Главная | Случайная
Обратная связь

ТОР 5 статей:

Методические подходы к анализу финансового состояния предприятия

Проблема периодизации русской литературы ХХ века. Краткая характеристика второй половины ХХ века

Ценовые и неценовые факторы

Характеристика шлифовальных кругов и ее маркировка

Служебные части речи. Предлог. Союз. Частицы

КАТЕГОРИИ:






Бог войны и богиня любви: о чем молчат исторические хроники 4 страница




– Аллах велик! Аллах милосерден! Аллах не оставит правоверных! – порой выкрикивали мусульмане, и в их голосе слышались полные отчаяния истеричные нотки.

Аллах, может, и не оставил, но Меч Ислама и предводитель правоверных явно забыл о своих людях. Пленники стали это понимать.

Все это происходило, когда солнце уже окрасило шафрановым цветом открытую акрскую равнину и заросли на холмах вокруг нее. А до этого, пока солнце нещадно палило окрестности, только небольшие отряды разъезжали по округе и трубили в рога в надежде, что им с минуты на минуту отзовется рог со стороны ставки сарацин. Жара в этот день была удушающей, раскаленный воздух дрожал над округой зыбким маревом. Вокруг царила глухая тишина. Никакого движения, ни одного силуэта, куда ни кинь взгляд. Правда, в это время Ричарду доложили, что из-за акрского залива, там, где располагается селение Хайфа, поднимается темный густой дым.

Лицо короля при этом известии будто окаменело. Его обожженная загаром кожа потемнела – от гнева кровь прилила к щекам.

– Саладин, похоже, сжигает крепости там, где нам предстоит идти походным строем. Значит, ни о каком выполнении договора не может быть и речи. Что ж…

Король Ричард Львиное Сердце проехал мимо огромной толпы пленников. Его белоснежный жеребец Фейвел гарцевал, упруго выбрасывая ноги, алый шелковый плащ короля взлетал и опадал за его плечами. Ричард вздыбил коня на самом краю открытого пространства, огляделся. Тишина, жара, далекие рыжеватые от зноя и пыли возвышенности, откуда так и не пришло никакого известия. И темный дым на мглистом горизонте, где за заливом горели строения Хайфы.

– Да простит нас Всевышний! – прошептал король в кольчужный клапан хауберга, закрывавший нижнюю половину его лица. И вымолвил сквозь сжатые зубы один из постулатов рыцарства: – Должен – значит можешь! Да, он мог! И должен.

Английский Лев медленно вынул из ножен меч и поднял его над собой. Какой-то миг он еще медлил, а потом резко опустил руку с клинком.

И тотчас в лагере крестоносцев заиграло множество труб.

Это был сигнал. И этот громогласный гул больше не умолкал, будто должен был заглушить собой те отчаянные вопли и стоны, что разносились по округе.

Мартин натянул поводья, сдерживая заволновавшегося под ним Персика. Конь рвался, оглушенный и напуганный как криком, так и волной отчаяния, которая мощным потоком хлынула на окружавших короля Гвидо рыцарей. Они стояли в оцеплении, но не могли не видеть, как снопами падают пронзенные стрелами пленные воины Акры, как в панике они пытаются бежать, но, скованные цепью, валят своих же товарищей, перекатываются, барахтаясь в пыли, взывают к Аллаху, пока на них не опускаются острия мечей и копий крестоносцев, разящие, пронзающие насквозь, отсекающие конечности тех, кто пытался сопротивляться. В отчаянии мусульмане хватались прямо руками за смертоносную сталь, вопили, визжали, умоляли… Пощады не было.

Мартин, стараясь не смотреть на резню, поднял глаза к яркому закатному небу. Со стороны казалось, что рыцарь Фиц-Годфри упоенно читает молитву. Но он просто не хотел видеть… Он даже не отдал своим людям приказ броситься на группу сарацин, которые, надеясь вырваться из адского круга смерти, попытались бежать мимо их оцепления. Однако пулены сами наскочили на сарацин, ослепительно сверкала сталь, отсвечивая кровавым отблеском в закатных лучах, фонтанами брызгала темная кровь, слышались стоны и вопли… ощущался запах крови…

Оказалось, что люди Саладина все же наблюдали за казнью единоверцев, – вскоре послышались их тонкие протяжные выкрики, из зарослей на ближайшем холме выехали конники с обнаженными для удара саблями. Послал ли их сам султан или просто велел наблюдать за происходящим? Или не выдержали их души при виде бесславной кончины тех, кто столько времени отважно оборонял Акру? В любом случае всадники приближались, и их надо было остановить.

Мартин даже почувствовал облегчение, когда понял, что напряжение можно снять настоящей схваткой, а не резней безоружных. Громко отдав приказ и на ходу выхватив меч, он послал коня вперед. Враги приближались, он даже различал их темные, оскаленные в ярости лица под тюрбанами, видел поднятое оружие. Их было довольно много… Но об опасности он не думал. Главное сейчас – сорвать на ком-то свое напряжение, убивать, зная, что имеешь дело с равным противником… И первый же удар, каким он сразил несущегося на него всадника, вырвал из его груди ликующий крик отчаянного торжества…

– Ты хорошо поступил, успев предотвратить нападение сарацин, мессир красавчик, – заметил ему позже Амори.

Был уже вечер, они с коннетаблем опять находились в конюшне, и Мартин с усердием чистил потемневшие от пота и потоков чужой крови бока саврасого. Амори стоял у заграждения денника, облокотившись на деревянное перекрытие, и говорил о всякой всячине: о том, что Ричард отправил из Акры в Антиохию отряд шотландцев, дабы те до будущей Пасхи охраняли владения князя Боэмунда; о том, что это расстроило его сестру Иоанну куда больше сегодняшнего кровопролития, ибо с отрядом защитников Антиохии уехал и ее любимчик Осберт Олифард. Но, возможно, Ричард специально услал этого пригожего светловолосого парня, потому что слухи о предпочтении к нему вдовствующей королевы Сицилийской уже расходятся среди крестоносцев, как круги по воде. Поведал Амори и о том, как во время резни отличился родич Ричарда Обри де Ринель, который так и бросился на пытавшихся прорваться сквозь оцепление неверных и колол их пикой, пока та не стала настолько тяжела от нанизанных на нее тел, что Обри едва не рухнул с коня под ее тяжестью. А еще сказал о том, что Мартин Фиц-Годфри обратил на себя особое внимание Ричарда: если бы не его стремительная атака, орденским братьям пришлось бы туго. Аскалонец успел сдержать курдскую конницу Саладина еще до того, как ему на помощь подоспели люди бургундского Медведя и отчаянного храбреца Жака д’Авена…

– Да ты слушаешь меня, мессир красавчик? – спросил Амори, заметив, что Фиц-Годфри не обращает внимания на его слова и ведет себя так, будто, кроме лоснящейся под скребком кожи саврасого, его ничего не интересует. – Я мог бы представить тебя пред очи английского Льва, а это и награда, и ощутимое пополнение твоего тощего кошелька.

– Благодарю, ваша светлость, – ответил Мартин, откинув упавшие на глаза пряди, и коннетаблю показалось, что его голубые глаза светятся во мраке, как два светляка. – Благодарю, но слишком устал, чтобы в данный момент думать о почестях.

Амори слегка кивнул, запустил пятерню в свои светлые взъерошенные волосы. Да, конечно, он все понимает.

Более двух с половиной тысяч трупов остались лежать на равнине под Акрой на поживу стервятникам, когда отряды христиан, уставшие и словно оглушенные, покидали побоище этой новой страшной Голгофы… Амори сам провел остаток дня как во сне. Но он воин, он сражается за эту землю. Хотя и понимает тех участвовавших в казни солдат, что ныне стоят на коленях перед своими крестообразными рукоятями и поют об убиенных врагах слова заупокойной молитвы.

Амори прокашлялся.

– Ты пойми, красавчик, иначе нельзя было поступить. Ни отпустить, ни продать сарацин мы не могли. А тот, кто был ответственен за их освобождение, я имею в виду Саладина…

– Вы слишком добры ко мне, мессир, раз объясняете все это.

– Я не тебе объясняю – себе!

Они помолчали. И пока Мартин, оставив коня, вытирал руки влажной ветошью и собирал свои вещи, Амори протянул руку, желая погладить саврасого, но тот прижал уши и, сердито фыркнув, резко вскинул голову.

– Ишь какой дикарь, клянусь копьем Господним! А ведь к тебе ластится, будто котенок. Умеешь же ты располагать к себе, Мартин, и тварей… и людей. При этом будучи таким скрытным молчуном. Вон наши солдаты в тебе души не чают, уважают. Да и я болтаю тут с тобой…

Мартин повернулся, посмотрел на Амори. Вот сейчас он скажет, что собирается покинуть Лузиньянов. То, что свершилось сегодня, – подходящий повод, чтобы сказать, что он отказывается от службы.

Но он не успел, ибо Амори сообщил:

– Через пару дней наше войско выступает. И ты теперь особенно нужен нам – мне и Его Величеству моему брату. Гвидо даже больше, поскольку сегодня король Ричард распорядился, чтобы я остался в Акре в должности коменданта, обязанного охранять город. А Гвидо… Подле него должен находиться человек вроде тебя. У нас не такое большое войско, и в нем найдется не более двадцати человек, знающих грамоту; еще меньше таких, которые умеют думать, планировать и вести вперед. А ты можешь, тебя послушают. Поэтому мой наказ таков: оставайся при Гвидо, будь его военачальником и советником.

Мартин только моргнул. После такого предложения говорить о своем отъезде весьма опасно. Крестоносец, да еще хорошо зарекомендовавший себя, вызовет подозрения, если начнет говорить, что устал и желает оставить войско… Амори не так доверчив, чтобы не начать вызнавать, отчего безземельный рыцарь Мартин Фиц-Годфри отказался от почестей и высокого положения. Не может же он сожалеть об убитых врагах! Пулены ненавидят сарацин, а Фиц-Годфри без своего покровителя Гвидо к тому же нищ и неприкаян. Даже если он постарается тайно покинуть воинство христиан, его будут искать, потребуют, чтобы вернулся, а то и обвинят в дезертирстве и казнят. Проклятье! Кажется, он не на шутку влип, так что его отъезд придется отложить до более благоприятного момента.

И Мартин, с трудом выдавив улыбку, принялся благодарить коннетабля за оказанную честь.

Тот похлопал его по плечу и направился к выходу. Но уже на пороге конюшни оглянулся и заметил, что Мартина разыскивает некий рыжий верзила. Тот явился сегодня ближе к ночи в резиденцию Лузиньянов, стал расспрашивать.

«Эйрик! Мой славный приятель Эйрик!» – обрадовался Мартин. Ну хоть одна хорошая новость сегодня!

И Мартин поспешил в привратницкую, где раздавался бас его рыжего друга, о чем-то беспечно болтавшего с охранниками.

Глава 3

Мартин знал Эйрика сызмальства. Этот здоровенный рыжий норвежец, потомок викингов, беспечный, как подросток, и в свои сорок лет, был к тому же язычником, посмеивающимся над верованиями христиан. Зато он свято чтил старые легенды предков далекой родины и, возможно, поэтому смотрел на мир с неким присущим северянам бесстрашием и легкостью, отмахиваясь от многих условностей.

– Клянусь молотом Тора громовержца![22]– воскликнул он, выслушав причины, по которым Мартин отказался сразу же покинуть с ним Сен-Жан-д’Акр, намекнув, что их просто примут за дезертиров и будут преследовать. – Чего нам бояться этих парней с крестами, малыш, когда мы выкручивались и не из таких передряг?

«Малышом» Эйрик называл приятеля всегда – с тех самых пор, как по приказу главы еврейской общины Ашера бен Соломона привел к нему маленького белокурого сироту, из которого потом по воле Ашера сделали лазутчика и превосходного воина, не раз спасавшего гонимых евреев от погромов и преследований.

Мартин откинул упавшие на глаза пряди и вздохнул. Хорошо быть таким, как Эйрик, – ни в чем не сомневающимся, не знающим угрызений совести, идущим по жизни широким шагом, не замечая тех, через кого перешагнул по пути, – поверженных противников, оставленных женщин, разбросанных по всему миру собственных детей, прежних друзей… Хотя друзьями Эйрик старался себя не обременять. Благодаря его общительности и добродушию люди сразу испытывали к рыжему норвежцу расположение, доверяли ему, делились с ним, восхищались его немалой силой и умением остроумно пошутить, рассмешить. Вот и среди людей короля Гвидо верзилу Эйрика сразу же приняли с радушием, и никто не спорил, когда их новый главнокомандующий Мартин Фиц-Годфри взял того к себе в знаменосцы.

И все же Эйрику не нравилось, что они остаются.

– Зачем тебе это, ради самой злосчастной из норн, плетущих наши судьбы?[23]Захотелось пощеголять во главе отряда с собственным гербом на знамени? Эка невидаль – ветка оливы! Напомню, что все это не твое, малыш, ты это присвоил незаконно, и если вдруг кто-нибудь разведает…

– Таковых нет. Вся родня настоящего Мартина Фиц-Годфри давно в земле, да и из Аскалона после «милостей» Саладина к сдавшимся здесь, в Леванте, не осталось никого, кто бы мог узнать бастарда какого-то давно почившего рыцаря.

Они разговаривали с Эйриком в таверне богатого генуэзского подворья в Акре, куда зашли под вечер после того, как Мартин управился с кучей дел, какие надлежало выполнить командиру перед началом похода. Крестоносцы выступали уже завтра на рассвете, и Эйрик все не мог уразуметь, зачем его приятель ввязался в это дело. Но Мартин и не спешил открывать перед приятелем-язычником душу: не пояснять же, что он несет ответственность за тех, кого обучал все это время, и что он не может так просто предать возвысивших его Лузиньянов. Да и вообще, момент, когда он мог беспрепятственно уехать, уже миновал, что бы ни думал по этому поводу беспечный Эйрик.

– Я уже принял решение, рыжий, и довольно об этом. Но тебе необязательно ввязываться со мной в эту авантюру. Что, остаешься? Вот и славно. А теперь повтори мне свой рассказ, как вы доставили госпожу Сарру и ее семейство в Антиохию.

Эйрик пожал огромными плечами и, отхлебнув из кубка, снова поведал о том, как они выехали из Акры на галере венецианцев, как в тот же день добрались до Тира, но там им пришлось на некоторое время задержаться из-за всяких проволочек местных властей, жадных до взяток. К тому же море стало штормить, отчего осторожный Сабир решил не рисковать судьбой вверенных ему людей. Зато когда были улажены все дела и установилась подходящая погода, они поплыли прямиком в Антиохию. Там Сарру бат Соломон давно ожидал сын ее брата, молодой Иосиф бен Ашер. Юноша радушно встретил тетку, устроил ее с детьми в безопасном месте, где они и передохнули, пока Иосиф завершил в Антиохии какието торговые дела. Госпожа Сарра была просто счастлива, что избежала опасности и теперь поплывет к родне в Никею, а вот Эйрик, едва убедившись, что родичам их нанимателя Ашера ничего не угрожает, тут же сообщил Иосифу, что вернется за Мартином. Ох, как же он переживал за малыша! Это Сабир, их приятель и третий из наемников Ашера, настаивал, чтобы Эйрик сопровождал и охранял с ним Сарру до самой Никеи в византийских владениях. А вот Иосиф, с которым Мартин был дружен с детства, понял тревогу Эйрика и не стал его задерживать. Молодой еврей ведь тоже волновался за Мартина, особенно после того, как они с Сабиром поведали, как парня едва не схватили люди жестокосердного маршала де Шампера. Вот Иосиф и отпустил Эйрика в Акру, справедливо полагая, что для безопасности в пути им хватит и Сабира – ловкого и опытного воина-сарацина. При этом рыжий с некоторой долей ехидства заметил Мартину: уж Сабир не упустит возможности в Никее доказать Ашеру, что именно он сделал для родни их нанимателя, умалив тем их с Мартином заслуги.

Мартин только усмехнулся – стычки Эйрика и Сабира были для него не внове. Простодушного норвежца раздражала скрытность Сабира, а может, он в глубине души понимал, насколько Сабир, умный и изворотливый, превосходит его самого – простодушного рыжего великана. Но Мартин не стал упрекать Эйрика в злословии, особенно когда слушал, как непросто тому было на пути в Акру: и разбойники на него по дороге напали, и патрулирующие отряды во владениях Антиохии задержали, якобы для проверки, а на деле для того, чтобы вытрясти из него плату за проезд без подорожной грамоты. Подобное случилось и позже, когда его на подступах к Тиру задержали разъезды храмовников, которые были недоверчивы до ужаса, ворчал Эйрик. Эти не так уж платы добивались, сколько дотошно выясняли, кто он и откуда. Вот и пришлось рыжему орать на все побережье и клясться их Христом, что он просто едет на священную войну, чтобы убить как можно больше сарацин. И доказал-таки, что подобные ему воины нужны в славном воинстве крестоносцев.

А потом он приехал в Акру, кинулся к дому Гвидо де Лузиньяна и узнал, что малыш Мартин стал у крестоносцев значительной особой, да еще и собирается ехать воевать с ними против Саладина.

– Умом от всего этого можно тронуться, клянусь молотом Тора! – нервно подергивая за одну из своих височных косичек, проворчал Эйрик. – Я-то, почитай, спасать тебя спешил, а ты… Зачем тебе возиться с крестоносцами, когда тебя ждет не дождется твоя красотка Руфь?

При этом имени сердце Мартина невольно дрогнуло. Руфь! Нежная еврейская красавица, со смуглым личиком в форме сердечка и кудрявыми, как виноградные листья, иссиня-черными волосами. Он так тосковал по ней! Но главное, что там, где жила она, находились и близкие Мартину люди – старина Ашер, его добрая и приветливая жена Хава, их дети, с которыми он был дружен. Дом, в котором он мечтал осесть после всех треволнений своей бурной жизни. Покой… Но хотел ли он ныне покоя, когда его захлестнула и увлекла волна крестового похода?

Эйрик же по-своему истолковал его молчание и хитро подмигнул:

– А может, ты позабыл о своей невесте после того, как тебя приласкала кузина короля Ричарда?

Он говорил о Джоанне, приходившейся дальней родственницей Ричарду Английскому. Но Мартин только поморщился при упоминании о ней.

– Дело в другом, приятель. Ты сам говорил, что достопочтенный Ашер бен Соломон, как сообщил Иосиф, ныне отбыл в Фессалоники. А без его слова я не смогу жениться на Руфи. Значит, пока мне спешить некуда. Я люблю юную еврейку, хочу на ней жениться, она это знает… О, она соблазнительна, как райский плод, она сама тянется ко мне, и, признаться, мне будет спокойнее, когда я смогу обнять ее, уже имея на это разрешение от ее отца. Поэтому моя задержка тут особой роли в нашей с Руфью судьбе не сыграет. Ну а пока… Нет, дружище, пока я не могу уехать. Это будет слишком не вовремя.

И Мартин снова стал объяснять, какие подозрения вызовет внезапное исчезновение командующего отрядами короля Гвидо, его могут искать, снарядят погоню…

– Ладно, – махнул рукой Эйрик. – Если ты остаешься, то так тому и быть. Однако и я останусь с тобой. Знаешь, малыш, ты порой выглядишь будто замороженный, но голова у тебя горячая, и мысли в ней роятся неспокойные. Поэтому я хотел бы быть рядом, чтобы присмотреть за тобой, а то и усмирить, когда надо будет образумить тебя, даже против твоей воли, если зайдешь слишком далеко.

Мартин засмеялся. Вот какая заботливая у него нянька! А ведь обычно именно Мартин слыл куда более рассудочным и серьезным, а Эйрика всегда тянуло на самые безумные предприятия и опасные затеи.

Зная Эйрика, Мартин не удивился, что его рыжий оруженосец быстро проникся идеей похода. Правда, тот зевал, когда перед выступлением воинства была совершена торжественная месса и все крестоносцы молились, опустившись на колени перед крестообразными рукоятями своих мечей, но едва зазвучали трубы и воины стали садиться на коней, рыжий сразу воодушевился. К тому же Эйрика поразило, как вдохновляет воинов Христа появление прославленного Ричарда Львиное Сердце.

– Клянусь своей рыжей шевелюрой, эти парни с крестами просто боготворят Плантагенета! – восклицал Эйрик, проезжая мимо группы блестящих всадников, наблюдавших, как длинная колонна армии покидала Акру.

Ричард сидел на своем белом скакуне Файвеле, увенчанный короной шлем оставлял открытым его мужественное лицо, и было видно, что Львиное Сердце улыбается. Он то и дело приближался к кому-то из проходивших мимо крестоносцев – как рыцарей, так и простых воинов, – хлопал кого-то по плечу, с кем-то обменивался шуткой, еще кому-то помогал успокоить встревоженного коня. Серебристая броня короля мерцала в лучах восходящего солнца, и он весь казался сверкающим. Люди, еще пару дней назад такие мрачные и угрюмые после резни пленников – многие в эти дни молились и каялись, другие пили, иные по-прежнему со злым упорством отмечали, что иного выхода у них не было, – сейчас начали улыбаться и верить в победу при одном виде своего знаменитого короля-победителя.

Многие громко пели:

Идем с мольбой мы за тобой.

Наш крест и меч едины!

Веди с собой нас в бой, герой,

В пределы Палестины!

Сидевший подле Ричарда епископ де Бове, облаченный в доспехи, сурово заметил, что, отправляясь на священную войну, крестоносцы должны петь псалмы, а не залихватские песни. Но Ричард только засмеялся.

– Пусть поют, если это тешит их душу!

Он всегда хорошо чувствовал настроение своих солдат.

Гарцевавший подле Мартина Эйрик тоже был воодушевлен.

– Красиво выступаем, клянусь памятью предков!

Мартин молчал. Это только начало. Война куда страшнее того, что так любят в ней рыцари, – рыцарского великолепия, желания совершать подвиги, проявляя отвагу. Но пока войско выступало во всем блеске: развевались знамена, вышагивали, поднимая пыль, тысячи и тысячи ног, гарцевали конники, сверкали на солнце доспехи рыцарей, звучала громкая музыка, бой барабанов и переливы флейт. О, мусульмане должны понять, какая сила на них движется! Пусть же поспешат доложить об этом своим командирам, а тех и Аллах не спасет!

Крестоносцы двинулись вдоль береговой линии, по дороге, проложенной еще римлянами. Вскоре армия миновала речку Вилу. Солнце поднималось, становилось все жарче, легкий бриз с моря почти не приносил облегчения, но все же, не будь рядом водной стихии, воины могли бы просто утонуть в собственном поту. Несмотря на то, что крестоносцы переняли у сарацин обычай носить поверх шлемов льняные куфии[24], на их запыленные лица струйками стекал пот, заливал глаза. И все-таки даже речи не могло быть о том, чтобы обнажить голову. Все понимали – враг может появиться в любой момент, многие уже заметили на возвышенностях слева от колонны то и дело появлявшихся всадников, пристально следивших за длинной стальной змеей армии. Пока мусульмане не спешили приблизиться, и лишь издали проносились по склонам кони, мелькали бедуинские куфии, харранские чалмы, туркменские тельники. Но через какое-то время всадники стали тревожить арьергард крестоносцев осиным роем стрел, и люди заволновались, кто-то вскрикнул, где-то встала на дыбы и заржала раненая лошадь.

И тут Мартин с Эйриком смогли убедиться, насколько точными были приказы Ричарда, как беспрекословно они выполнялись.

Колонна крестоносцев была выстроена так, что рыцарская конница – гордость и основная сила франкских рыцарей – двигалась в окружении пехоты и лучников. И как только начался обстрел, пехотинцы загородили конников и обозы своими огромными щитами, а лучники, укрывшись за ними, стали посылать ответные стрелы. Тетивы звякали повсюду, рой стрел уносился в сторону сарацин, а те все кружили, явно рассчитывая, что конные рыцари ответят на их атаку и выедут с копьями наперевес, как бывало в прежних кампаниях. Но ничуть не бывало! Конники не нарушали строй, а выпустившие свой заряд лучники отступили, дав сделать очередной выстрел тем, кто уже ожидал со стрелой на тетиве. Ожидали своей очереди и арбалетчики. Но их болты стоили дорого, и было решено, что арбалетчики проявят себя только в самом крайнем случае. Впрочем, это пока не понадобилось. Не в силах разорвать колонну, легковооруженные сарацинские конники, обстреливаемые без передышки, предпочли отступить. Над войском крестоносцев прогремело гордое «Ура!».

Да, кампания была продумана основательно. Крестоносцы показали себя во всем блеске: неразберихи, присущей войску, набранному из крестьян и домашних слуг, тут не было, командиры исправно выполняли приказ не размыкать строй и продолжать продвижение. И это несмотря на то, что многие почувствовали на себе меткость сарацинских лучников. Но добротные доспехи уберегли их от ран, и солдаты продолжали идти, утыканные стрелами, точно дикобразы. При этом они пели:

Когда труба зовет в поход, Не время для утех.

Иерусалим нас всех зовет!

Наденем же доспех.

Мартин ехал в колонне на саврасом. Он был облачен в прочный кольчатый доспех и шлем-топхельм, закрывающий голову до плеч и покрытый бело-зеленой куфией, которая защищала от перегрева; его длинная котта поверх доспеха была светлой, а на груди красовался герб Фиц-Годфри – оливковая ветвь, а также герб Иерусалимского королевства – большой червленый крест, окруженный четырьмя малыми крестами. Королю Гвидо в этом походе было позволено идти под знаком Иерусалимского королевства.

Гордый, что его титул в походе все же признали, Лузиньян ехал, окруженный своими щитоносцами и сержантами; над ним трепетал шелк развернутых знамен. Но поручено ему было не самое опасное место в колонне – со своими отрядами он должен был охранять двигавшийся ближе к берегу моря обоз с кухней, пожитками и палатками для стана. По приказу Ричарда под командованием Гвидо де Лузиньяна находились его земляки, рыцари из Пуату, пехотинцы и лучники, а также сирийские бароны Иерусалимского королевства: облаченный в новенькие доспехи юный мечтатель Онфруа де Торон, принц Юг Антиохийский, граф Реджинальд Сидонский и прославленный Балиан Ибелин. Последний был не очень доволен тем, что оказался под командованием Гвидо, и держался от него в стороне. Такое неприязненное отношение знаменитого защитника Святого Града смущало Гвидо и держало его в напряжении. Ему казалось, что он даже через свой покрытый голубой куфией шлем чувствует на себе недовольный взор Ибелина, вынужденного подчиняться ему.

– Как думаешь, будет он покорен? – обратился Лузиньян к ехавшему рядом с ним Мартину. – Согласится ли вновь видеть во мне иерусалимского повелителя?

Мартин только пожал плечами. Это не его забота. Его куда больше интересовало, как проходит сам поход, восхищала выдержка и дисциплина крестоносцев. Даже хотелось верить, что все споры и интриги между главами армии не скажутся на ходе военных действий.

Армия двигалась вдоль побережья, растянувшись вереницей на несколько миль. Справа было море, слева – горы, где укрывшиеся мусульмане наблюдали за ее передвижением. В авангарде воинства двигались отряды тамплиеров в их белых плащах. Для Мартина немалое значение имело то, что его недруг де Шампер все время оставался среди своих рыцарей, охраняя Босеан – черно-белое знамя ордена Храма, – а это значило, что он без особой нужды не будет покидать свое место во главе колонны, так как магистр де Сабле, опытный флотоводец, находился не в войске, а на одном из кораблей идущей параллельно берегу флотилии. Это мерное движение судов подле марширующего войска было задумано Ричардом: флот должен был постоянно сопровождать сухопутные силы, держась у берега и тем самым прикрывая правый фланг колонны с моря на случай, если появятся суда Саладина.

Сразу за тамплиерами ехал и сам Ричард со своими вассалами из Англии, Нормандии, Аквитании, Анжу и Бретани – огромное войско, всецело преданное своему королю-паладину. Из этой массы Львиное Сердце выбрал небольшую проверенную группу воинов, и легкий летучий отряд короля оказывал помощь там, где это было нужно. Воины то и дело оставляли голову колонны и проносились вдоль всего строя, выявляя, где возникли те или иные проблемы.

В центре колонны крестоносцев двигались отряды короля Гвидо и его сирийских баронов. За ними следовали французы и бургундцы, возглавляемые Медведем Гуго и молодым Генрихом Шампанским. С ними был и любимец войск – веселый пьяница Жак д’Авен; правда, в походе он напрочь забыл о своем пристрастии к вину, и его колонна была одной из самых образцовых. В арьергарде же, защищая войско с тыла, двигались облаченные в черные накидки с белыми крестами силы ордена госпитальеров во главе с магистром Гарнье де Неблусом. С ними были и туркополы – мусульманские воины, оставшиеся служить христианам, а также лазариты, – и Мартину было спокойнее от мысли, что они находились далеко от него и он мог не опасаться быть узнанным кем-то из них.

В полдень был дан приказ разбить стан. Войско остановилось, обозные латники и оруженосцы стали растягивать на шестах тенты, под которыми рыцари и солдаты могли укрыться от палящих лучей и перекусить. Только пехота, устроившись за поставленными вертикально щитами, продолжала следить за отдаленными возвышенностями, опасаясь возможного нападения сарацин.

Король Гвидо, едва его нагретые доспехи облили морской водой и в тень под навесом принесли блюдо со свежими фруктами, неожиданно стал выражать неудовольствие оттого, что Ричард велел сделать привал, когда они прошли так мало.

Мартин взглянул на этого красавца с мокрыми обвисшими локонами с легким раздражением.

– Ваше Величество не должны говорить так. Ричард хорошо запомнил урок битвы при Хаттине. – Мартин намеренно не назвал Хаттинскую битву поражением, дабы не унижать Гвидо. – Ричард прекрасно понимает, что его армия будет страдать от палящего августовского зноя, поэтому, щадя своих воинов, повелел двигаться только в утренние часы, до наступления жары. Флот будет поставлять нам все необходимое на лодках, а темп, устраивает вас это или нет, будет задавать пехота. Так что поход предстоит долгий и мерный. К тому же, несмотря на свою легендарную отвагу, Ричард Львиное Сердце – осторожный полководец. Он во что бы то ни стало хочет сохранить армию, не доводя ее до истощения долгими маршами под солнцем.

Это как раз было то, чего не придерживался в свое время Гвидо, когда четыре года назад гнал армию в пустыню Хаттина на смерть по жаре и в полном безводье. И Гвидо смутился, опустил голову.

– Я вздремну немного, – произнес он и, закинув руки за голову, растянулся на попоне под тентом.

Мартин расположился в стороне, глядя на покачивающиеся неподалеку большие суда крестоносцев. На время стоянки на кораблях опустили паруса, и их корпуса слегка покачивались на синей глади моря. Ветер… Ветер был горяч, как густая нуга… Мерное покачивание кораблей навевало сон…

То, что он тоже задремал, Мартин понял, когда вокруг поднялась суматоха. Резко вскочив, он увидел всклокоченного со сна Эйрика, подбежавшего к нему.




Не нашли, что искали? Воспользуйтесь поиском:

vikidalka.ru - 2015-2019 год. Все права принадлежат их авторам! Нарушение авторских прав | Нарушение персональных данных