с бесами?»

И достойно удивления то, что Старец не надмевался гордостью из-за таких состояний и видений. Напротив, он приближался к от­чаянию, ибо считал, что не достиг ничего, что еще даже не положил начала. Поэтому он говорил: «Я не прекратил и не прекращаю день и ночь взывать, прося милости Господней. Но каждый день творя начало, я нахожу себя обманщиком и согрешающим».

Поэтому он и оплакивал свою участь, когда мы праздновали па­мять преподобных отцов, в подвиге просиявших, особенно отцов святогорских. Старец говорил: «Ах я, несчастный, оскверняю со­бой это место, чистое и святое, — место, где ступали натруженные и утомленные ноги отцов-подвижников, проливавших здесь свой пот, плакавших, молившихся, очистившихся, освятившихся. А я это место делаю бездейственным».

 

* * *

 

Там, в пустыне, в скиту Святого Василия, Старец и отец Арсе­ний во всем испытывали лишения. Но поскольку они подвизались, постольку имели в изобилии молитву и благодать, множество ду­ховных состояний и восхищений. Бог явил Старцу множество та­инств, ибо тот предпринял много трудов.

Бог утешал Старца созерцаниями, ибо у него не было человека, который мог бы его утешить, сказать хоть пару слов или побесе­довать с ним. Он все переваривал в себе сам, пребывая все время в одиночестве. Был у него, конечно, отец Арсений, но это был очень простой человек.

Позднее, когда Старец жил в более мягком климате, в Новом Скиту, и у него были и простокваша, и рыба, и овощи, и фрукты, тогда он нам говорил, что нет у него уже больше той молитвы, ко­торая была в скиту Святого Василия.

 

* * *

 

Приобретя опытность в духовной борьбе, Старец умел не обна­руживать свое внутреннее состояние ни перед кем, ибо в против­ном случае бесы лучше знают, как воевать с подвижником. Поэто­му он нас учил: «В раю ли находимся или в аду, мы не должны это обнаруживать, но должны казаться бесстрастными».

Когда у Старца бывали видения, он не рассказывал нам о них на следующий день. Нет! Лишь когда приходило время и мы нуж­дались в утешении, он говорил нам: «Не отчаивайтесь, наш Бог велик, Он смотрит на нас, наблюдает за нами, и посредством скор­бей мы к Нему приближаемся. После Креста Бог воскрес и взошел на Небо по человеческому естеству. После скорбей приходит уте­шение, видения и откровения той душе, которая страждет. Когда радуешься, утешение не приходит».

И он нам рассказывал один-два случая, чтобы подтвердить свои слова и воодушевить нас.

 

* * *

 

Сейчас мы рассказали только о его божественных утешениях. Но надо сказать и о невыносимых скорбях и ядовитых до смерти искушениях. Ибо каждому утешению предшествовала смертель­ная скорбь — удушье души и натиски преисподней тьмы. Это хо­рошо описывают его слова, сказанные нам: «Сначала я пил скорбь ведрами, а затем Бог давал мне благодать ложечкой».

Искушения его были невероятно жестокими, как он сам гово­рил об этом: «Если я вам стану описывать свою борьбу с искуше­ниями, вы не в силах будете об этом слышать. Ибо вся моя жизнь была сплошным мученичеством. Но благость Божия и Госпожа наша Богородица, всегдашнее мое предстательство, дали мне некий вид настойчивости и твердости, и я не отступал. Здесь более всего помогают и спасают слезы. Но все зависит от Божией благости».

Старец нам говорил, что в великих искушениях он познал ощу­тимым образом благодать Божию. Ибо Бог отвечает человеку со­размерно величине искушения, которое тот претерпевает ради любви Божией. И когда человек трудится для Бога с добрым про­изволением, невозможно, чтобы Бог оставил его искушаться сверх сил. Но и воздаяние от Бога будет соответственным. Об этом нам говорит и Авва Исаак Сирин: «Когда кто-нибудь пережива­ет большое искушение, и попросит Бога об избавлении от него, и будет услышан, тогда этот человек лишается благодати, соразмер­ной величине искушения, которое Бог отнял». Это значит, что тот, кто очень хочет познать благодать Божию, должен проявлять терпение в искушениях. С верой и доверием к Богу он должен дер­жать фронт, и Бог — рядом.

 

 






Не нашли, что искали? Воспользуйтесь поиском:

vikidalka.ru - 2015-2024 год. Все права принадлежат их авторам! Нарушение авторских прав | Нарушение персональных данных