Главная | Случайная
Обратная связь

ТОР 5 статей:

Методические подходы к анализу финансового состояния предприятия

Проблема периодизации русской литературы ХХ века. Краткая характеристика второй половины ХХ века

Ценовые и неценовые факторы

Характеристика шлифовальных кругов и ее маркировка

Служебные части речи. Предлог. Союз. Частицы

КАТЕГОРИИ:






Бог войны и богиня любви: о чем молчат исторические хроники 1 страница




Симона Вилар

Ассасин

Симона Вилар обладает волшебным даром – видеть историю в ярких и увлекательных картинах. Под ее легким пером сухие летописные сообщения преображаются в красочные рассказы о сильных мира сего и о простых смертных, волею судьбы втянутых в водоворот драматических событий. Романтика и тайна, интрига и безудержная страсть захватывают воображение читателей и переносят их в мир древности, будь то средневековая Англия или Нормандия, Киевская Русь или Византия. Признанный мастер историко-приключенческого и любовно-исторического жанра, Симона Вилар с самых первых строчек удивляет, очаровывает и покоряет – в ее романы невозможно не влюбиться!

Первый роман нового цикла – «Лазарит. Тень меча» – поведал нам о Третьем крестовом походе, когда разноплеменное войско крестоносцев отправилось в Левант отвоевывать христианские святыни. В «Ассасине» читателей ожидает встреча с полюбившимися героями – благородным монархом Ричардом Львиное Сердце, мужественным тамплиером Уильямом де Шампером, блистательной Пионой – Иоанной Сицилийской, рыжим варангом Эйриком Эйриксоном. И конечно же, с наемником Мартином и английской леди Джоанной де Ринель, за историей которых мы следили с замиранием сердца. Что суждено пережить влюбленным? Достигнут ли они счастья? Ведь их хрупкое и нежное чувство так трудно сберечь в непростое время, когда в ожесточенном противоборстве сошлись две цивилизации – христианский крест и магометанский полумесяц.

Вместе с Симоной Вилар мы пройдем дорогами Иерусалимского королевства, обращенного в руины мусульманами. Стальная змея армии крестоносцев упорно продвигается к своей цели – Святому Граду. Невзирая на множество опасностей, терпеливо снося жару и холод, дождь и ветер, смелые и благородные паладины выступают в поход, чтобы осуществить мечту о спасении души и освобождении Гроба Господня. Вот-вот схлестнутся в яростном вихре битвы два войска. Гудит земля под конницей рыцарей, темнеет небо от тысяч сарацинских стрел…

После удачной осады Акры Ричард Плантагенет, английский Лев, вновь готов испытать воинскую доблесть в сражении с султаном Саладином, которого не зря зовут Мечом Ислама. Каждому из прославленных полководцев придется не единожды решать, что принесет долгожданную победу: жестокость или милосердие, коварство или рыцарственность. Кому из соперников улыбнется бог войны? А может, кровопролитие завершится созданием могущественной державы, объединяющей Запад и Восток? Ведь гарантией такого союза могли бы стать рука и сердце прекрасной венценосной женщины.

Перед нами оживут раскаленные солнцем улочки Акры, изобильная земля Шаронской долины, благословенные места Иерусалима и дикие хребты Антиливана. Наши герои окажутся в роскошном восточном гареме и в убогом горном селении, в военном лагере крестоносцев и в сумрачных подземельях Масиафа – циклопического замка ассасинов. Мартину и Джоанне в который раз предстоят головокружительные приключения. Им придется менять имена и обличья, рисковать своей жизнью, ступая опасными тропами. Ведь участь человека часто решает одно мгновение, разделяющее славу и бесчестие, спасение и гибель, неожиданную встречу и мучительную разлуку. Но чем больше препятствий – тем сильнее их влечение друг к другу и глубже чувство, озаряющее душу светом надежды и веры.

«Ассасин» – это пронзительный рассказ о том, какую цену способен заплатить человек за счастье, о том, можно ли начать жизнь сначала, оказавшись в безвыходной ситуации. Не в силах оторваться от удивительной истории, мы с первой и до последней страницы будем переживать за героев и пытаться предугадать их будущее. Но авантюрный роман – это в некотором смысле чудесная сказка, а она всегда обещает счастливый финал.

Глава 1

18 августа 1191 года. Акра

Схватка рыцарей получилась просто великолепной! Всадники съехались в самом центре ристалища, раздался грохот удара, и кони поединщиков взвились на дыбы в мареве поднятой пыли. В какой-то момент показалось, что оба противника вот-вот рухнут вместе с лошадьми, но умелые наездники смогли справиться с храпящими животными и через миг скакали в разные стороны арены. Копья обоих при ударе разнеслись в щепки.

– Воистину победа на турнире в значительной мере зависит от мастерства всадника, – говорил магистр ордена Храма Робер де Сабле. Он сидел в ложе трибун подле маршала Уильяма де Шампера и со знанием дела обсуждал только что происшедший поединок. – Если участники схватки снова будут признаны равными, то… О! Что я вижу! – Магистр подался вперед. – Увы, рыцарь Обри де Ринель потерял стремя!

Маршал де Шампер тоже посмотрел в ту сторону, куда ускакал его родич Обри, но ничего особого не заметил – противники разъезжались, оставшись в седлах, на трибунах галдели зрители, оседала поднятая во время схватки желтоватая пыль. Однако Уильям мог чего-то и не учесть: с отрочества служивший в ордене Храма, где по уставу не позволялось выступать на турнирах, он не был посвящен в тонкости рыцарских игрищ. Зато новый магистр Робер де Сабле, который до вступления в братство тамплиеров слыл отменным турнирным поединщиком, мог знать особые правила рыцарских состязаний. И он пояснил де Шамперу:

– Как бы прекрасно ни выступал сегодня ваш родич Обри де Ринель, в этом поединке его признают проигравшим. Говорю же – при сшибке он потерял стремя! А при равной по доблести и мастерству схватке это считается поражением. Вы огорчены, мессир Уильям?

Де Шампер пожал плечами. Он недолюбливал Обри де Ринеля, мужа своей сестры Джоанны. По сути, будучи рыцарем ордена Храма, он вообще должен был держаться в стороне от своей родни, ибо для храмовника семьей являлись только его орденские побратимы. Но так уж вышло, что в последнее время Уильяму пришлось общаться с сестрой и ее супругом, что, однако, не доставляло ему удовольствия. Уж лучше жить по привычному для него орденскому порядку, сражаться за веру против сарацин[1], заботиться о нуждах собратьев-тамплиеров, всегда быть готовым к походу, но вышло так, что эти прибывшие в Святую землю родичи то и дело вынуждали его вникать в их проблемы, переживать и обременяли хлопотами.

Увы, сестрица Джоанна умудрилась вступить в любовную связь с засланным к крестоносцам шпионом, а ее муженек оказался содомитом. Что может более опорочить рыцаря, воина Христова, как не содомитские пристрастия? Что может стать бо́льшим позором, чем распутство сестры? И Уильяму предпочтительнее всего было просто забыть о навязавшихся ему родичах, держаться от них в стороне. Однако честь рода де Шамперов не позволила ему отмахнуться от прегрешений родственников, и он приложил немало усилий, чтобы скрыть бесчестные связи обоих супругов: сестру он попросту запугал и заставил повиноваться, а ее мужа едва ли не силой вырвал из объятий любовника, привез в лагерь крестоносцев под Акру и сурово следил за ним. И если Джоанна еще вызывала в душе Уильяма смутные опасения, будучи безрассудной, как все женщины, то Обри в последнее время вел себя вполне достойно: учтиво держался с супругой, в окружении рыцарей короля Ричарда вел себя дружелюбно и приветливо, слухи о его наклонностях удалось пресечь, да и на нынешнем турнире Обри отличился, войдя в десятку лучших поединщиков. Пока его только что не лишил выигрыша этот неизвестный воин-мусульманин, решивший откликнуться на призыв герольдов[2], приглашавших на воинские состязания всех желающих.

Турнир под Акрой был устроен по приказу короля Ричарда Львиное Сердце. Уже более месяца победителикрестоносцы оставались в Акре на побережье Леванта[3]в ожидании, пока султан Саладин выполнит обговоренные при сдаче города условия. За это время воинский пыл многих рыцарей Христа пошел на убыль, они расслабились, отдыхали, бездействовали. И вот, чтобы поднять дух армии, Ричард устроил на равнине перед стенами завоеванного города турнир.

Задерживали армию крестоносцев в Акре и находящиеся у них в плену сарацины из захваченного акрского гарнизона – более двух с половиной тысяч воинов, эмиров, опытных военных предводителей, за которых Саладин обязался заплатить выкуп в размере двухсот тысяч золотых динаров. По условиям сдачи Акры также было обговорено, что султан отпустит и христиан, томившихся в плену у сарацин. Кроме того, Саладин обязался вернуть крестоносцам их великую святую реликвию – Истинный Крест, на котором некогда был распят Спаситель. Крест был утерян крестоносцами после поражения армии Иерусалимского королевства при Хаттине[4], и это крайне удручало всех верующих. Пока же условия и обмен пленниками не были выполнены, между крестоносцами и сарацинами существовало перемирие, оказавшееся куда более продолжительным, чем рассчитывали поначалу. Сперва срок был назначен на начало августа, однако Саладин попросил некоторой отсрочки, ввиду того, что еще не сумел собрать оговоренную сумму выкупа. Но миновал и второй срок, а условия все еще не были выполнены, опять же по просьбе Саладина. И вот через пару дней выкуп должны были привезти, а король Ричард утверждал, что более ждать и оттягивать выступление армии он не намерен. Но если договор не будет выполнен?

Де Шамперу не хотелось думать, что произойдет в таком случае. Лучше уж, как и все, получать удовольствие от рыцарских состязаний.

– Вам так и не удалось выяснить, кто этот загадочный сарацинский поединщик, победивший Обри де Ринеля? – обратился он к магистру де Сабле.

Тот задумчиво смотрел на ристалище, но его только что гладившая длинную каштановую бороду рука замерла.

– Кто угодно. Когда герольды разнесли весть о предстоящем турнире, сюда явились и мусульмане. Вы ведь сами рассказывали, что за время осады Акры они не единожды приезжали поучаствовать в наших рыцарских состязаниях.

Де Шампер лишь кивнул. Продлившаяся более двух лет осада приморской Акры порой состояла не только из штурмов и атак, но были и мирные периоды, когда сарацины приезжали к крестоносцам, торговали, общались, похвалялись друг перед другом воинским умением. Вот и на этот раз некоторые из них явились на состязания, однако особенно среди них отличился этот не пожелавший назваться эмир.

Сейчас эмир-победитель объезжал арену, получая положенную ему долю рукоплесканий. Да и почему бы не похлопать врагу, если он прибыл с мирными намерениями и так порадовал зрителей своим мастерством?

– Не кажется ли вам, мессир Уильям, что этот таинственный эмир слишком крупный как для сарацина? – заметил де Сабле.

– Среди неверных имеется немало воинов отменной стати, – не согласился де Шампер, который куда дольше магистра прожил в Святой земле и лучше разбирался, как могут выглядеть местные жители. – Но я обратил внимание на другое: этот пожелавший остаться неузнанным сарацин слишком уж хорошо знает наши обычаи и турнирные правила.

Упомянутый сарацин как раз проехал мимо их трибуны, приподняв в знак приветствия копье; под ним был массивный буланый жеребец, хотя обычно неверные предпочитали более легких арабских скакунов. В остальном же эмир выглядел как и многие из воинов-мусульман: обмотанный чалмой полукруглый шлем с высоким острием на макушке, с которого ниспадал конский хвост; обшитый стальными пластинами кожаный панцирь; круглый щит с чеканкой восточной вязи; сапоги с загнутыми носами. Лицо его скрывал до самых глаз кольчужный клапан[5], так что черт было не рассмотреть, но Шамперу показалось, что глаза у него довольно светлые. Ох, и не доверял же он сарацинам с такими светлыми глазами! Они встречались у арабов так же редко, как у европейцев черные.

– Я отправлю кое-кого из братьев ордена разузнать, кем может быть сей сарацинский воин, – произнес маршал и уже стал подниматься, когда рядом прозвучал возглас:

– Не делайте этого, мессир!

Уильям и магистр де Сабле с удивлением повернулись к находившемуся в соседней ложе герцогу Гуго Бургундскому.

Крестоносцы между собой дали бургундцу прозвище Медведь – как из-за его внушительной комплекции, так и из-за чрезмерной волосатости: у герцога была не только густая бурая шевелюра, но и широкая жесткая борода, а также поросль в ушах и в носу. Он был импульсивным человеком, мог наорать, вспылить, но мог быть и ранимым, как девица, часто лил слезы. Все помнили, как Гуго Бургундский рыдал, сообщая Ричарду, что его король Филипп Французский отказался от дальнейшего участия в крестовом походе. Сам же Медведь предпочел остаться и бороться за Иерусалим, и именно ему надлежало командовать теми силами французов, которые, как и он, предпочли выполнить обет и воевать за Гроб Господень. Такая честь сделала герцога властным и заносчивым, он даже стал ссориться с Ричардом, чего ранее не позволял себе. Причем сетовал, что французов в армии Креста не чтут, как должно, и постоянно выдвигал все новые требования.

Сейчас бургундец смотрел из-под бурых косм на озадаченно повернувшихся к нему тамплиеров.

– Не стоит вам расспрашивать про этого сарацина! – с нажимом повторил он. – Ибо это…

Тут Медведь переглянулся с окружавшими его спутниками – хитрым епископом Бове, надменным Леопольдом Австрийским, палестинским бароном Балианом Ибелином. Ибелин что-то негромко шепнул герцогу, и тот решился сказать:

– Если орденские братья не выдадут нашу тайну, я назову имя того, кто под видом сарацина одержал сегодня столько побед.

Бесспорно, храмовники умели держать язык за зубами. И им сообщили, что победитель вовсе не местный последователь Мухаммада, а французский рыцарь, прославленный поединщик Робер де Бретейль. О, это многое объясняло – храброго француза де Бретейля король Ричард объявил своим личным врагом после нелепой ссоры, происшедшей еще во время остановки крестоносцев на Сицилии, где король Ричард и рыцарь де Бретейль устроили поединок на тростниковых палках. Все началось как обычная шутка, которая постепенно переросла в настоящую драку. Ричард был горяч, де Бретейль не любил уступать, и в итоге их едва растащили. Вот тогда разгневанный Ричард и объявил де Бретейля своим врагом, повелев, чтобы тот не показывался ему на глаза. И ни заступничество Филиппа Французского, ни просьбы иных вельмож не смогли переубедить упрямого английского Льва, который заявил, что если этот француз окажется в его власти, то его тут же схватят.

И вот, узнав, что именно Бретейль под личиной сарацина вошел в число победителей турнира, тамплиеры только молча переглянулись. Им стало ясно, отчего французский поединщик решил выдать себя за прибывшего инкогнито сарацина.

После того, как отгремели чествовавшие победителей фанфары, отличившиеся рыцари спешились перед украшенной стягами ложей для дам, и те сошли с помоста, чтобы раздать достойнейшим награды. Конечно, среди победителей был и сам Ричард, отменный рыцарь, которого никому не удалось сегодня победить в единоборстве. О, Львиное Сердце не упускал возможности продемонстрировать свое воинское умение, хотя, на взгляд де Шампера, королю – главе христианского воинства – не следовало так рисковать своей особой на турнире. Но Ричард, устав от долгого бездействия в Акре, готов был участвовать во всех состязаниях. Сегодня он отличился во время конных скачек, сражался в единоборстве на мечах, принял участие и в стрелковых состязаниях, не говоря уже о зрелищных поединках хейстилъюд[6].

Теперь же король преклонил колени перед дамами и, обнажив свою золотисто-рыжую голову, с улыбкой смотрел, как его нежная королева Беренгария вручает победителям награды. Награды были подобраны, как того заслуживают настоящие воины: отменное оружие, детали доспехов, богатая конская упряжь – почти все, добытое в Акре и имевшее восточный отпечаток. Кольчужные хауберки[7]были выполнены столь искусно, что походили на тонкую кольчужную ткань; кинжалы были богато украшены каменьями, а пояса расшиты золочеными бляшками. Когда королева с опаской подошла к закованному в броню мнимому сарацину и протянула ему наручи с чеканным узором, Ричард похлопал того по плечу и что-то сказал по-арабски из выученных им местных приветствий. Наблюдавшему со стороны де Шамперу стало любопытно: хватит ли Бретейлю ума ничем не выдать себя? Тот ограничился учтивым поклоном. Но поклонился, как христианин, без принятой среди мусульман нарочитой любезности. Заподозрил ли что-то Львиное Сердце? Слава Богу, его отвлек от мнимого эмира следующий из победителей – шотландец Осборн Олифард, которому награду вручила не Беренгария, а сестра Ричарда Иоанна Плантагенет. И Ричарду уже было не до таинственного эмира: он следил за сестрой, даже немного оттеснил ее от шотландца, так как среди крестоносцев уже поговаривали, будто Иоанна слишком явно благоволит к этому рослому светловолосому рыцарю.

Но каковы бы ни были сплетни об Иоанне Плантагенет, куда больше болтали о находившейся среди дам дочери Исаака Кипрского, плененного Ричардом. Ее греческое имя мало кто мог выговорить, все называли ее Девой Кипра, хотя уже немало рыцарей могли подтвердить, что никакая она не дева. Слишком уж она любила одаривать своей милостью пригожих северян, вот и сейчас почти обняла получившего награду английского графа Лестера. И опять Ричарду пришлось вмешаться, отвести льнувшую Деву от беспечно смеющегося молодого графа. Пожалуй, достойнее всех среди дам держалась сестра де Шампера, Джоанна де Ринель. Облаченная в легкие светлые одежды – только такие и можно было носить в удушающей жаре Палестины, – она с поклоном подала блестевший каменьями пояс Жаку д’Авену, ветерану осады Акры, шумному и веселому французу, который тоже был не прочь, чтобы его обняли. Мессир Жак выбрал Джоанну своей дамой, он пел ей песни и красиво ухаживал, а перед рыцарскими состязаниями попросил на счастье ее лиловый шарф. И хотя он не опозорил знак ее милости и доблестно сражался в поединках, Джоанна отстранилась от пылкого д’Авена, когда тот, поцеловав ей руку, намеревался еще и обнять свою избранницу.

Поглядеть со стороны – Джоанна сама скромность и достоинство. Но де Шампер знал позорящую ее тайну, как и догадывался, что сестра не все ему сообщила о своем возлюбленном-шпионе, некоем Мартине д’Анэ, если это его настоящее имя. Да, под нажимом Уильяма Джоанна призналась брату, когда и каким образом собирается скрыться из Акры этот Мартин д’Анэ, однако все попытки де Шампера схватить лазутчика оказались тщетными. Бесспорно, столь ловкий шпион, да к тому же связанный с ассасинами, как подозревал маршал, мог покинуть Акру иным путем. Однако де Шампер знал, что для Мартина д’Анэ важно было вывезти некую группу людей, что усложняло его задачу, а без них он вряд ли оставит город. Уильям подозревал, что лазутчик все еще в Акре, поэтому время от времени вынуждал сестру прохаживаться с ним по улочкам, надеясь, что Джоанна заметит своего совратителя среди наполнявших Акру крестоносцев. Но вот выдаст ли она его брату? Де Шампер сомневался. Более того, он подозревал, что, несмотря на все его убеждения, даже на рассказ о том, что д’Анэ шантажировал его, угрожая оповестить всех о любовной связи с сестрой маршала, глупая Джоанна все еще не избавилась от чувств к шпиону. Разве не этим объясняются ее грусть и желание уединиться? И это в то время, когда в свите королевы Беренгарии Джоанна вызывает своей красотой такое восхищение среди рыцарей, что многие стараются добиться ее внимания, благосклонности, улыбки. Не будь его сестра в печали из-за д’Анэ, она давно бы ожила и была счастлива таким всеобщим преклонением. А она… Догадываясь о причине ее грусти, Шампер испытывал неприязнь к младшей сестре. До чего же женщины глупы, когда ими завладевает любовь! Они вообще глупы, эти дочери Евы. О, как правильно поступают в ордене Храма, стараясь держаться в стороне от этих неразумных созданий, на которых ни в чем нельзя положиться.

Тем временем награды были розданы, дамы поднялись под навес своей ложи, а герольды затрубили, оглашая завершение турнира, длившегося три ярких, насыщенных дня. Причем зрители и участники тут же стали покидать ристалище, ибо начинавшиеся на рассвете состязания каждый раз затягивались, и в итоге все испытывали неудобство из-за изнуряющей влажной жары, донимавшей северян в Акре.

Король Ричард со свитой и дамами одним из первых поскакал к воротам в городской стене. За ними двинулись остальные, и в проеме, как всегда, произошло столпотворение из крестоносцев, торопящихся укрыться от жары под каменные своды. Уильям де Шампер предпочел не толпиться со всеми у арки ближайшего въезда между башнями, а, объехав мощные укрепления Акры по периметру, направился к отдаленным Патриаршим воротам. Одновременно он бросал взгляды и в сторону видневшейся в солнечном мареве вдали горы Кармель, гадая, скоро ли оттуда прибудут его лазутчики.

– Мессир де Шампер! – услышал он оклик позади себя.

Его догонял король Иерусалимский Гвидо де Лузиньян, которого сопровождали четверо рыцарей в доспехах, – не слишком достойная свита для монарха, но, учитывая, что у Гвидо была подмоченная репутация, хорошо уже, что он мог позволить себе хоть это.

Гвидо ехал на поджаром золотистом жеребце, облаченный в легкие светлые одеяния, а его голову по восточной моде покрывал белый тюрбан, из-под которого выбивались длинные светлые локоны. Гвидо был красавцем, немудрено, что некогда его выделила среди окружающих наследница Иерусалимского престола Сибилла, благодаря браку с которой Гвидо и получил корону. Но позже он проиграл битву при Хаттине, где полегло воинство крестоносцев, а сам он попал в плен. Со временем Саладин отпустил Гвидо, но в его королевских полномочиях уже многие стали сомневаться. И хотя Лузиньян был последним из монархов Святой земли, помазанным в Храме Гроба Господня, его права еще более пошатнулись после смерти королевы Сибиллы и после того, как вторая из наследниц Иерусалимского престола – Изабелла – стала супругой Конрада Монферратского, героя защиты от мусульман приморского Тира. Теперь уже Конрад заявил свои права на трон еще не освобожденного от неверных Иерусалима. Это привело к ссорам в воинстве христиан, в то время как силы сарацин все более сплачивались вокруг султана Саладина. К тому же Конрада вызвался поддержать король Франции Филипп, в то время как Ричард взялся отстаивать права на корону для Гвидо де Лузиньяна, его вассала в анжуйских владениях Плантагенетов[8]. В конце концов спорящие стороны пришли к компромиссу: Гвидо де Лузиньян оставался королем Иерусалима на срок его жизни, но наследником считался Конрад Монферратский, даже в том случае, если Гвидо вступит в новый брак и у него будут дети. С этим все согласились, ибо понимали, что влияние Гвидо держится на расположении к нему главы воинства крестоносцев – Ричарда Львиное Сердце. Особым уважением Гвидо не пользовался, и в его свиту вступали только местные уроженцы – христиане-пулены. На флаге, который нес сейчас знаменосец Гвидо, был изображен не герб королевства Иерусалимского, а герб Лузиньянов – алый вздыбленный лев на лазурно-серебряном поле.

– Ваше Величество, – склонился в седле де Шампер, приветствуя подъехавшего Гвидо.

– Нам надо переговорить, мессир Уильям, – негромко произнес король Иерусалимский. – И чем скорее, тем лучше. Вы обязаны сейчас прибыть в орденский Темпл? Нет? Тогда я бы попросил вас проехать в мою резиденцию.

Бок о бок они миновали Патриаршие ворота и двинулись по раскаленным от жары улочкам Акры. Причем Шампер отметил, что знаменосец Гвидо чуть поотстал, пропустив вперед сопровождавших маршала храмовников. Что это – учтивость или желание подчеркнуть, что пулены Лузиньяна признают значимость рыцарей в белом с алыми крестами? То, что знаменосец Гвидо был из пуленов, можно было определить по его гербу на котте[9]– оливковая ветвь на светлом поле. Такие изображения могли быть только у местных уроженцев. Еще Шампер отметил, что, в отличие от своего короля, пулен был в полном воинском снаряжении: кольчуга, оплечье, на голове плоский шлем с носовой пластиной, затенявшей лицо, а его кольчужный клапан, как в бою, был поднят едва ли не до кончика носа. В таком облачении лица́ знаменосца не рассмотреть. И чего он так вырядился по жаре, если не принимал участия в состязаниях? Но почти так же были одеты и другие охранники Гвидо. Может, местные пулены не столь восприимчивы к жаре? Вон знаменосец спокойно едет себе среди раскаленных на солнце каменных стен, лишь на миг взглянул на обернувшегося к нему маршала – глаза у него были голубые, насколько можно судить под затенявшим его лицо ободом шлема. Больше на Шампера знаменосец не смотрел, ехал с опущенными глазами да поглаживал гриву своего высокого саврасого коня.

Резиденция короля Гвидо располагалась неподалеку от королевского замка, где ныне проживал со своим двором Ричард Львиное Сердце. Особняк Гвидо был богат и комфортабелен: проходя по анфиладе затененных ажурными решетками покоев, Уильям оценил царящую тут прохладу, журчащий струями фонтан, оглядел изысканную мебель с инкрустациями ценных пород дерева, облицованные мрамором стены с узорчатой мозаикой, вдоль которых стояли удобные низкие диваны, обтянутые гладким шелком.

Гвидо сбросил свою легкую накидку, снял тюрбан и самолично налил гостю прохладного шербета[10]в высокий бокал красноватого сидонского стекла.

– У вас тут уютно, – отметил тамплиер, удобно откидываясь на обтянутый лимонно-желтым шелком валик дивана.

Он помнил, сколько было шума, когда на этот особняк вместе в Гвидо заявил свои права герцог Леопольд Австрийский. Гвидо настаивал, что это здание уже занято его людьми, но Леопольд и слышать ничего не желал. По его приказу воины-австрийцы установили на крыше флаг своего герцога с черным орлом, но в дело вмешался король Ричард и повелел сбросить австрийское знамя. Тогда это многих возмутило, дело едва не дошло до вооруженной стычки, и тамплиерам пришлось приложить немало усилий, чтобы уладить ситуацию без крови. Но Леопольд все равно был в гневе, намеревался даже уехать, и позже Ричарду пришлось попросить у него прощения. Но теперь Уильям понимал, что за такую резиденцию стоило потягаться. Какая роскошь! Какое чисто восточное великолепие! Правда, выведенные вдоль фризов вязевые письмена скорее еврейские, нежели арабские, насколько он мог судить.

– Какое у вас дело ко мне, Ваше Величество?

Гвидо жадно выпил полбокала освежающего шербета. Его золотистые локоны вспотевшими прядями прилипли ко лбу над плавно изогнутыми темными бровями.

– Мой брат Амори сам хотел поделиться с вами вестью, но он, к сожалению, задержался среди распорядителей турнира и сейчас занят разборкой трибун после рыцарских состязаний.

Братья Лузиньяны были очень дружны. Старший, коннетабль Амори, был отменным воином и полководцем, и Гвидо, даже несмотря на свое положение венценосца, часто советовался с ним и слушал его. Вот и сейчас он сказал, что именно Амори посоветовал ему прежде всего переговорить с де Шампером, которого оба Лузиньяна ценили и уважали.

– Ваши лазутчики уже вернулись от султана? – неожиданно спросил король и, увидев, как удивленно поднялись брови маршала, добавил: – Я полагаю, что у ордена есть свои люди в ставке Саладина.

Последнее было утверждением, не вопросом. Но ответа он в любом случае не дождался бы, поэтому снова заговорил:

– Вы родственник Плантагенетов, мессир де Шампер, и всем известно, как Львиное Сердце вас отличает. И пусть говорят, что магистр Сабле его поверенный и друг, однако расположение к вам Его Величества общеизвестно. Поэтому я бы просил вас передать ему некие полученные мною сведения.

– Отчего вы не сделаете это сами?

Гвидо замялся. Потом все же сказал, что Ричард вспыльчив, непредсказуем и часто никто не знает, чего ожидать от разбушевавшегося Льва.

«Он боится своего покровителя Плантагенета», – догадался Уильям, продолжая выжидательно смотреть на Гвидо.

Со стороны маршал казался даже отстраненным: непринужденная расслабленная поза, ниспадавшие до шпор полы белой котты тамплиера, широкие плечи, ровный пробор рыже-каштановых длинных волос, обрамлявших строгое породистое лицо рыцаря со светло-серыми спокойными глазами. Маршал ордена Храма не стремился, как большинство тамплиеров, коротко подрезать волосы, его бородка была холеной и аккуратно подбритой вокруг жесткого решительного рта.

Король Иерусалимский сидел перед ним в складном кресле, машинально вращая в руках хрупкий бокал.

– Мои лазутчики принесли мне донесение из ставки султана.

Уильям лишь на миг задержал руку с бокалом, потом все же отпил глоток. Его лицо оставалось бесстрастным, хотя в глубине души он был поражен: ай да Лузиньян, у него и войско меньше, чем у других, а на шпионов средства находит! Хотя, если посмотреть с другой стороны, мусульманам не так уж плохо жилось в Иерусалимском королевстве при Гвидо – они не платили церковную десятину, как латинские жители королевства, им позволяли торговать и заниматься хозяйством, а безопасность путей и прекращение набегов давали спокойствие, какого не было и в обширной державе Саладина. Поэтому, оставаясь верными Лузиньяну, они вполне могли доставлять ему сведения.

Гвидо заговорил, не поднимая глаз:

– Еще утром, до начала рыцарских состязаний, ко мне прибыл доверенный человек с донесением, что этой ночью в ставке Саладина было обезглавлено более шестисот привезенных для обмена христианских невольников.

Бокал с треском лопнул в руке Шампера.

– Во имя всех святых!.. Быть такого не может!

Он встал, заметался по роскошному покою, почти не обращая внимания, что порезал руку и по пальцам струится кровь. Гвидо остался сидеть, затем все же протянул маршалу чистый белый платок и, пока тот перевязывал руку, стал пояснять, что и сам сомневается в донесении, поэтому они с Амори решили сначала сопоставить полученные сведения с теми, какие известны тамплиерам.

– Я не получал пока вестей из ставки Саладина, – обмотав порез платком, медленно произнес маршал.




Не нашли, что искали? Воспользуйтесь поиском:

vikidalka.ru - 2015-2019 год. Все права принадлежат их авторам! Нарушение авторских прав | Нарушение персональных данных