Главная | Случайная
Обратная связь

ТОР 5 статей:

Методические подходы к анализу финансового состояния предприятия

Проблема периодизации русской литературы ХХ века. Краткая характеристика второй половины ХХ века

Ценовые и неценовые факторы

Характеристика шлифовальных кругов и ее маркировка

Служебные части речи. Предлог. Союз. Частицы

КАТЕГОРИИ:






ИСКУССТВО СЛЫШАТЬ СТУК СЕРДЦА 5 страница




На третий день соседка принесла ему воды и миску риса с овощами. Женщина спросила, не согласится ли он ждать маму у них в доме. Тин Вин упрямо замотал головой, словно боялся, что, уйдя с пня, пропустит долгожданное возвращение. К еде он не притронулся, решив ждать, пока не вернется мама. Она, конечно же, проголодается после долгой дороги. Вот тогда вместе и поедят.

На четвертый день он выпил немного воды.

На пятый к нему пришла Су Кьи, сестра соседки. Она принесла большую чашку чая, рис и бананы. Тин Вин не принял и этого угощения. Ведь мама должна вот-вот появиться. Ее поездка не может затянуться надолго. Она же сама говорила, что вернется скоро.

На шестой день Тин Вин перестал различать отдельные деревья. Лес превратился в размытое пятно. Так бывает, когда плеснешь воды на лицо. Но обычно достаточно было хорошенько поморгать, и мир возвращал привычную резкость. Однако, сколько Тин Вин ни моргал, лес четче не становился. Его как будто заслонила огромная тряпка, развевающаяся на ветру. Потом на этой тряпке появилось множество красных точек. Они приближались, становясь крупнее, но, увы, не имели ничего общего с красной маминой курткой. Вскоре точки выросли в красные шары и помчались к его пню. Они со свистом проносились слева и справа от Тина Вина. Некоторые едва не задевали его голову, обдувая холодным ветром. Ни один не причинил ему вреда. Не долетев нескольких ярдов до пня, шары падали на землю и исчезали.

Седьмой день Тин Вин также встретил на наблюдательном пункте, озябший и окоченевший. Увидев его, Су Кьи подумала, что мальчик умер. Его тело было холодным и совсем белым, словно иней, покрывший траву в этот особенно холодный декабрьский день. Лицо Тина Вина сморщилось, а сам он напоминал пустую раковину или безжизненный кокон. Только подойдя ближе, Су Кьи увидела, что мальчик дышит. Тщедушная грудь слегка вздымалась, словно жабры рыбы, принесенной с базара.

Тин Вин не слышал и не видел подошедшую женщину. Окружающий мир подернулся молочно-белым туманом, в который погружался и он медленно и неумолимо. Сердце продолжало биться. В теле оставалось еще достаточно энергии. Но надежда потускнела, отчего пропало желание жить. Он лишь почувствовал, как две сильные руки подняли его и унесли.

Если бы не Су Кьи, мальчик, скорее всего, так и умер бы на том пне. Су Кьи была немолодой, но очень деятельной женщиной с низким голосом и громким смехом, под напором которого рассыпались все превратности судьбы. А оных в ее жизни хватало. Единственный ребенок Су Кьи родился мертвым. На следующий год от малярии умер муж, после чего ей пришлось продать недавно построенный дом. С тех пор она жила у родственников, которые по большей части ее просто терпели. Она не была ленивой и не отличалась сварливым характером. Наверное, родня скорее простила бы ей и то и то другое, чем независимые взгляды на жизнь, резко отличавшиеся от общепринятых. Например, в своих бедах она не видела никакого «глубокого смысла». В равной степени не верила она и в неблагоприятное расположение звезд, ставшее причиной смертей ее ребенка и мужа. Наоборот, эти потери лишь подтверждали уверенность Су Кьи, что у судьбы дрянной характер. Такова данность, с которой нужно считаться, если любишь жизнь. А Су Кьи любила. По-настоящему. Слыша слова «предначертано свыше», она громко хохотала. Счастье может поселиться везде, и плевать ему на «предначертания». Правда, говорить такое вслух Су Кьи все же не решалась, но родня и соседи и так знали о ее убеждениях. Неудивительно, что в ее лице Тин Вин обрел первого друга.

Она давно приглядывалась к этому ребенку. Первое, что привлекло ее внимание: мальчик казался гораздо светлее родителей. Кожа маленького Тина была светло-коричневой, цвета опавшей сосновой хвои или эвкалиптовых листьев. На глазах у Су Кьи малыш превратился в высокого, долговязого мальчишку. Но соседку удивляло не это, а необычайная застенчивость Тина. Он не был ни больным, ни слабым, однако Су Кьи никогда не видела его играющим с другими детьми.

Однажды она шла в город и в лесу встретила Тина Вина. Мальчик сидел под сосной и сосредоточенно наблюдал за маленькой зеленой гусеницей, ползущей у него по руке.

— Тин Вин, что ты тут делаешь? — спросила Су Кьи.

— Играю, — не поднимая головы, ответил он.

— А почему один?

— Я не один.

— Где же твои друзья?

— Вокруг. Разве ты их не видишь?

Су Кьи оглянулась по сторонам, но никого не заметила.

— Ты пошутил? — спросила она.

— Нет. Жуки, гусеницы и бабочки — это мои друзья. А еще деревья. Это — лучшие друзья.

— Деревья? — удивилась Су Кьи.

— Да. Они никогда не убегают. Всегда на месте и рассказывают разные истории. А у тебя есть друзья?

— Конечно, — соврала Су Кьи и для убедительности добавила: — Моя сестра.

— Я не про таких спрашиваю. А про настоящих.

— Если настоящими ты называешь деревья и жуков, то таких у меня нет.

Тин Вин поднял голову, и его взгляд испугал Су Кьи. Может, раньше она не слишком всматривалась в его лицо? Или это лесной свет так изменил черты лица Тина? Су Кьи показалось, что она смотрит на лик каменной статуи, прекрасной, но совершенно безжизненной. Потом их глаза встретились. У Тина Вина был серьезный, совсем недетский взгляд. И тогда Су Кьи снова испугалась. Она почувствовала: этот ребенок не по годам много знает о жизни. Каменное лицо тронула грустная, нежная улыбка. Су Кьи не видела таких и у взрослых, не говоря уже о детях. Улыбка Тина Вина потрясла ее и несколько дней подряд не отпускала. Она являлась Су Кьи во сне и оставалась с ней после пробуждения.

— А правда, что гусеницы превращаются в бабочек? — вдруг спросил мальчик.

— Да.

— Тогда в кого превращаемся мы?

Она задумалась, затем честно сказала:

— Не знаю.

Тин Вин умолк. Су Кьи, немного постояв, собралась идти дальше, когда он ошеломил ее новым вопросом:

— А ты видела, как животные плачут?

— Нет.

— А как плачут деревья и цветы?

— Тоже нет, — сказала Су Кьи.

— Я видел. Они плачут без слез.

— А откуда ты узнал, что они плачут?

— У них был печальный вид. Если присмотришься, сама увидишь. — Он встал и показал Су Кьи гусеницу на своей руке. — Как по-твоему, она плачет?

Су Кьи присмотрелась.

— Нет, — наконец решила она.

— Правильно. Но ты это угадала.

— Откуда ты знаешь? — изумилась Су Кьи.

Мальчик снова улыбнулся и промолчал, как будто ответ был слишком очевиден.

 

Все дни и недели Су Кьи заботливо ухаживала за Тином Вином, и он начал поправляться. Прошел месяц. От Мья Мья не было вестей. Поначалу Су Кьи думала, что та отправилась в Рангун искать помощи у богатого родственника мужа. Теперь же не знала, что и думать. Сестра Су Кьи уже несколько раз намекала на тесноту в доме. Кончилось тем, что Су Кьи вместе с Тином перебралась в его хижину. Пока Мья Мья не вернется, она будет поддерживать порядок в богатом доме. Тин Вин не возражал. Он все больше уходил в свой внутренний мир, и даже Су Кьи, с ее задором и жизнелюбием, не могла туда проникнуть. Настроение мальчика постоянно менялось, иногда ежечасно. Бывало, он целыми днями безмолвствовал, играя в саду, или уходил в ближайший лес. Даже за ужином сидел понурившись. Су Кьи пыталась его разговорить, спрашивала, в какие игры он сегодня играл. Тогда он поднимал голову и молча смотрел на нее, будто не понимал языка.

Ночью все менялось. Тин крепко прижимался к полному, мягкому телу Су Кьи, сворачиваясь калачиком. Иногда он обнимал ее за шею так крепко, что она невольно просыпалась.

Порой Тин Вин становился общительным. Тогда он звал Су Кьи с собой в сад или в лес и рассказывал обо всем, что поведали друзья-деревья, или же приносил ей удивительных жуков, улиток и на редкость красивых бабочек. Крылатые красавицы не боялись его и послушно сидели на ладони, взмывая вверх, едва он поднимал руку.

Перед сном мальчик просил Су Кьи рассказать какую-нибудь историю, которую слушал очень внимательно, а в конце говорил:

— Спой мне другую.

— Но я ведь не пою, а говорю, — улыбаясь, возражала Су Кьи.

— Нет, поешь, — настаивал Тин Вин. — Это звучит как песня. Спой еще одну.

И Су Кьи «пела» ему историю за историей, пока он не засыпал.

Почему он называл ее бесхитростные истории песнями? Су Кьи часто думала об этом. Должно быть, в таком виде они проникали в особый, закрытый для других мир Тина Вина. Мир, к которому нужно относиться с осторожностью и уважением. Что происходило в нем? Жизненные невзгоды и людское непонимание научили Су Кьи уважительно относиться к чужим тайнам и ничего не выпытывать. Но у отстраненности была и опасная сторона. Су Кьи видела тех, кто стал узником собственных страданий, построив из них неприступную крепость. Некоторые проводили в таких цитаделях всю жизнь. Она надеялась, что Тин Вин усвоит урок, который когда-то заучила и она. Время — лучший лекарь, но не каждую душевную рану оно способно исцелить. Время может лишь уменьшить боль, сделав ее переносимой.

 

 

Су Кьи не помнила, когда впервые заметила странности в поведении своего подопечного. Может, в то утро, когда она вышла из дому и окликнула Тина Вина. Он стоял у забора. Услышав ее голос, почему-то стал озираться по сторонам. Или это случилось несколькими днями позже, за обедом? Они сидели на корточках на плоском бревне около кухни и ели рис. Су Кьи увидела красивую птицу, опустившуюся на лужайку:

— Смотри, какая птичка.

— Где? — спросил мальчик.

— Рядом с камнем.

— Ах там, — сказал он, глядя совсем не туда.

Су Кьи не раз удивлялась странной привычке Тина Вина везде ходить по одним и тем же направлениям. Это касалось не только соседних полей и лугов. Он так передвигался по двору и даже по дому. Стоило отклониться от привычного курса, как он начинал спотыкаться о камни, цепляться за ветки. Когда Су Кьи протягивала ему чашку или миску, мальчик вначале шарил рукой в воздухе. Длилось это доли секунды, но ей они казались вечностью. Глядя на что-либо в нескольких ярдах от него, Тин Вин слегка щурился, будто ему мешала густая пелена утреннего тумана, часто повисавшего над долиной.

Сам Тин Вин не знал, когда начал слепнуть. Горы и облака на горизонте он всегда видел нечетко, но не придавал этому значения. Думал, что у всех так.

Зрение заметно ухудшилось в первые дни после исчезновения матери. Глядя со двора на лес, мальчик вдруг перестал различать отдельные деревья. Они утратили очертания, слившись в зелено-коричневое море. В школе лицо учителя окружал серый туман. Тин Вин хорошо слышал голоса ребят, но не понимал, из какой части класса они раздаются. Углов классной комнаты тоже не видел.

Вслед за очертаниями предметов из поля зрения стали исчезать и сами предметы. Окружающий мир все больше превращался в цветовые пятна. Зеленые — это лес, красное — хижина. Большое синее пятно над головой было небом, коричневое — землей. Бугенвиллеи превратились в розовые кляксы. Черная полоса вокруг них означала забор. Но и пятна стремительно теряли свою яркость. Дальние заволокло белесым туманом. Остались лишь ближайшие.

Разноцветный мир все больше делался сумеречным, похожим на догорающий огонь, который не дает ни тепла, ни света.

Размышляя над происходящим, Тин Вин признавался себе, что оно не слишком его огорчает. Сын Мья Мья не боялся надвигавшейся темноты или чего-то еще, что придет на смену слабеющему зрению. Родись он слепым, потерял бы не так уж много. Но ему повезло больше. Когда наступит полная слепота, он все равно будет помнить, как выглядел окружающий мир.

И полная слепота действительно наступила. Мальчику только-только исполнилось десять лет, а через три дня белый туман окутал все вокруг.

Тин Вин тихо лежал на циновке, прислушиваясь к своему дыханию. Он открывал и закрывал глаза, но это ничего не меняло. Посмотрел туда, где до недавнего времени находился потолок, но увидел лишь белую дыру. Тогда он сел и завертел головой. Куда подевалась деревянная стена со ржавыми гвоздями? Где окно? Где старый стол и ящик с тигровой костью, которую отец много лет назад нашел в лесу? В какую сторону он бы ни поворачивался, везде встречал белизну. Безграничную, не имеющую ни конца, ни начала. Такие понятия, как «ближе» и «дальше», тоже исчезли, словно ему открылась бесконечность.

Рядом лежала Су Кьи. Пока она спит, но скоро проснется. Тин Вин слышал это по ее дыханию.

На дворе уже рассвело. Он понял это по щебетанию птиц. Тин Вин осторожно встал, исследовал пальцами ног край циновки. Почувствовал ноги Су Кьи и переступил через них. Теперь нужно определить, где кухня. Пройдя несколько шагов, Тин Вин безошибочно нашел дверь, избежав столкновения со стеной. Вошел в кухню, обогнул очаг, прошел мимо шкафа с жестяными мисками и оказался во дворе. Он двигался, ни на что не натыкаясь и не ощупывая протянутыми руками пространство. За дверью Тин Вин остановился. Лицо ощутило тепло солнца, а сам он удивился, с какой уверенностью движется в этом туманном, ничейном мире.

Тин Вин совсем забыл о табуретке, оставленной вчера Су Кьи почти на самой дорожке. Он споткнулся, упал ничком и ударился о твердую землю. Боль в ушибленной лодыжке заставила его вскрикнуть. И кажется, он разбил лицо. К слюне во рту примешался солоноватый привкус крови.

Он лежал не шевелясь.

Что-то проползло по щеке, перевалило через нос, пересекло лоб и скрылось в волосах. Гусеница? Нет, они ползают медленнее. Муравей? Или жук? Тин Вин понял, что больше не способен отличить муравья от жука, и заплакал. Тихо, без слез, как животные. Он не хотел, чтобы его увидели плачущим.

Потом он стал водить ладонью по земле. Пальцы ощущали холмики и ложбинки. Поверхность, которую мальчик привык считать ровной, вовсе таковой не являлась. Сколько тут мелких камешков и бороздок! Как же раньше он не обращал на них внимание? Ему попался прутик. Тин Вин зажал находку между большим и указательным пальцем и почувствовал, что видит ее. Не глазами. Картина была мысленной, сотканной из множества других прутиков, встречавшихся ему прежде. Интересно, сохранится ли эта способность видеть мир через окно прошлых воспоминаний? Он подумал о Су Кьи и тоже увидел ее лицо. Мысленно.

Тин Вин стал прислушиваться к земле. Она жужжала и тихо, едва слышно, пела. Источников звуков мальчик не знал и даже не догадывался, кому они могут принадлежать. И тогда Тин Вин понял: отныне и до конца жизни его проводниками станут руки, уши и нос. Научится ли он им доверять? Ведь до сих пор не верил никому и ничему.

Подошла Су Кьи и усадила его на землю.

— А табуретка-то была прямо перед тобой, — без тени упрека сказала она.

Подумала, наверное, что мальчик засмотрелся на небо, на птиц.

Су Кьи сходила в дом, принесла миску с водой и тряпку. Тин Вин прополоскал рот, а она промыла ему лицо. По тяжелому дыханию мальчик догадался, что Су Кьи сильно перепугалась.

— Очень болит? — спросила она.

Тин Вин кивнул. Во рту снова появился привкус крови.

— Идем в дом, — сказала Су Кьи и встала.

Тин неподвижно сидел на земле. Он потерял ориентацию и теперь не знал, в каком направлении идти.

— Ты почему не идешь? — послышался голос вернувшейся Су Кьи.

— Я… я ничего не вижу.

Су Кьи не заплакала, не запричитала. Она протяжно завыла, да так, что вой этот был слышен по всему Кало и многих перепугал. Даже годы спустя люди вздрагивали, вспоминая то декабрьское утро.

 

Окулиста в Кало не оказалось, а доктор, к которому Су Кьи на другой день привела Тина Вина, лечил все подряд. Осмотрев мальчика, он весьма изумился. Слепота в раннем возрасте? Без повреждения глаз? Такого в своей практике он припомнить не мог. По мнению врача, причиной слепоты никак не могла стать опухоль мозга — тогда бы у Тина Вина кружилась и болела голова. Возможно, нервное расстройство или что-то наследственное. Лечения он назначить не мог. Для этого нужно знать причины. Конечно, в Рангуне, где есть окулисты, мальчику сумели бы поставить точный диагноз. А так… остается лишь надеяться, что зрение вернется столь же загадочным образом, как и исчезло.

 

 

В первые месяцы слепоты Тин Вин изо всех сил пытался вернуть себе знакомый мир: дом, двор, окрестные поля. Он часами просиживал во дворе, у забора, на сосновом пне, под деревом авокадо или перед цветущими маками, пытаясь узнать, есть ли у каждого из них особый запах. Например, у сада за домом. Как там пахнет теперь? Как раньше или иначе?

Мальчик ходил по своим тропкам, подсчитывая расстояния и вычерчивая в уме карту всего, чего касались его руки и ноги. Важен каждый куст, дерево и камень. Тин хотел сохранить их в памяти, ведь они должны заменить ему глаза. С помощью этих ориентиров он внесет порядок в мир молочно-белого тумана.

Ничего не получалось.

Наступал новый день, и все куда-то перемещалось, как по мановению палочки злого волшебника. Мир вокруг ослепшего Тина был подвижным, своевольным, подчиняющимся каким-то неведомым капризам.

Врач успокаивал Су Кьи, говоря, что постепенно у мальчика разовьются другие чувства и восполнят потерю зрения. По его словам, слепые привыкают доверять своим ушам, носу и рукам и через какое-то время начинают достаточно уверенно ориентироваться в окружающем мире.

У Тина Вина все происходило наоборот. Он натыкался на давно знакомые камни. Ударялся о деревья, по которым когда-то лазал. Даже в своей хижине умудрялся стукаться лбом о дверные косяки и стены. Дважды чуть не угодил в горящий очаг. Хорошо, что оба раза Су Кьи была дома и ее крик предотвратил беду.

Еще через несколько недель Тин пошел в город и едва не попал под автомобиль. Он стоял на дороге, пытаясь уловить звук приближающейся машины. Он слышал голоса, шаги прохожих, лошадиное фырканье. Где-то щебетали птицы, кудахтали куры и шумно испражнялся вол. Звуки неслись со всех сторон, и Тин Вин не знал, каким из них уделить главное внимание. Но хуже всего то, что он не понимал, в каком направлении идти дальше. От его ушей было не больше пользы, чем от носа, дважды не учуявшего горящий очаг, или от рук, не распознававших препятствий.

Дня не проходило, чтобы он не ушибся или не поранился. Синяки, шишки, порезы и царапины на руках и ногах, содранные коленки. Тин Вин стойко выносил эти удары судьбы.

Тяжелее было в школе, где преподавали монахини и католический священник из Италии. Тину позволили сидеть в первом ряду. Учительницы постоянно спрашивали, уясняет ли он урок. Увы, здесь слух не мог заменить ему глаза, и Тин Вин понимал все меньше и меньше из того, о чем рассказывали на занятиях. В классе ему было очень одиноко. Он слышал голоса, дыхание взрослых и детей, но никого не видел. Люди стояли рядом, на расстоянии вытянутой руки, и в то же время были для него недосягаемы. Они жили в другом мире — мире зрячих.

Детские голоса для ослепшего Тина были еще тягостнее, чем речь взрослых. Их крики и смех продолжали звенеть в ушах и вечерами, мешая заснуть. На перемене дети носились по двору, примыкавшему к церкви, или затевали веселую возню. Тин Вин как привязанный сидел на скамейке под вишней, и каждый всплеск веселья, каждый топот пробегающих мимо ног лишь затягивали мнимые веревки.

Су Кьи не раз задумывалась о причинах слепоты своего подопечного. Была ли болезнь телесным недугом, или же Тин Вин сам навлек на себя потерю зрения, желая отгородиться от мира? Допустим, верно второе, и как далеко это желание заведет мальчишку? Вдруг, следом за глазами, уши тоже откажутся ему служить? Что, если он перестанет различать запахи? Или его красивые длинные пальцы потеряют чувствительность и превратятся в застывшие палочки?

А ведь он был сильным — гораздо сильнее, чем думал или чем могли помыслить другие, глядя на его худощавое тело. С годами Су Кьи очень хорошо это поняла. С таким потенциалом Тин мог наглухо закрыть за собой все двери во внешний мир. Стоит ему пожелать, и сердце прекратит биться, так же как глаза перестали видеть. В глубине души Су Кьи чувствовала: однажды именно так и случится. Но по ее разумению, сейчас для ухода за черту было слишком рано. Вначале Тин Вин должен научиться жить.

 

 

У Ба смолк.

Сколько же времени длился его рассказ? Три часа? Четыре? Пять? Я смотрела только на него и лишь сейчас заметила, что соседние столики пусты. В зале было тихо, если не считать похрапывания владельца, дремавшего за витриной с пирожными. Его храп напоминал стоны чайника, кипящего на медленном огне. Электрический свет погас. На нашем столе горели две свечи.

Меня бил озноб. Должно быть, простыла под холодным душем.

— Джулия, вы мне не верите? — спросил У Ба.

— Я не верю в сказки.

— Считаете, что все это время слушали небылицу?

— Если ваши утверждения взяты не с потолка и вы действительно хорошо меня знаете, тогда вас не должно удивлять, что я не верю ни в магические, ни в сверхъестественные силы. Я не верю даже в Бога или иную высшую силу. И уж меньше всего я склонна признавать власть каких-то созвездий над нашими судьбами. У женщины, способной бросить ребенка только потому, что в момент его рождения расположение звезд было неблагоприятным… по-моему, у нее с головой проблемы.

Я глубоко вдохнула. Что-то меня цепляло, но я не понимала, что именно: невозмутимость У Ба или эта бессмысленная история? Надо успокоиться. Не хватало только, чтобы он увидел меня рассерженной.

У Ба понимающе кивнул:

— Вы, Джулия, поколесили по миру. Я почти безвылазно живу в этом городке. Дальше Таунгьи не ездил. Это столица нашей провинции. В повозке до нее можно добраться за день. Последний раз я был там очень, очень давно. А вы, Джулия, повидали мир. Кто я такой, чтобы вам возражать?

Его смирение разозлило меня еще сильнее.

— По вашему мнению, только ненормальная мать способна покинуть своего ребенка. Хорошо, я с готовностью поверю, что в вашем мире все обстоит именно так. Там нет отцов и матерей, которые бы не любили своих детей. Наверное, исключительно глупые и необразованные люди могут бросить ребенка, как Мья Мья. Что ж, это еще одно доказательство нашей отсталости, и мне остается лишь снова просить вас быть к нам снисходительной.

— Я не утверждала, что в моей стране нет плохих родителей, но у нас отношение к детям хотя бы не зависит от гороскопа.

— Разве это что-то меняет? — спросил У Ба, но, взглянув на меня, замолчал. Должно быть, почувствовал мой гнев и решил не доводить разговор до ссоры.

— Я не ради сказок ехала за шесть тысяч миль. Я пытаюсь разыскать отца.

— Пожалуйста, потерпите еще немного.

— С какой стати? Чтобы и дальше слушать нелепые истории о событиях далекого прошлого?

— История всего одна, и она — о вашем отце.

— Это вы так говорите. А где доказательства? Если когда-то мой отец на время ослеп, почему мы, его семья, не знали об этом? Он бы обязательно рассказал и маме, и мне, и моему брату.

— Джулия, вы в этом уверены?

Нет. И У Ба это понимал. Какую цель он преследовал? Хотел, чтобы я согласилась с ним? Сказала: «Оказывается, я совсем не знала своего отца». Он этого добивался? Или пытался внушить, что отец двадцать три года умело меня обманывал? В любом случае моя неуверенность была единственной причиной, по которой я продолжала слушать странного беззубого старика. Но мне отнюдь не хотелось признаваться в этом ни ему, ни себе.

— Слепота — не что-то постыдное, о ней не стоит молчать. Повторяю: отец не стал бы скрывать ее от нас. Возможно, несчастный мальчик, брошенный матерью, действительно существовал, но к моему отцу эта история отношения не имеет.

Я сказала У Ба, что самокопание и разного рода медитации с созерцанием собственного пупка — не мое. Возможно, я одна из немногих жительниц Нью-Йорка, которая никогда не ходила к психоаналитику. Я не верю, что причины всех моих проблем растут из детства, и скептически отношусь ко всем, кто так считает. Я сыпала контраргументами, пытаясь разбить утверждения У Ба. Нет, мой отец никогда не терял зрения. Чем больше я об этом говорила, тем острее осознавала, что веду разговор не со стариком, а с собой. Правда была шире моих представлений о жизни, и я отчаянно старалась загнать ее в привычные для меня рамки.

У Ба внимательно слушал и кивал. Кажется, все понимал и соглашался со мной. Когда я закончила монолог, он вежливо спросил, кто такой психоаналитик. Потом глотнул давно остывший чай и сказал:

— Джулия, боюсь, что сегодня я уже ничего не смогу вам рассказать. Я давно отвык от долгих разговоров. Целые дни провожу в молчании. В моем возрасте круг тем резко сужается. Знаю, вы ждали от меня рассказов не о слепом мальчике, а о Ми Ми. Вас интересует, кто она, и откуда, и какую роль сыграла в жизни вашего отца и — в определенной степени — в вашей. Я вновь смею просить вас уделить мне немного вашего времени и еще чуть-чуть потерпеть. Ми Ми обязательно появится в этой истории. Гарантирую, вы не пожалеете о потраченном времени. — Он встал и поклонился. — Я вас провожу.

Мы прошли к двери. Я была на целую голову выше У Ба, однако старик вовсе не выглядел низкорослым. Наоборот, это я казалась себе долговязой. Его быстрые, легкие шаги лишь подчеркивали мою неуклюжесть.

— Вы найдете дорогу к гостинице?

Я кивнула.

— Если желаете, завтра утром я могу зайти за вами и пригласить в свое жилище. Там разговаривать удобнее. И потом, я хочу показать вам несколько фотографий.

Не дожидаясь ответа, он поклонился и ушел.

Я медленно брела по улице. И вдруг у меня за спиной снова раздался голос У Ба. Почти шепот.

— Джулия, а ведь ваш отец здесь, совсем близко. Вы его видите?

Я резко обернулась:

— Это вопрос или… вызов?

Ответа не последовало. У Ба скрылся в темноте.

 

 

Был поздний вечер. Я лежала на кровати гостиничного номера, закрыв глаза, и представляла, будто мне года четыре или пять и я нахожусь в своей старой комнате, в детской кровати, на краешке которой сидит отец. Стены выкрашены в светло-розовый цвет. К высокому потолку подвешены фигурки пчел. Они больше настоящих, и у них черные и белые полосы на брюшке. Возле кровати — два ящика, полные книжек, мозаики и игр. В другом конце комнаты в игрушечной коляске спят три куклы. Я лежу, окруженная целой компанией мягких зверушек. Вот желтый кролик Хопси, он раз в год дарит мне шоколадные яйца. А вот жираф Додо, чьей длинной шее я завидую. Будь у меня такая, я бы легко дотянулась до верхних полок, где мама прячет коробки с печеньем. Рядом с жирафом пристроилась обезьянка Арика. Я верю, что она умеет ходить, только мне этого не показывает. В ногах дремлют два далматинца, кот, слоненок, три обычных медведя и Винни-Пух.

Я баюкаю свою любимую куклу Долорес. Ее черные волосы всклокочены. У бедняжки недостает руки — месть брата за какую-то мою проделку. За окнами — теплый летний нью-йоркский вечер. Отец приоткрыл окно, и в комнату струится приятный ветерок, заставляя кружиться полосатых пчел.

Я смотрю на отца. На черные волосы, темные глаза, светло-коричневые скулы и длинный нос, на котором застыли очки с толстыми круглыми стеклами. Оправа у них тоже черная. Повзрослев, я увидела фотографию Ганди и поразилась его сходству с моим отцом.

Папа склоняется надо мной, улыбается и почти бесшумно втягивает в себя воздух. Я слышу его голос. Это больше чем голос. Он звучит, как скрипка, нет, пожалуй, как арфа; и при всем желании не может быть громким. Я никогда не слышала, чтобы отец кричал. Он был не из тех, кто способен «брать горлом». Отцовская речь всегда оставалась мягкой, нежной и очень мелодичной. Что бы папа ни говорил, мои уши воспринимали его слова как песню. Отцовский голос баюкал и оберегал меня, отправлял ко сну и будил. Я всегда просыпалась с улыбкой. В жизни я слышала разные голоса. Были среди них и достаточно красивые, но ни один не нес такого покоя, как папин.

Помню, мне купили двухколесный велосипед и я, катаясь по дорожкам Центрального парка, потеряла равновесие и упала. Да еще и ударилась о камень головой, поранилась в двух местах, и кровь хлестала, как вода из крана. Машина «скорой помощи» отвезла меня в больницу на Семнадцатой улице. Медсестра перевязала раны, но кровь продолжала течь сквозь бинты, пачкая лицо и шею. Помню вой сирены, испуганное мамино лицо и кустистые брови молодого врача. Он наложил мне швы, однако кровь не желала останавливаться.

А потом в больницу приехал отец. Я услышала его голос в приемной. Он вошел, взял меня за руку, погладил по волосам и стал рассказывать какую-то историю. Вскоре красный ручеек иссяк. Мне показалось, что это отцовский голос остановил кровь.

У папиных историй редко был счастливый конец. Мама терпеть их не могла, считая ужасными и жестокими. Отец возражал, говорил, что далеко не все сказки кончаются хорошо. Мама нехотя соглашалась, но тут же заявляла, что отцовские выдумки не имеют ничего общего со сказками и не годятся для детских ушей.

А я любила их за непохожесть на традиционные сказки. Все отцовские истории были из бирманской жизни, приоткрывающие маленькую щелочку в его прошлое. Наверное, потому и завораживали.

Моей самой любимой была «Сказка о принце, принцессе и крокодиле». Я постоянно требовала, чтобы отец рассказывал ее мне, и вскоре выучила наизусть. Я помнила каждое слово, паузу, интонацию и даже поправляла отца, если он отступал от изначального варианта. Даже сейчас могу пересказать эту сказку…

Жила-была прекрасная принцесса… «Жила-была», «давным-давно» — эти волшебные слова меняли окружающий мир. Светло-розовые стены моей комнаты исчезали, и я видела только принца с принцессой.




Не нашли, что искали? Воспользуйтесь поиском:

vikidalka.ru - 2015-2019 год. Все права принадлежат их авторам! Нарушение авторских прав | Нарушение персональных данных