Главная | Случайная
Обратная связь

ТОР 5 статей:

Методические подходы к анализу финансового состояния предприятия

Проблема периодизации русской литературы ХХ века. Краткая характеристика второй половины ХХ века

Ценовые и неценовые факторы

Характеристика шлифовальных кругов и ее маркировка

Служебные части речи. Предлог. Союз. Частицы

КАТЕГОРИИ:






Бог войны и богиня любви: о чем молчат исторические хроники 2 страница




Не совсем так. Поверенные уже доложили ему, что если Саладину и доставили деньги на выкуп пленников акрского гарнизона, то не в таком количестве, как полагалось. Сумма ведь огромная, ее так сразу не соберешь. К тому же Саладин, несомненно, хотел, чтобы часть суммы заплатили родственники находившихся в подземельях Акры эмиров – коменданта гарнизона аль-Машуба, военачальника Сафаддина, наместника Акры эмира Каракуша и множества иных известных воинов, происходивших из состоятельных семейств, которые вполне могли рассчитывать на выкуп от знатной родни. Но Саладин наверняка понимал, что, заплатив крестоносцам такую огромную сумму выкупа, он увеличит казну армии неприятеля. Ранее Саладин пытался уговорить Ричарда даже примкнуть к нему в войне против его врагов, наследников Нуреддина[11], но за свою помощь Ричард требовал Иерусалим, а подобного султан не мог допустить. И договор о передаче Святого Града крестоносцам остался несбыточной мечтой Ричарда, а все, что он мог добиться, – это потребовать возвращения Святого Честного Креста. А вот привезли ли Крест для передачи, никто пока так и не узнал. Однако весть, что пленников-христиан свозят к горе Кармель, уже была получена. Но чтобы казнить их накануне предстоящего обмена!.. Это нарушало все планы и обязательства.

– Пленников на Кармель доставляли небольшими группами, – продолжал рассказывать Гвидо, – и это понятно: за время плена они попали в самые разные места владений Салах ад-Дина, многие ослабли, иные умерли в неволе. К тому же некоторые хозяева рабов-христиан могли не пожелать возвращать их без выкупа, а для Саладина сейчас это тоже убытки, учитывая, сколько ему следует заплатить за гарнизон акрцев. Возможно, поначалу он и пытался выполнить эту часть договора насчет обмена пленными… Поначалу, – уточняю я. – Но потом… Да и Животворящий Крест, на котором страдал Спаситель… – Гвидо перекрестился и поднял свои светлые, как прозрачный мед, глаза на Шампера. – У Саладина ли наш Крест? – Я не знаю, – со вздохом ответил маршал, опускаясь на прежнее место. – Один из моих рыцарей сообщил, что перед битвой при Хаттине, увидев, что наши войска окружены, он закопал святыню в приметном для себя месте, однако позже этот рыцарь умер от ран. Нашел ли Крест Саладин? Он уверяет, что это так. Однако то, что вы сообщили об убийстве пленных… Мне трудно в это поверить. Ведь Саладин должен понимать, что подобное сорвет любые мирные переговоры.

– Так ли нужны Салах ад-Дину мирные переговоры, если он знает, что крестоносцы в любом случае не откажутся от похода на Иерусалим? – усмехнулся Гвидо.

Шампер нервно поглаживал бородку. Гвидо, конечно, не воин, но, как политик, он не самый бестолковый. И рассуждает здраво.

– Если Саладин не владеет Истинным Крестом, – продолжил Лузиньян, – если не сумел подготовить оговоренную сумму, если не смог собрать вместе всех пленников-христиан…

Шампер закончил за него:

– Султан понял, что не справляется, и решил не обременять себя содержанием такого числа пленных. Ему ведь не впервые казнить крестоносцев в таком количестве.

Губы маршала тамплиеров напряженно сжались, на скулах заходили желваки. А ведь Львиное Сердце содержит на своих хлебах в Акре куда большее количество сарацин! Более двух с половиной тысяч, по сути целое войско, которое связывает королю руки, требует значительных трат и напряжения, так как попытки побегов не прекращаются. А те пленники, какие вдруг выявили желание принять крещение и коих после погружения в купель безвозмездно отпустили на свободу, едва покинув Акру, спешили сорвать крест и вновь вливались в войска Саладина. Уильяму уже донесли о том, что более трехсот человек освободились таким способом, но пока маршалу не удалось убедить английского короля, что святые воды крещения ничего не значат для этих язычников[12].

– Вы передадите мое сообщение о казни Львиному Сердцу? – спросил Гвидо.

«Не ранее, чем мои люди подтвердят это», – решил про себя Уильям.

– Я хотел бы видеть вашего лазутчика.

– Невозможно. Ему опасно было оставаться, и он уже вернулся назад, дабы не вызвать подозрений среди неверных.

Это понятно. Непонятно только, как Лузиньяны, с утра знавшие о столь вопиющем нарушении договора, продержались спокойно в течение всего турнира: Амори выступал судьей поединков, будто голова его не была занята ничем другим, а Гвидо даже беспечно расточал комплименты королеве и дамам. Но разве и сам де Шампер не научился владеть собой и взял за правило не принимать решение, пока не убедится в его целесообразности? Шестьсот казненных христиан! По горе Кармель наверняка текут реки крови.

Уильям обдумывал это, пока стоял у арки покоя, откуда был виден сад во внутреннем дворике, и со своего места заметил, как по дорожке между розами идет брат Гвидо, Амори де Лузиньян. На миг коннетабль задержался, подозвав замеченного ранее Уильямом знаменосца, и о чем-то переговорил с ним. «Странно, что этот пулен и в особняке не расстается с доспехами и шлемом», – машинально отметил Уильям, но эта мысль не задержалась у него в голове, так как сейчас де Шампера больше занимало то, что братья Лузиньяны теперь вдвоем насядут на него, требуя передать их сообщение Ричарду. Сами они опасаются разгневать Льва, ведь за время переговоров Ричард еще более проникся симпатией к Саладину и все еще надеется, что встретил равного по силе рыцарственного противника. Да и руки у Львиного Сердца связаны, пока не истек срок перемирия, пока на его шее две с половиной тысячи сарацинских пленников.

Маршал поспешил раскланяться и вышел до того, как Амори поднялся к брату.

– Он сообщит королю? – спросил коннетабль, когда они вместе с Гвидо наблюдали с галереи, как служка подводил храмовнику коня.

– Он нам не верит, – ответил Гвидо. – Но, насколько мне известно, сейчас де Шампер намеревался пойти к Львиному Сердцу. Сможет ли он спокойно молчать обо всем?

Уильям смог. Ни единым словом, ни интонацией он не выдал своего волнения, пока они с Ричардом изучали карту дорог вдоль левантийского побережья. Львиное Сердце говорил, что войску крестоносцев не следует удаляться вглубь земель Палестины, ибо пока они будут двигаться вдоль моря, их будет поддерживать и снабжать всем необходимым флот. Это облегчит крестоносцам путь и даст возможность сохранить во время рейда армию для решительного броска на Иерусалим.

– И все же моим людям придется туго по такой жаре, – вздыхал Ричард, отбрасывая назад длинные золотистые волосы. – Воины расслабились в Акре, вино и женщины доставляют им удовольствие. Это ли рыцари Христа! Я повелел услать всех шлюх, оставив только прачек, но мне донесли, что девки едва ли не в мужской одежде прокрадываются в Акру, чтобы заняться своим постыдным ремеслом. А ведь я плачу́ своим людям не для того, чтобы они грешили, готовясь к святой войне. Что же мне предпринять, чтобы встряхнуть их, чтобы поднять воинский дух?

– Вы организовали турнир, государь, – заметил де Шампер. – Вы восстановили город, заняв людей работой, а воинские учения не прекращаются ни на один день.

В затемненном покое было не так жарко, как на залитой солнцем галерее, но все-таки Ричард был полураздет, его легкая шелковая туника липла к телу. Что же их ждет, когда они будут идти в воинском облачении под палящим солнцем? Не повторится ли новый Хаттин, когда люди на рейде падали от солнечных ударов, задыхаясь в доспехах?

– Расскажи еще раз, как сражаются неверные, – попросил король.

И маршал невозмутимо стал рассказывать:

– Наши рыцари совсем иначе воюют в Европе, государь. Там война – это открытая схватка, в которой важнее всего проявление доблести и силы. Здесь же тактика другая. Сарацины понимают, что им не выдержать наскока нашей закованной в броню конницы, поэтому обычно они начинают сражение с того, что обстреливают войска, разя воинов, убивая под ними лошадей. Но сама сарацинская конница, как правило, уходит от прямого удара, и их непросто вынудить пойти на сшибку. Если же они и принимают сражение, то лишь в том случае, когда уверены в своем значительном численном превосходстве. Так было и при Хаттине: Саладин начал бой только после того, когда наши крестоносцы оказались в весьма невыгодных условиях и многие из них пали под обстрелом. Известно, что к Хаттину Саладин пригнал семьдесят верблюдов, груженных стрелами, и недостатка в этих смертоносных жалах они не испытывали.

– Довольно о Хаттине! – Ричард поднял руку. – Хватит говорить о поражениях, ибо отныне нас ждут только победы! И если сарацинские язычники не могут устоять против конницы, то я заставлю их принять именно такой бой, какой нужен нам!

Его уверенность была непоколебима. Но если учитывать, что в Европе Ричард не проиграл ни одного сражения, если вспомнить, что по пути в Святую землю он за месяц захватил остров Кипр и пленил его императора, да и, подойдя к Акре, лишь немногим более чем за месяц взял этот неприступный город-крепость, то, возможно, он и прав, веря в то, что справится и с таким противником, как Саладин. В любом случае его воодушевление передалось и маршалу, и он подумал, что однажды и впрямь настанет момент, когда они въедут под знаменем Христа в Иерусалим и его собратья-тамплиеры вновь займут свою главную резиденцию в Храме Соломона[13].

Они говорили с королем еще достаточно долго, пока у входа в покой не появилась королева Беренгария.

– Господин супруг мой, вы будете сопровождать меня на вечернюю службу?

В первый миг на лице короля появилось раздраженное выражение: он не любил, когда его отвлекали от обсуждения кампании. И Беренгария, похоже, поняла, что пришла не вовремя. Ее смуглое личико побледнело, в кротких карих глазах отразился испуг. Но Ричард заставил себя улыбнуться. Подойдя к жене, он ласково поцеловал ее в лоб.

– Конечно, госпожа моего сердца. Я обязательно пойду с вами.

Когда они удалились, Уильям отправился за сестрой, ибо теперь уже начала спадать жара и на улицы стали выходить люди, так что было самое время для прогулки с Джоанной по городу. Уильям все еще надеялся, что Джоанна узнает в ком-то из встречных лазутчика Мартина д’Анэ.

Обычно на эти выходы брат с сестрой одевались так, чтобы не привлекать к себе внимания. Маршала хорошо знали в Акре, но в одеянии простого сержанта, с надвинутой на глаза каске ему удавалось оставаться неприметным. А Джоанну Уильям уговорил одеваться в костюм орденского сервиента[14]. У Джоанны была женская фигура, женская походка, однако, облаченная в длинную свободную тунику и оплечье с надвинутым на лицо капюшоном, под которым сестра прятала свои длинные черные косы, она все же сходила за юношу.

– Только смотри, не вздумай скрыть что-то от меня, – в который раз предупреждал Уильям сестру.

– Не скрою, – отвечала Джоанна, вскидывая голову. – Я поняла, каков мерзавец этот Мартин д’Анэ, как он меня использовал, порочил, обманывал. О, будь уверен, я укажу, если он покажется. Однако, Уильям, отчего ты так уверен, что этот негодяй еще в Акре?

Тамплиер отмалчивался. Надежды было мало, учитывая, насколько тот был ловок и хитер. Но ведь не мог же он так просто ускользнуть из окруженного крепостными стенами города! Маршал отдал на этот счет особые распоряжения и время от времени лично следил за отбывающими из Акры. Он дал своим людям приметы предполагаемого шпиона: голубоглазый, белокурый рыцарь, очень пригожий собой, рослый и гибкий в движениях. Таковые порой попадались, и тогда их заставляли раздеться, чтобы проверить, есть ли у них на теле шрамы от пыток, некогда оставленных палачами маршала. Но пока все усилия были тщетны. Уильям понимал, насколько беспочвенны его попытки разыскать Мартина д’Анэ, но не переставал надеяться. Внутреннее чутье подсказывало ему, что лазутчик все еще рядом. Этот шпион Саладина… или ассасинов… или евреев, как пытался убедить доверчивую Джоанну Мартин д’Анэ, – кто бы он ни был – враг!

Прохаживаясь по улочкам Акры, брат с сестрой по большей части молчали, однако Уильям внимательно следил за лицом Джоанны, надеясь, что она как-то выдаст себя, даже если пожелает что-то скрыть от него. Одно время Уильям подумывал брать в город вместо сестры ее супруга, который тоже знал в лицо шпиона. Однако переносить общество Обри для Уильяма было свыше сил. Предпочтительнее все же Джоанна. Младшая сестра, родная плоть и кровь. Порой Уильяму казалось, что он испытывает к ней что-то сродни нежности. Он подавлял это чувство. Прежде всего он рыцарь Христа, тамплиер, а она… Она – опорочившая себя в его глазах безрассудная женщина!

В тот день, когда уже отзвонили колокола вечерней службы, Шампер обратил внимание, что на только что безмятежном личике Джоанны появилось изумленное выражение, а ее серо-лиловые глаза удивленно расширились.

– О Небо! Кто это?

Уильям проследил за ее взглядом.

От укрепленной мощными башнями арки ворот на главную Королевскую улицу сворачивал кортеж посланцев мусульман. «Как они посмели явиться, если то, о чем сообщил Гвидо, правда!» – подумал де Шампер. Но правда ли? Осмелились бы они так рисковать, посылая к Ричарду брата самого Саладина? Хотя этот парень – отчаянная голова. Может, именно это и нравилось в нем Львиному Сердцу, ибо король всегда относился к нему с особым расположением.

Сейчас брат Саладина ехал во главе кортежа на великолепном вороном скакуне, его доспехи блистали серебром, на сверкающем шлеме развевался плюмаж. В этом переполненном крестоносцами городе он вел себя с поистине царственным спокойствием, его смуглое лицо оставалось невозмутимым, и лишь порой, блестя осле пительными зубами, он улыбался, когда обращался к сопровождавшему его племяннику Ричарда Генриху Шампанскому, – брат Саладина неплохо говорил на лингва-франка[15].

– Так кто это? – теребила Уильяма за рукав Джоанна.

– Это эмир аль-Малик аль-Адиль Сайф аль-Дин Абу-Бакр ибн Айюб, младший брат повелителя мусульман Салах ад-Дина.

– Неужели?

Джоанна вдруг расхохоталась.

– Что тебя так веселит, сестра?

Она попыталась взять себя в руки, но смех так и рвался из нее.

– Малик аль… Вот уж действительно непроизносимое имя!

И снова смех. «О, эти женщины готовы смеяться по любому поводу!» – с раздражением подумал тамплиер. – Мы зовем его просто – аль-Адиль, – сухо заметил Уильям. – Его имя означает «справедливый властитель». – Прекрасно! – всплеснула руками молодая женщина.

Уильям не видел в приезде брата Саладина ничего прекрасного. Он поспешил проводить сестру обратно в замок, а сам отправился к магистру де Сабле, чтобы узнать, чем вызван неожиданный визит аль-Адиля. Однако еще до того, как он смог увидеться с магистром, ему доложили, что его ожидает один человек. Им оказался шпион де Шампера, только недавно сумевший покинуть стан султана на горе Кармель.

Робера де Сабле Уильям посетил гораздо позднее. Тот был мрачен. Сообщил, что Саладин настаивает на пересмотре гарантий соблюдения христианами условий договора и просит в очередной раз отложить срок выполнения своих обязательств.

– И уж как бы Ричарду не был по душе сам аль-Адиль, но на этот раз он едва сдержался, чтобы оставаться с ним учтивым. Наш король заверил посланца, что более ждать и удерживать войско в Акре он не намерен. Однако как же теперь быть со всеми этими пленниками? – сокрушенно качал головой Сабле. – Содержать их хлопотно, да и накладно. Правда, мне тут объяснили, что у сарацин торг – особое дело, что они всегда долго торгуются и пытаются сбить цену…

– Не в этом случае, – решился перебить главу ордена де Шампер.

И он поведал то, что сообщил его поверенный. Дело обстояло даже хуже, чем ранее рассказал ему Гвидо де Лузиньян. И казненных христиан оказалось куда больше…

Жизнь в августовской Акре начиналась рано, до того, как удушливая жара становилась нестерпимой. Поэтому на совет к Ричарду командиров войска крестоносцев созвали до завершения в храмах службы хвалин[16]. Они явились еще расслабленными после сна, в легких домашних одеждах и, позевывая, занимали места за расставленными по кругу столами. Это Ричард приказал создать в Акре некое подобие круглого стола короля Артура, дабы показать, что все командиры тут равны, но, когда вошел он сам, присутствующие почтительно встали. Ибо Львиное Сердце был признанным главнокомандующим, да и в отличие от других явился в полном королевском облачении – в алом шелке с вытканными на груди золотыми львами Плантагенетов, в высокой короне с мерцающими каменьями в виде чередующихся крестов и трилистников.

– Слава Иисусу Христу! – произнес король и, когда собравшиеся нестройным хором отозвались обычным «Во веки веков», тут же заявил, что желает выслушать их мнения относительно Саладина, который, возможно, опять не выполнит условия договора.

– Саладин слывет благородным человеком, – подал голос маркиз Конрад Монферратский. – И человеком слова. Поэтому я считаю, что нам нет смысла обсуждать грядущее. Мне кажется, что так мы попросту будем ante lentem augere ollam[17].

Говоря это, он исподлобья смотрел на Ричарда, давая понять, что в обсуждении этого вопроса пока нет необходимости.

– Надеясь на лучшее, готовься к худшему, – отозвался Львиное Сердце. – И если мы вспомним, что султан уже не единожды переносил срок обмена и выплаты за пленников гарнизона, то следует решить, как мы поступим, если договор и на этот раз не будет выполнен. Поэтому я и обращаюсь к вам, благородные господа, с вопросом: каковы в подобном случае будут наши действия?

Возникла пауза. Присутствующие переглядывались. Порой они ворчали на английского короля, считая, что он много на себя берет, желая всем повелевать, и зачастую единолично принимает решения. Но вот он обратился к ним, а они не знали, что ответить.

Решительный маркиз Конрад снова подал голос:

– Не связано ли ваше решение обсудить вопрос с тем, насколько вы были грубы с эмиром аль-Адилем вчера? Я слышал, что вы даже не пожелали проводить гостя, а мусульмане весьма щепетильны насчет учтивых манер.

– К тому же вы затребовали за пленников слишком высокую цену, – произнес со своего места епископ Бове. – Саладин может и впрямь не успеть собрать такое количество золота в столь краткие сроки.

– Краткие? – Золотистые брови Ричарда поднялись к ободу короны. – Уже прошло полтора месяца с момента падения Акры. Вы считаете, что этого времени недостаточно? Или готовы признать, что наше воинство должно и далее оставаться на месте?

– Я считаю, что непомерные требования выкупа ставят султана в затруднительное положение, – не уступал епископ.

Филипп де Дре, епископ Бове, был кузеном покинувшего крестовый поход короля Филиппа Французского. В душе он был не столько священнослужителем, сколько воином, и, возможно, поэтому не уехал вместе со своим монархом, но кое-кто поговаривал, будто Бове остался, чтобы блюсти тут интересы своего сюзерена и не давать излишней воли Ричарду, а заодно указывать на ошибки Плантагенета, дабы тот не слишком заносился.

Но сейчас Ричарду пришлось напомнить Бове, что условия суммы выкупа за пленников гарнизона Акры обсуждались как раз вместе с королем Филиппом, и епископу не следует брюзжать по этому поводу, чтобы не порочить своего государя.

– К тому же вы, преподобный, должны понимать, что меньше мы не могли затребовать, учитывая, что малый выкуп унизил бы честь доблестных защитников акрского гарнизона. Все эти пленные – командующие, эмиры, прославленные воины – сто́ят обговоренной суммы. Кроме того, известно, что, едва они окажутся на свободе, как тут же снова вольются в отряды Саладина и выступят против нас. А деньги за них должны возместить нам расходы на их содержание и послужить выплатой нашим воинам. И если деньги не прибудут…

Он умолк, следя за реакцией присутствующих. Те молчали, будто только сейчас осознав, что содержат и кормят за свой счет будущих противников.

В обсуждение вступил магистр ордена Госпиталя Гарнье де Неблус.

– Если условия договора не будут выполнены, мы все равно должны идти на Иерусалим, – заметил этот сухощавый, загорелый до черноты госпитальер, на темной тунике которого был нашит белый крест его ордена, но голову на восточный манер венчал белоснежный тюрбан. – Оставаться и дальше в Акре, когда неверные попирают наши величайшие святыни в Иерусалиме, было бы неразумно и преступно. Однако мы не можем оставить в подземельях города – у себя за спиной! – целое войско опытных воинов-сарацин. Их кто-то должен охранять, а нам не должно отстранять рыцарей от священного похода ради удержания пленников. Особенно учитывая, какие схватки и бои нам предстоят по пути к Святому Граду.

– И что вы предлагаете, мессир Гарнье? – повернулся к госпитальеру Ричард.

У него сложились весьма доверительные отношения с магистром ордена Госпиталя, и теперь он ждал от него конкретного предложения, но тот только развел руками, сказав, что они сами связали себе руки, взяв на попечение такое огромное количество пленников. Тем не менее в традициях христианского рыцарства было не убивать захваченных в схватках, а получить за них выкуп.

– Так принято в Европе, – уточнил госпитальер Гарнье, – так же мы повели себя и тут.

Но все это были просто рассуждения, а не конкретный совет.

Казалось, король был разочарован. Его рука сжалась на столешнице в кулак, челюсти двинулись из стороны в сторону.

– Выходит, мы не можем охранять такое количество неверных, но и не можем оставаться в Акре. Как же тогда поступить во имя Господа? Ну, не молчите же! Я жду предложений!

Собравшиеся переглядывались. Ни один из них не решался произнести вслух то, что напрашивалось само собой: от пленников нужно избавиться.

– Вы не отвечаете? – Голос короля сменился раздраженным рычанием. – Похоже, вы готовы ждать хоть до нового потопа, а Саладин тем временем улаживает дела в собственном государстве, укрепляет свои гарнизоны, собирает новые войска. О, благородный султан щедр на обещания, однако морит голодом наши желания. И как долго мы будем ждать, пока он соизволит что-то бросить нам в чашу для подаяний? Мы – мужчины, мы – воины, в конце концов, а не нищие, зависящие от чужой воли!

Уильям сидел подле магистра де Сабле и наблюдал за присутствующими, на лицах которых читались смятение и растерянность. Магистр Госпиталя Гарнье молчал, бургундец Медведь хрустел своими волосатыми пальцами, граф Жак д’Авен растерянно скользил взором по лицам собравшихся, Конрад Монферратский кривил в усмешке рот, а белокурый гигант Леопольд Австрийский молча смотрел в свой опустевший бокал – он уже выпил разбавленное водой вино, и казалось, что, кроме мучившей герцога жажды, его больше ничего не волновало.

Епископ Бове решился сказать:

– Отчего мы говорим только о пленниках, когда не менее важным условием является передача христианам их величайшей святыни – Истинного Креста, на котором был распят Спаситель?

– Если Святой Крест и в самом деле у султана, – подал голос Гвидо де Лузиньян.

– Ну, вам виднее, Гвидо, – тут же заметил повернувшийся к нему Конрад. – Вы были при Хаттине, вам лучше знать, где Истинный Крест, который вы оставили врагам.

Маркиз не упускал случая уколоть короля Иерусалимского былым поражением. И Гвидо замолчал, только его быстро брошенный в сторону де Шампера взгляд умолял о поддержке.

Тут в разговор вступил Балиан Ибелин. Это был кряжистый, уже немолодой воин, палестинский барон, родившийся и всю жизнь проживший в Иерусалимском королевстве. Балиан, зная местные обычаи, стал уверять, что на Востоке нет ничего особенного в том, что торг затягивается. Саладин, щедрый и великодушный, готов дорого заплатить за доблестных воинов, защищавших Акру, но он любит сам ритуал торга.

– И мы должны снова ждать его решения? – Ричард откинулся на спинку кресла. Из-за его спины потоками вливался в полукруглую арку свет, и казалось, что сияние подчеркивает силуэт короля, от которого будто исходила угроза. – Тогда повторю: содержание двух с половиной тысяч пленников обходится нашей казне весьма недешево. Вы предлагаете ждать, Ибелин. Может, тогда вы готовы взять их себе на кормление? И пусть ваши люди охраняют акрцев, когда мы выступим в поход.

– Вы сами понимаете, государь, что это невозможно! – Барон всплеснул руками. – Мои земли захвачены Саладином, мне следует отвоевывать их, а на содержание пленных у меня нет денег. Поэтому я предлагаю… – Он осекся. Что он мог предложить? Ждать? А пленных повесить на шею Ричарда? Он не осмелился высказать это вслух.

Ричард сжал резные завитки на подлокотниках кресла.

– Когда вы, мессир Балиан, договаривались с Саладином о сдаче Иерусалима, вам удалось найти способ принудить его выполнить свои условия. Отчего же сейчас вы, кроме своего «предлагаю» невесть что, стали столь недогадливы?

– Тогда все было по-другому.

Ричард вдруг расхохотался.

– О да! Тогда христиане отступали, а теперь пришло наше время идти в наступление. Вы, мессир Балиан, прославленный защитник Святого Града, улавливаете разницу? А Саладин этим восточным торгом мешает нам нанести удар. И если раньше вы выставили условие, вынудив Саладина считаться с вами, мы сделаем то же самое. – Он глубоко вдохнул и продолжил: – Я уже отправил голубя с донесением к султану, а до этого сказал его брату аль-Адилю, что, если выкуп не будет внесен в оговоренный срок, торговаться и ждать мы больше не будем. И выступим!

Герцог Бургундский стукнул по столешнице своими большими волосатыми кулаками.

– Во имя самого Неба, как мы можем выступить, оставив за спиной Акру, где находится такое количество воинов Саладина? – воскликнул он. – Такая орава пленных наверняка взбунтуется, а если мы оставим малочисленную охрану… Вы понимаете, господа, что будет, если они перебьют наш гарнизон? Ведь эти пленные – отменные воины.

Собравшиеся загалдели. Нет, нет, они не могут выступить, рискуя потерять Акру, за которую столько сражались!

– Господа! – поднял руку Ричард, призывая их к вниманию. – Я для того и созвал вас, чтобы решить эту проблему. Учтите, не обговаривать ее, а решить.

Никаких предложений не последовало. Настала тишина. Только Конрад повторил, что у них еще есть надежда, что Саладин расплатится. Пустые слова. Командиры понимали, что султан попросту приковал их к Акре, что его затяжки с выполнением условий – всего лишь умелый ход, чтобы удержать крестоносцев от похода.

Шампер, сидевший подле магистра де Сабле, со своего места следил за присутствующими. Эти прославленные главы крестоносцев, столь часто утверждавшие, что ни в чем не уступают Львиному Сердцу и что он просто выбранный ими на время похода глава, сейчас, когда он передал им инициативу, попросту растерялись. Они ждали, что он возьмет на себя ответственность за решение, которое напрашивалось само собой. Чтобы потом иметь смелость сказать: мы ничего не говорили, это все Ричард Плантагенет.

И Уильям решился.

– Позвольте мне выступить, государи!

Он начал с того, что напомнил, чем обошлась осада Акры крестоносцам: погибли сорок герцогов и графов, шесть архиепископов и патриархов, умерла королева Сибилла и ее наследные малолетние принцессы, пали в боях более полутысячи иных высокопоставленных вельмож, а потерям среди неблагородных людей и простых солдат и вовсе нет числа. И все это для того, чтобы потеснить Саладина, завоевать себе крепость на побережье, куда смогут прибывать новые силы воинства Христова. Они ведут войну с султаном, которого принято восхвалять за великодушие и благородство. Но как ведет войну сам Саладин? Принято часто упоминать, что он пощадил жителей Иерусалима, но не стоит забывать, что город сдавался ему на определенных условиях, вытребованных Балианом Ибелином, – при этих словах де Шампер поклонился в сторону защитника Святого Града.

Барон сидел нахмурившись, как и многие из присутствующих. Они уже понимали, какое решение им придется принять, в душе были согласны, но не осмеливались сказать об этом вслух. И тогда де Шампер, этот храмовник, много лет воевавший в Святой земле, напомнил им, как обычно поступает Саладин с пленными. За несколько дней до того, как прокаженный король Бодуэн разбил его при Монжизаре[18], Саладин совершил рейд в окрестностях Аскалона, захватил сотни пленников, а затем по его приказу им отрубили головы. Через год после победы под Хамой султан приказал обезглавить всех попавших в плен христиан, а их было немало… Уильям также заметил, что обычай убивать пленников не был чем-то необычным у сарацин, и в доказательство поведал собравшимся, как когда-то, захватив недостроенный замок у Брода Иакова, Саладин приказал убить семьсот пленников. Его мамлюки[19]пускали пленным одному за другим литой болт в затылок, пока не перебили всех. И это лишь немногие примеры того, как поступал султан с беззащитными пленными. Так что ко времени битвы при Хаттине попавшие к нему в плен двести тридцать рыцарей Храма и Госпиталя уже знали, какая судьба им уготована. Конечно, сначала им предложили отказаться от веры в Христа и начать возвеличивать Мухаммада. Ни один из рыцарей на это не пошел. Тогда султан приказал своим мудрецам суфиям – отметьте, не воинам, а священникам! – обезглавить всех орденских братьев, причем суфии, не являвшиеся опытными убийцами, многих пленников просто порезали, не сумев убить сразу, и те умерли в мучениях, истекая кровью.

Де Шампер, не будучи придворным, даже не пытался смягчить прямоту своей речи. Он видел, как побледнел молодой граф Генрих Шампанский, племянник Ричарда, видел, как истово стал креститься епископ Бове, а огромный Леопольд Австрийский зажал рот ладонью, будто его вот-вот стошнит. И все же он продолжил говорить, выложив напоследок самую страшную новость: прошлой ночью по приказу султана было казнено больше тысячи христианских пленников, доставленных до обмена.




Не нашли, что искали? Воспользуйтесь поиском:

vikidalka.ru - 2015-2019 год. Все права принадлежат их авторам! Нарушение авторских прав | Нарушение персональных данных