Главная | Случайная
Обратная связь

ТОР 5 статей:

Методические подходы к анализу финансового состояния предприятия

Проблема периодизации русской литературы ХХ века. Краткая характеристика второй половины ХХ века

Ценовые и неценовые факторы

Характеристика шлифовальных кругов и ее маркировка

Служебные части речи. Предлог. Союз. Частицы

КАТЕГОРИИ:






Тихое, мирное, одинокое воскресенье




 

В четверг, на следующий день после моего возвращения из "Амирё", было занятие по физкультуре. Я несколько раз проплыл бассейн длиной пятьдесят метров из конца в конец.

Благодаря хорошей разминке я почувствовал себя несколько бодрее, и у меня разыгрался аппетит. Я основательно заправился в столовой обедом и пошел в библиотеку филфака посмотреть кое‑какие материалы, когда вдруг столкнулся с Мидори.

С ней была миниатюрная девушка в очках, но увидев меня, она подошла ко мне одна.

– Ты куда? – спросила она меня.

– В библиотеку.

– Брось, пошли лучше со мной пообедаем.

– Да я только поел.

– Ну еще раз поешь.

В итоге мы с ней оказались в кафе по соседству, и она съела керри, а я выпил кофе.

Она была в желтом шерстяном жилете с вышитыми рыбками, надетом поверх белой блузки с длинным рукавом, на шее была тоненькая золотистая цепочка, на руке часы с рисунком из мультяшки. Керри она ела жадно и аппетитно, а расправившись с ним запила все тремя стаканами воды.

– Ты уезжал куда‑то? Я тебе звонила, – сказала Мидори.

– Ну да, а что, попросить чего хотела?

– Да не попросить. Просто позвонила.

– А‑а.

– Что "а‑а"?

– Да ничего. Просто "а‑а". Как там у вас, ничего больше не загоралось?

– Ну, а в тот раз в натуре классно было. И не пострадало почти ничего, зато дым столбом, реалистика! Люблю такие вещи.

Сказав это, Мидори выпила еще воды. Переведя дыхание, она посмотрела мне в лицо.

– Слушай, Ватанабэ, что с тобой такое? У тебя вид такой убитый, случилось чего? И резкость в глазах как будто разладилась.

– Да устал просто после поездки.

– А лицо такое, будто с привидением там повстречался.

– Угу.

– Ватанабэ, у тебя лекции после обеда есть?

– Немецкий и теология.

– Может, прогуляешь их?

– Немецкий никак. Тест сегодня.

– А до скольки он?

– В два кончается.

– Поехали тогда потом в город, бухнём где‑нибудь?

– В два часа дня? – переспросил я.

– Ну можно ведь иногда? У тебя такой вид убитый, мне кажется, тебе со мной выпить не повредит. И мне тоже с тобой выпить не помешает. давай?

– Ну давай бухнём, – сказал я, вздыхая.

– В два часа в фойе филфака буду ждать.

Когда закончилась лекция по немецкому языку, мы сели на автобус, поехали на Синдзюку, зашли в DUG в подземном этаже за издательством "Кинокуния" и выпили по две водки с тоником.

– Я сюда хожу иногда. Тут даже когда днем пьешь, никакого напряга не ощущаешь.

– Ты что, всегда днем пьешь?

– Иногда... – она замолчала, поболтала стаканом, так что загремели оставшиеся кусочки льда. – Когда жить осточертевает, прихожу сюда и пью водку с тоником.

– Жить осточертевает?

– Бывает, – сказала Мидори. – Проблемы всякие есть.

– Какие?

– Ну всякие: в семье, там, с парнем моим, или месячные вовремя не начинаются.

– Еще по одной?

– Конечно.

Я поднял руку, подозвал официанта и заказал еще две водки с тоником.

– Помнишь, как ты меня поцеловал в то воскресенье? – сказала она. – Я все вспоминаю, классно было очень.

– Хорошо, коли так.

– Хорошо, коли так, – опять повторила она за мной. – Ты правда так по‑особенному разговариваешь!

– Да? – сказал я.

– В общем, я вот подумала. Вот если бы это я тогда впервые в жизни с мужчиной целовалась, вот бы было здорово. Вот могла бы я в жизни моей все местами переставить, сделала бы обязательно так, чтобы это был мой первый поцелуй. И потом всю жизнь бы вспоминала. Что‑то сейчас делает Ватанабэ, с которым я впервые после того, как на свет появилась, целовалась? Вот теперь, когда ему уже пятьдесят восемь лет... Вот так бы вспоминала. Здорово было бы, да?

– Здорово, – сказал я, очищая фисташки от скорлупы.

– Ватанабэ, а все‑таки, почему у тебя такой вид убитый?

– Оттого, наверное, что все еще не могу полюбить этот мир, – сказал я, подумав. – Такое почему‑то ощущение, что этот мир ненастоящий.

Она смотрела мне в лицо, подперев подбородок рукой.

– У джима Моррисона в песне явно что‑то такое было.

– People are strange when you are a stranger.

– Peace, – сказала она.

– Peace, – повторил я.

– Как насчет со мной в Уругвай свалить? – сказала она, все так же подпирая подбородок рукой. – Бросить весь этот университет, семью, любимых.

– Тоже неплохо, – сказал я, смеясь.

– Здорово было бы послать все к черту и уехать туда, где никто‑никто тебя не знает, как думаешь? Мне иногда так хочется это сделать! Вот увез бы ты меня вдруг куда‑то далеко‑далеко, я бы тебе детей нарожала, здоровых, как быков. И все жили бы счастливо. Носились бы по дому.

Я смеясь опрокинул третий стакан водки с тоником.

– Не хочешь, видно, пока детей, здоровых, как быки? – сказала она.

– Интересно было бы. Посмотреть бы, какие они будут.

– Да не хочешь, и не надо, – сказала она, поедая фисташки. – Просто напилась среди дня, и в голову лезет ерунда всякая. Все к черту послать, уехать куда‑то. Уругвай, не Уругвай, поедешь туда, а там все равно все то же самое будет.

– Может и так.

– Куда ни езжай, разницы никакой. Хоть здесь сиди, хоть уедь куда. Во всем мире все одно и то же. Дать тебе вот эту, непробиваемую?

Мидори дала мне фисташку с чрезвычайно твердой скорлупой. Я с трудом очистил ее.

– Но в то воскресенье мне правда на душе так легко было! Залезли такие вдвоем на крышу, на пожар глядим, пиво пьем, песни поем. давно мне так легко не было. Все мне что‑то навязывают. Стоит столкнуться где‑то, и начинается: то то, то это. Ты меня по крайней мере не принуждал ни к чему.

– Не настолько я хорошо тебя еще знаю, чтобы принуждать к чему‑то.

– Значит, когда получше меня узнаешь, тоже к чему‑то принуждать будешь, как все остальные?

– Вполне возможно, – сказал я. – В реальном мире все люди живут, кого‑то к чему‑то принуждая.

– А мне кажется, что ты так делать не будешь. Шестое чувство. Я по этим делам эксперт: принуждать кого‑то или быть принуждаемым. Ты не такой. Поэтому я когда с тобой, у меня на душе спокойно. Понимаешь? В мире сколько угодно есть людей, которым нравится принуждать и быть принуждаемыми. Бегают, орут, что их принуждают, или они кого‑то принуждают. Нравится им это. А мне это не нравится. Просто выхода другого у меня нет.

– А ты к чему кого‑то принуждаешь, и к чему тебя принуждают?

Она положила в рот кусочек льда и некоторое время перекатывала его во рту.

– Хочешь больше про меня узнать?

– Интересно, в принципе.

– Я спросила: "Хочешь больше про меня узнать?" А ты не по теме отвечаешь.

– Хочу про тебя больше узнать, – сказал я.

– Правда?

– Правда.

– Даже если отвернуться захочется?

– Что, так страшно?

– В каком‑то смысле, – сказала она, наморщив лоб. – Давай еще по одной.

Я подозвал официанта и заказал нам по четвертой водке с тоником. Пока несли водку, она все так же сидела, поставив локоть на стол и подперев рукой подбородок.

Я молча слушал, как Thelonious Monk поет "Honeysuckle rose". В кафе кроме нас было еще пять или шесть посетителей, но спиртного кроме нас никто не пил. Ароматный запах кофе наполнял все дружелюбной послеполуденной атмосферой.

– У тебя в это воскресенье время будет? – спросила она у меня.

– Я тебе, наверное, в тот раз уже говорил, но по воскресеньям у меня всегда время есть. Если не считать, что к шести на работу надо.

– Тогда встретимся в это воскресенье?

– Давай.

– Я в воскресенье утром к тебе в общагу заеду. Во сколько, не знаю. Ладно?

– Без разницы, – сказал я.

– Слушай, Ватанабэ. Знаешь, чего я сейчас хочу?

– Даже не представляю.

– Хочу лечь, во‑первых, на широкую мягкую кровать, – сказала она. – Чтобы было мне хорошо‑хорошо, пьяная чтобы была совсем, вокруг чтобы никакого дерьма собачьего не было, а лежал бы ты рядом. И раздевал бы меня потихоньку. Нежно‑нежно. Потихонечку, как мама маленького ребенка раздевает.

– Угу, – сказал я.

– И мне все это нравится, я ничего не понимаю, а потом вдруг прихожу в себя и кричу: "Нет, Ватанабэ! Ты мне нравишься, но у меня парень есть, нельзя! Я так не могу! Пожалуйста, перестань!" Но ты бы не переставал...

– Я бы, между прочим, перестал.

– Да знаю, это же воображение просто. Мне так нравится, – сказала она. – А потом ты мне его показываешь. Как он у тебя стоит. Я отворачиваюсь, но краешком глаза смотрю. И говорю: "Нет! Нельзя! Он слишком большой, слишком твердый, он в меня не войдет!"

– Да не такой он и большой, совсем обычный.

– Да какая разница, это же воображение. И тогда у тебя лицо становится такое грустное‑грустное. А мне тебя становится жалко, и я тебя утешаю. "Бедненький!"

– И вот этого тебе сейчас хочется?

– Ага.

– Какой кошмар! – я не удержался от улыбки.

Мы покинули кафе, опустошив по пять стаканов водки с тоником. Я хотел было рассчитаться, но Мидори оттолкнула мою руку, вынула из бумажника хрустящую десятитысячную купюру и все оплатила.

– Все нормально, у меня тут получка с собой, да и это ведь я тебя позвала, – сказала она. – Конечно, если ты убежденный фашист, и тебе не хочется, чтобы женщина тебя угощала, тогда другой разговор.

– Хочется‑хочется!

– Да и дело свое ты не сделал.

– Он же твердый и большой, – сказал я.

– Ну да, – сказала она и повторила. – Он же твердый и большой.

Она спьяну споткнулась о ступеньку, и мы чуть не скатились вниз по лестнице. Когда мы вышли из кафе, укрывавшие небо тонкой пеленой тучи разошлись, нежные лучи предзакатного солнца освещали улицу.

Мы с Мидори некоторое время послонялись по улице. Она сказала, что хочет залезть на дерево, но на Синдзюку подходящих деревьев, к сожалению, не оказалось, а императорский парк на Синдзюку к тому времени уже закрылся.

– Жалко, обожаю по деревьям лазать, – сказала она.

Вдвоем с ней мы глазели на витрины магазинов, и еще незадолго до этого казавшийся неестественным облик улицы выглядел сейчас весьма естественно.

– Такое чувство, что благодаря тому, что тебя встретил, смог немножко полюбить этот мир, – сказал я.

Остановившись, она внимательно посмотрела мне в глаза.

– Правда! И резкость в глазах навелась. Видишь, как полезно со мной общаться?

– Точно! – сказал я.

В пол‑шестого она сказала, что ей пора возвращаться домой, чтобы приготовить ужин. Я сказал, что тоже сяду на автобус и поеду в общежитие, проводил ее до станции Синдзюку, и там мы расстались.

– Слушай, знаешь, чего я сейчас хочу? – спросила она у меня перед расставанием.

– Я понятия не имею, чего ты хочешь, – ответил я.

– Чтобы нас с тобой схватили пираты и раздели догола. А потом вдвоем накрепко веревкой связали лицом к лицу.

– Это зачем еще?

– Ну пираты извращенцы попались.

– Да ты сама, по‑моему, извращенка, – сказал я.

– А потом говорят нам, чтобы мы развлекались так в свое удовольствие, так как через час нас выкинут за борт, и бросают в корабельный трюм.

– Ну и?

– И мы один час с тобой развлекаемся. Катаемся, извиваемся.

– И вот этого тебе сейчас больше всего хочется?

– Ага.

– Какой кошмар! – сказал я, качая головой.

В воскресенье Мидори приехала ко мне в пол‑десятого утра. Я был только что из постели и даже умыться еще не успел.

Кто‑то постучал в дверь моей комнаты и крикнул : "Ватанабэ, к тебе телка какая‑то пришла!" и я спустился в фойе, а там в лобби, сидя в кресле, закинув ногу на ногу, зевала Мидори в неправдоподобно короткой джинсовой юбке.

Идущие завтракать студенты все до одного заглядывались на ее стройные ноги. Ноги у нее, бесспорно, были красивыми на зависть всем.

– Рановато я, похоже, – сказала Мидори. – Ты только встал, что ли?

– Я сейчас умоюсь и побреюсь, ты минут пятнадцать подожди, ладно? – сказал я.

– Я‑то подожду, только тут все на мои ноги так пялятся.

– Естественно. Пришла в мужскую общагу в такой короткой юбке, вот все и пялятся.

– Да ничего страшного. Я сегодня трусики надела красивые очень. Розовенькие, с волнистыми кружевами симпатичненькими.

– Так это еще хуже, – сказал я, вздыхая.

Я вернулся в комнату и наскоро умылся и побрился. Затем надел серую вязаную кофту поверх голубой рубахи с пристегивающимися на пуговицы уголками воротника, спустился вниз и вывел ее из общежития. Меня прошибал холодный пот.

– Слушай, и что, все, кто здесь живут, мастурбацией занимаются? – сказала Мидори, глядя на здание общежития.

– Ну да, пожалуй.

– А мужчины, когда это делают, про женщин думают?

– Ну наверное, – сказал я. – Мужчин, которые мастурбируют, думая про курсы акций, спряжение глаголов или Суэцкий канал, наверное, нет. В основном, пожалуй, про женщин думают, наверное...

– Суэцкий канал?

– Ну это к примеру.

– А про женщину какую‑то определенную думают?

– Ну почему ты своего парня об этом не спросишь? – сказал я. – Почему я тебе такие вещи должен объяснять с утра в воскресенье?

– Ну мне интересно просто, – сказала она. – А у него если спросишь, он сердиться сразу начинает. Нечего, говорит, девушке про такие вещи спрашивать.

– Правильно говорит.

– Ну интересно мне. Это же просто любопытство. Вот ты когда мастурбируешь, ты про какую‑то определенную девушку думаешь?

– Лично я – да. За других ничего сказать не могу, – задумчиво ответил я.

– А про меня ты никогда не думал, когда это делал? Скажи честно, я не обижусь.

– Никогда, правда, – честно ответил я.

– А почему? Я непривлекательная?

– Да нет, ты привлекательная, симпатичная, и твои провокационные манеры тебе идут очень.

– Тогда почему ты обо мне не думаешь?

– Ну во‑первых, потому что я тебя считаю своим другом и не хочу тебя в это ввязывать. В сексуальные фантазии всякие. А во‑вторых...

– Потому что тебе есть, о ком фантазировать?

– Ну да, – сказал я.

– Ты и в таких делах приличия соблюдаешь, – сказала она. – Вот это мне в тебе нравится. Но все‑таки, можно я разок в этом поучаствую? В этих сексуальных фантазиях или иллюзиях то есть. Я хочу попробовать. Ты мой друг, и я тебя прошу. Не могу же я других просить. Никому ведь не скажешь: подумай, пожалуйста, обо мне этой ночью, когда будешь онанировать. Я тебя считаю своим другом, поэтому прошу. И расскажи потом, пожалуйста, как это было. Что мы делали...

Я вздохнул.

– Только по‑настоящему нельзя. Мы ведь друзья. Понимаешь? По‑настоящему нельзя, а так делай, что хочешь. думай, что хочешь.

– Да мне как‑то не приходилось это с такими условиями делать, – сказал я.

– Попробуешь?

– Попробую.

– Ватанабэ, ты не думай, что я пошлая, или озабоченная, или провоцировать кого‑то люблю. Просто мне это все очень интересно и ужасно все знать хочется. Я ведь все время в школе для девочек училась, пока росла. Поэтому ужасно хочу знать, о чем мужчины думают, как их тела устроены. И не так, как в женских журналах про это пишут, а как бы в виде case study (разбор прецедента).

– Case study... – безнадежно пробормотал я.

– Но я когда что‑то хочу узнать или попробовать, мой парень или плюется, или сердится. Говорит, что я пошлая или что с головой у меня не в порядке. И минет никогда делать не дает. А я так хочу это изучить!

– Хм, – сказал я.

– Тебе тоже не нравится, когда тебе минет делают?

– Да я бы так не сказал.

– Значит, нравится?

– Нравится, – сказал я, – но давай об этом в другой раз поговорим. Сегодня такое классное воскресное утро, и не хочется, чтобы время уходило на разговоры о мастурбации и минетах. Давай про что‑нибудь другое поговорим. Твой парень в нашем универе учится?

– Нет, конечно, в другом. Мы в старшей школе познакомились на почве самодеятельности. Я в женской школе училась, он в мужской – так ведь часто бывает? Совместные концерты и все такое. Правда, полюбили мы друг друга уже когда из школы выпустились. Это, Ватанабэ...

– Чего?

– Правда, подумай про меня хоть один раз.

– Попробую в следующий раз, – задумчиво сказал я.

На станции мы сели на метро и доехали до Отяномидзу. Я еще не завтракал, поэтому во время пересадки на станции Синдзюку купил в киоске мерзкий сэндвич и выпил отвратительного кофе, похожего на кипяченую краску, которой печатают газеты.

Воскресное метро было полно едущих на прогулку семей и влюбленных парочек. Вдобавок по вагону носились пацаны в одинаковых униформах с бейсбольными битами в руках. В вагоне было еще несколько девушек в мини‑юбках, но в такой короткой юбке, как Мидори, не было никого.

Временами Мидори оправляла задравшуюся юбку. Несколько юношей неотрывно смотрели на ее ноги, и мне от этого было не по себе, но она вела себя абсолютно естественно, точно ее это особо не трогало.

– Знаешь, чего я сейчас больше всего хочу? – тихо сказала она где‑то в районе Итигая.

– Понятия не имею, – сказал я. – Только ради бога, не рассказывай об этом в метро. Люди услышат, неудобно.

– Жалко. В этот раз просто грандиозно получилось, – сказала она с неподдельным сожалением.

– А что там, на Отяномидзу?

– Поехали‑поехали, там увидишь.

Воскресная Отяномидзу была битком набита учениками средних и старших школ, приехавших то ли на репетиционные экзамены, то ли на занятия на подготовительных курсах.

Левой рукой придерживая ремень спортивной сумки, а правой держа меня за руку, она выбралась из толпы галдящих школьников.

– Ватанабэ, а вот ты смог бы как следует объяснить, как образуется сослагательное наклонение настоящего и прошедшего времени в английском языке? – вдруг спросила меня Мидори.

– Смогу, наверное, – сказал я.

– А вот скажи тогда, в повседневной жизни от таких вещей какая польза?

– В повседневной жизни от этого никакой пользы нет, – сказал я. – Но я считаю, что такие вещи не столько приносят какую‑то конкретную пользу, сколько являются тренировкой для более упорядоченного усвоения других вещей.

Она ненадолго задумалась с серьезным лицом, затем сказала:

– Какой ты молодец! Я об этом и не думала никогда. Просто считала, что от всех этих сослагательных наклонений, дифференциалов, таблиц Менделеева никакого проку нет. Я такие заумные вещи поэтому всегда игнорировала. Значит, неправильно я жила?

– Как так игнорировала?

– Так, считала, что их нет. Я даже синусов с косинусами не знаю вообще.

– Ловко же ты тогда школу закончила и в универ поступила, – пораженно сказал я.

– Дурак ты, Ватанабэ, – сказала она. – Соображать надо просто, а экзамены в универ можно сдать, и не зная ничего. Я шестым чувством все знаю. Когда пишут, выберите из трех ответов правильный, я только так угадываю.

– Я не такой сообразительный, как ты, поэтому мне приходится овладевать более или менее упорядоченным способом мышления. Вроде как ворона к себе в дупло стекляшки таскает.

– А какая от этого польза?

– Ну как, – сказал я, – какие‑то дела потом будет легче делать.

– Какие, например?

– Метафизическими знаниями овладевать, например, или иностранными языками.

– А от этого какая польза?

– Это кому как. Кому‑то от этого есть польза, кому‑то нет. Но в любом случае это все только тренировка, а есть польза или нет ее – это уже второй вопрос. Как я тебе сразу и сказал.

– Ну да, – восхищенно сказала она, продолжая спускаться вниз по склону, держа меня за руку. – У тебя так здорово получается кому‑то что‑то объяснять!

– Да ну?

– Да. Я у многих спрашивала, какой толк от английского сослагательного наклонения, но никто вот так как следует не объяснил. Даже учителей английского я об этом когда спрашиваю, они или теряются, или сердятся и смотрят, как на дуру. Никто как следует не растолкует. Если бы тогда появился человек вроде тебя и правильно объяснил, я бы, может, смогла сослагательными наклонениями интересоваться.

– Угу, – сказал я.

– Ты "Капитал" читал? – спросила она.

– Читал. Весь не прочитал, конечно. Как и большинство людей.

– Ты его понимаешь?

– Что‑то понимаю, что‑то нет. Чтобы "Капитал" по‑настоящему прочитать, сначало нужно необходимую для его понимания систему знаний освоить. Конечно, в целом я марксизм в общих чертах, мне кажется, понимаю.

– Как ты думаешь, может первокурсник, который до этого таких книг в руки не брал, прочитать "Капитал" и с ходу его понять?

– Да вряд ли, наверное, – сказал я.

– Я в универ как только поступила, первым делом в фолк‑клуб записалась. Петь хотела. Но это оказалось логовище каких‑то идиотов. Сейчас как вспомню, так мурашки по коже бегут. Прихожу туда, а они мне говорят сперва Маркса почитать. С такой‑то страницы по такую‑то прочитать велели. Лекцию мне прочитали о том, что фолк в основе своей должен быть связан с обществом. Ну делать нечего, стала усердно Маркса читать, как домой пришла. Но понять не могла ни слова. Почище сослагательного наклонения. Кое‑как страницы три одолела и бросила. На следующей неделе пошла на собрание и сказала, что почитала, но ничего не смогла понять. Так они меня после этого вообще за дуру считать стали. Понимание вопроса, типа, отсутствует, общественное сознание утеряно. И они ведь не шутили. А я же просто сказала, что книгу не смогла понять. Как‑то это чересчур, ты не считаешь?

– Угу, – ответил я.

– А эти дискуссии какая нудятина! Все делают вид, типа они все на свете знают, и говорят трудными словами. Я не могла ничего понять и каждый раз переспрашивала. "Что значит империалистическая эксплуатация? Как это связано с восточно‑индийскими компаниями?" или "Разгром производственно‑образовательной коалиции, это значит, что и после того, как закончишь университет, в компанию на работу устраиваться нельзя?" Но никто не объяснял. Вместо этого делают возмущенные лица и меня же ругают. Ты веришь?

– Верю.

– "Как можно этого не понимать? С какими вообще мыслями ты живешь, Мидори?" Больше их ни на что не хватало. Конечно, я не такая уж умная. И я простой человек. Но ведь мир стоит на простых людях, и эксплуатируют тоже именно простых людей. Какую революцию, какую перестройку общества ты будешь делать, если ты сыплешь словами, которых простые люди не понимают? Я тоже хочу сделать, чтобы мир стал лучше. Я считаю, что если кого‑то правда эксплуатируют, надо сделать, чтобы не могли эксплуатировать. Потому ведь я и переспрашиваю, правильно?

– Ну.

– Вот тогда я и подумала. Все они, подумала, идиоты и вруны. Орут красивенькие словечки в тему и выделываются, а сами только и думают, как бы новеньким первокурсницам пыль в глаза пустить да под юбку залезть. А на четвертом курсе они волосы коротко постригут, быстренько на работу куда‑нибудь в "Мицубиси" или TBS, IBM, банк "Фудзи" устроятся, смазливенькую женушку, которая никаких Марксов никогда и в руки не брала, за себя возьмут, ребеночка родят и красивеньким именем его назовут. Какой там еще разгром производственно‑образовательной коалиции? Смешно, аж слезы наворачиваются.

И первокурсники другие тоже просто смех. Никто ничего не понимает, а сами выделываются, типа все знают. А мне говорят потом : "Вот ты дура, ну не понимаешь ни фига, так ты говори "да, да, правильно", и все!" А было дело, Ватанабэ, мне вообще так тошно стало, можно я тебе про это уже тоже расскажу?

– Давай.

– Мы как‑то раз на вечернее политсобрание должны были пойти, и всем девушкам сказали сделать по двадцать о‑нигири (рисовые колобки), чтобы все поели. Серьезно. Это уже полная половая дискриминация была. Но я промолчала, подумала, что возмущаться все время тоже неправильно, и принесла двадцать о‑нигири. Положила в рис маринованые сливы и в морскую капусту сушеную завернула. Знаешь, что они потом сказали? Что Мидори в рис кроме маринованых слив ничего не положила и ничего к нему не принесла. Что другие студентки, типа, в рис кету или икру минтаевую клали и омлет к рису принесли. Я обалдела просто. Как так, орут чего‑то там про революцию, а сами из‑за каких‑то о‑нигири возмущаются, а я ведь в каждый маринованые сливы положила и в морскую капусту завернула, это ведь уже какой шик! Про детей в Индии вспомнили бы!

Я рассмеялся.

– Ну и что с этим клубом стало?

– В июне бросила. Разозлилась, аж тошно было. И вообще кто в этом универе учится, это почти одни идиоты. Все только и дрожат, как бы кто‑то не узнал, что они чего‑то не понимают. Поэтому все читают одни и те же книги, говорят об одном и том же, слушают джона Колтрейна (John Coltrane) или смотрят фильмы Пазолини (Pier Paolo Pasolini) и делают вид, что от этого тащатся. Это, что ли, и есть революция?

– Ну как, я революцию своими глазами не видел, ничего сказать не могу.

– Если это революция, не надо мне никаких революций. Меня же тогда точно расстреляют за то, что я в горсть риса кроме маринованой сливы ничего не положила. И тебя точно расстреляют. За то что правильно понимаешь сослагательные наклонения.

– И такое может быть, – сказал я.

– Я знаю, Ватанабэ. Я ведь простой человек. Будет революция или не будет, простым людям ничего не остается, кроме как продолжать существовать в какой‑нибудь дыре. Что такое революция? Самое большое, названия учреждений поменяются. Но они этого вообще не понимают. Те, кто говорит эту ерунду. Ты видел когда‑нибудь работника налоговой службы?

– Нет.

– Я видела несколько раз. Они в дом заходят без приглашения и ведут себя по‑хамски. "Что у вас в расходной книге творится? Да вы тут не понять чем занимаетесь, а не торгуете. Это что, расходы? Квитанции показывай, квитанции!" Мы в угол забъемся и сидим тихонько, а как обед наступает, мы им суси подаем по особому заказу. Но папа мой никогда с налогами не жульничал и все платил, честное слово. Мой папа такой человек. Воспитание у него старое. А эти из налоговой все время наезжают. Доходы у нас, говорят, маленькие что‑то. Серьезно. Продажи плохие, вот и доходы маленькие, что тут непонятного? Я такую ерунду как слышу, так злюсь, что хочется заорать на них, чтобы шли и так наезжали на кого‑нибудь побогаче. Если будет революция, эти люди из налоговой себя по‑другому станут вести, как ты думаешь?

– Весьма сомнительно.

– Тогда я в революции не верю. Я только в любовь верю.

– Peace, – сказал я.

– Peace, – сказала она.

– А мы сейчас куда идем? – спросил я.

– В больницу. Папа в больницу лег, сегодня мне с ним сидеть надо. Моя очередь.

– Папа? – пораженно сказал я. – Твой папа разве в Уругвай не улетел?

– Да это я сочинила, – сказала Мидори с невинным лицом. – Он давно уже говорил, что поедет в Уругвай, но он не может никуда ехать. Он даже за пределы Токио выехать так просто не может.

– А состояние как?

– Сказать прямо, дело времени.

Какое‑то время мы шли молча.

– Этой болезнью мама болела, так что я все знаю. Опухоль мозга. Ты веришь? Каких‑то два года назад от этой болезни мама умерла, а теперь и у папы опухоль мозга.

Внутри университетской больницы , видно, из‑за того, что было воскресенье, толпились лишь посетители, пришедшие навестить больных, да пациенты с легкими диагнозами. А еще там витал особый больничный запах.

Запахи, издаваемые дезинфекционными средствами и цветами для больных, мочой, одеялами, смешивались и целиком окутывали больницу, а посреди всего этого носилась, стуча каблуками туфель, медсестра.

Отец Мидори лежал в двухместной палате на койке со стороны двери. Облик его, лежащего там, напоминал маленькое животное, получившее глубокую рану.

Он безвольно лежал на боку, вытянув левую руку с воткнутой в нее иглой, по которой поступал раствор Рингера, и не шевелился. Это был худой мужчина мелкого телосложения, и впечатление создавалось такое, будто впредь он будет еще больше худеть и становиться еще меньше.

На голове была белая повязка, бледная рука была в следах от уколов. Наполовину прикрыв глаза, он смотрел куда‑то в одну точку в пространстве, а когда Мидори и я вошли, он посмотрел на нас, и глаза его были воспаленные и красные. Посмотрев на нас секунд десять, он опять перевел свой изможденный взгляд куда‑то в пространство.

Глядя на эти глаза, можно было понять, что этот человек вот‑вот умрет. Никакой жизненной энергии в его теле почти не было заметно. Все, что в нем было, это лишь слабый неясный след былой жизни. Такое же впечатление мог произвести старый обветшавший дом, дожидавшийся, когда всю мебель вывезут, и его снесут.

Вокруг его иссохшихся губ тем не менее пробивалась, точно молодая трава, щетина. Надо же, человек настолько утерял жизненную энергию, а усы все растут, подумал я.

– Здравствуйте, – поздоровалась Наоко с тучным мужчиной средних лет, лежавшим на койке у окна. Тот лишь улыбнулся, точно не мог как следует говорить.

Он пару раз кашлянул, выпил воды, стоящей у изголовья, кое‑как повернулся на бок и перевел взгляд за окно. За окном виднелись столбы и линии электропередачи. Больше ничего видно не было. На небе не было ни облачка.

– Как себя чувствуете, папа? – сказала Наоко, наклонившись к уху отца.

Говорила она так, будто проверяла работу микрофона.

– Как вы сегодня?

Отец, еле шевеля губами, сказал : "Плохо". Казалось, что он не столько говорит, сколько пытается извлечь звуки из сухого воздуха во рту. "Голова", сказал он.

– Голова болит? – спросила Наоко.

– Да, – сказал отец.

Похоже было, что сказать больше одного слова за раз у него не получалось.

– Ну что поделаешь? Сразу после операции, вот и болит. Тяжело, конечно, но потерпи, – сказала Мидори. – А это мой друг Ватанабэ.

– Здравствуйте, – сказал я. Ее отец слегка приоткрыл рот и тут же опять закрыл.

– Садись, – сказала Мидори, указывая на обтянутый винилом круглый стул, стоящий около койки.

Я повиновался и сел. Она набрала из чайника воды, напоила отца и спросила, не хочет ли он фруктов или фруктового желе. Отец сказал, что не хочет. Мидори сказала, что хоть немножко надо поесть, он ответил, что поел.

У изголовья койки имелась подставка в виде маленького столика, на которой стояли чайник со стаканом, поднос, маленькие часы и другие предметы быта.

Из мешка под подставкой Мидори вынула чистую пижаму и нижнее белье, сложила их и убрала в тумбочку у двери. На дне мешка были продукты для больного. Там были два грейпфрута, фруктовое желе и три огурца.

– Огурцы? – недоуменно сказала Мидори. – А огурцы‑то зачем? И о чем сестра только думает? Не представляю. Я же ей по телефону объясняла: купи то, купи это. Не просила я ее никаких огурцов покупать.

– Может ты просила киви, а она не расслышала? – подсказал я. (по‑японски "огурец" звучит как "кюри")

Мидори щелкнула пальцами.

– Точно, я киви просила! Но все равно, логически если подумать, неужели непонятно? С какой стати больной человек будет сырые огурцы есть? Будешь огурец, папа?

– Не хочу, – сказал отец.

Мидори села у изголовья и стала рассказывать отцу о всякой всячине. Что телевизор не показывает, и они вызвали мастера, что женщина из Такайдо через пару дней обещала прийти его проведать, что Миява из аптеки перевернулся на велосипеде. Отец слушал ее рассказы и только поддакивал.

– Ты правда ничего есть не хочешь, папа?

– Не хочу, – ответил отец.

– Ватанабэ, грейпфрут будешь?

– Не‑а, – ответил я.

Немного погодя Мидори отвела меня в комнату отдыха, села на диван и закурила. В комнате отдыха курили еще трое пациентов, смотрящих какую‑то политическую дискуссию по телевизору.

– Вон тот мужик с костылем так мои ноги разглядывает! Вон тот, в очках, в голубой пижаме, – довольно сказала она.

– А что еще делать? Когда в такой юбке, каждый глядеть будет.

– Ну и ладно. Все равно тут всем скучно, полезно иногда и ноги у молодой девушки поразглядывать. Может они поправляться быстрее будут от возбуждения?

– Да хорошо если наоборот не получится, – сказал я.

Она какое‑то время смотрела на поднимающийся прямо вверх дым сигареты.

– Папа мой, – сказала Мидори, – он человек неплохой. Иногда загибает что‑то такое, что аж злость берет, но в основе он, по крайней мере, человек честный, и маму любил искренне. И жил он по‑своему правильно. Пусть и характер у него где‑то слабый, и торговать он толком не умеет и сильно подняться не смог, но он был в сто раз лучше тех типов, что вокруг шныряют, всех обманывают и только под себя гребут. У меня тоже характер такой, что я уступать не люблю, так что мы с папой вечно ругались, но человек он неплохой.

Мидори взяла мою руку так, точно подобрала что‑то с земли, и положила себе на колени. Половина моей ладони легла на ее юбку, остальная половина на ее бедро. Она какое‑то время смотрела мне в лицо.

– Ватанабэ, неудобно, конечно, больница все‑таки, но ты бы не мог еще со мной побыть?

– До пяти побуду без проблем, – сказал я. – Мне с тобой хорошо, да и заняться больше нечем.

– А ты по воскресеньям что в основном делаешь?

– Стираю. Глажу.

– Ватанабэ, ты мне про ту девушку не хочешь, наверное, рассказывать? Про твоя девушку?

– Ну да. Не хочу. Сложно очень, да и не получится, наверное, объяснить нормально.

– Ладно, можешь не объяснять, – сказала она. – А можно я тебе расскажу, как я ее себе представляю?

– Давай. Интересно, как же это ты ее преставляешь. Я весь внимание.

– Я думаю, что женщина, с которой ты встречаешься, замужем.

– Во как?

– Красивая женщина лет тридцати двух или трех из богатого дома. Меховые шубы, туфли от Чарльза Джордана (Charles Jourdan), шелковое нижнее белье и сексуально озабоченная. И делает страшные мерзости. В будни среди дня отдается безудержному сексу вдвоем с тобой. Но по воскресеньям муж дома, поэтому она с тобой видеться не может. Ну как, ошиблась я?

– Здорово ты нафантазировала! – сказал я.

– Она тебя, разумеется, заставляет связывать ей руки и завязывать глаза, а потом целовать все ее тело, каждый уголок. Потом заставляет тебя совать ей туда разные предметы или делать какие‑нибудь акробатические штуки и все это снимает на "Полароид".

– А это мысль!

– Она ужасно озабоченная в сексе, поэтому пробует все, что только можно. Каждый день она только и делает, что изобретает что‑то еще. Свободного времени у нее полно. Ага, думает она, а вот это мы попробуем в этот раз, когда придет Ватанабэ! А когда вы оказываетесь в постели, то занимаетесь этим до изнеможения раза три, меняя позы. И она тебе говорит: "Ну как, правда, у меня восхитительное тело? Тебя уже никогда не удовлетворят молоденькие девчонки. Разве могут молодые девчонки делать это как следует? Ну как? Ты чувствуешь экстаз? Но пока не кончай!"

– Да ты никак порнухи смотришь слишком много, – сказал я, смеясь.

– Наверное, – сказала она. – Но я порнуху обожаю! Пошли вместе в следующий раз?

– Пошли, как у тебя время будет, так и пойдем.

– Правда? Вот увидишь, такой класс! Давай что‑нибудь садомазохистское посмотрим. Когда плетью бьют или женщин мочиться при людях заставляют. Я такие вещи обожаю!

– Давай.

– Знаешь, Ватанабэ, что мне в порно‑кинотеатре больше всего нравится?

– Не знаю.

– Когда секс показывают, люди вокруг, знаешь, слюну сглатывают вот так, да? – сказала она. – Вот мне этот звук, как они слюнки глотают, нравится до безумия. Так прикольно!

Когда мы вернулись в палату, Мидори опять стала рассказывать отцу обо всем подряд, а отец или поддакивал ей, или просто молчал, закрыв рот.

Около одиннадцати часов пришла жена мужчины, лежавшего у окна, переодела на муже пижаму и почистила ему фрукты. Это была своенравного вида женщина с вытянутым лицом, и они вдвоем с Мидори стали болтать о жизни.

Пришла медсестра, поменяла емкость с раствором Рингера на новую и, поболтав немного с Мидори и женщиной, вскоре ушла. Я в это время от нечего делать то рассматривал палату, то глазел на электропровода за окном. Воробьи иногда прилетали и садились на провода. Мидори то вытирала отцу пот или помогала сплюнуть мокроту, о чем‑то ему рассказывая, то болтала женщиной или медсестрой, то говорила о чем‑то со мной, проверяя раствор Рингера.

В пол‑двенадцатого был врачебный обход, и мы с Мидори вышли и подождали в коридоре. Когда врач вышел, Мидори спросила :

– Доктор, как он?

– После операции времени прошло немного, обезболивание мы сделали, – сказал врач, – так что результат операции можно будет узнать только дня через два или три. Если результаты будут нормальные, то хорошо, если нет, будем думать.

– Больше операций ведь не надо делать?

– Поживем – увидим, – сказал врач. – Что это ты в такой короткой юбке сегодня?

– Вам нравится?

– А по лестнице как подниматься? – спросил врач.

– Ну так и подниматься. Пусть все всё видят, – сказала Мидори, и медсестра за ее спиной улыбнулась.

– Тебя бы в больницу не мешало положить ненадолго да голову вскрыть и проверить хорошенько, – неодобрительно сказал врач. – А в нашей больнице пользуйся лифтом, пожалуйста. Нам тут лишние пациенты не нужны. И так последнее время работы хватает.

Когда закончился обход, как раз начался обед. Медсестра привезла на тележке еду и разнесла ее по палатам.

Отцу Мидори на обед принесли картофельный бульон, фрукты, нежную тушеную рыбу без костей, овощную икру. Мидори уложила отца на спину, покрутив ручку внизу, приподняла кровать и напоила отца с ложки бульоном. Отец съел пять или шесть ложек и, отворачиваясь, сказал:

– Хватит.

– Надо еще поесть, папа, – сказала Мидори.

– Потом, – сказал отец.

– Если не будешь есть как следует, сил не прибавится, – сказала Мидори. – В туалет еще не хочешь?

– Нет, – ответил отец.

– Ватанабэ, пошли есть? – сказала она.

– Ладно, – сказал я, хотя откровенно говоря, есть мне не хотелось.

Столовая была наполнена врачами, медсестрами и посетителями. Посреди просторного подземного помещения без единого окна рядами стояли стулья и столы, и все за ними ели, и каждый говорил о чем‑то своем – должно быть, о болезнях – и звуки разговоров раздавались точно как в подземном переходе. Порой эти звуки как бы подавлялись вызовами врачей или медсестер, передаваемыми по репродуктору.

Пока я занимал места, Мидори набрала и принесла на алюминиевом подносе две порции обеда. Обед, в который входили пирожки со сливками, картофельный салат, солянка из капусты, рис, соевый бульон, был разложен по такой же белой пластиковой посуде, в какой разносили еду больным. Я съел только половину, остальное оставил. Она же с аппетитом съела все.

– Не хочется есть, Ватанабэ? – сказала Мидори, отпивая горячий чай.

– Да, не особо.

– Это потому что в больнице, – сказала она, оглядываясь вокруг. – С непривычки у всех такое. Запахи, звуки, спертый воздух, лица больных, напряжение, нетерпение, разочарование, страдание, усталость – из‑за таких вещей. Они на желудок давят и аппетит гасят, но если привыкнуть, то уже не обращаешь на них внимания. Да и за больным как следует ухаживать не сможешь, если не наешься. Я ведь за четырьмя людьми уже ухаживала так, честно: дедушка, бабушка, мама, папа, так что я про эти дела все‑все знаю. Бывает ведь, случится что‑то, и поесть вовремя не можешь. Так что когда можно, надо наедаться досыта.

– Это я понять могу, – сказал я.

– Родственники когда папу навестить приходят, мы с ними тут вместе едим. Так они все половину недоедают, как ты. Я когда все съедаю, говорят : "Здоровая же ты, Мидори. А у меня кусок в горло не идет, не могу больше есть." Но ухаживаю за папой‑то я! Смех один. Другие лишь изредка придут да посочувствуют, а утку выносить, мокроту помочь схаркнуть, от пота вытереть, это же я все делаю! Если бы от ихнего сочувствия утка сама выносилась, я бы раз в пятьдесят больше других сочувствовала. Но когда я весь обед съедаю, они на меня осуждающим взглядом смотрят и говорят: "Здоровая же ты, Мидори." Все меня, видно, за тяговую лошадь считают. По столько лет людям, почему они настолько в жизни ничего не понимают? На словах‑то все можно сказать. Вынесешь ты утку или нет, вот что главное. Почему я все это сносить должна? Я ведь и выматываюсь, бывает, до смерти, и разреветься иногда хочется. Посмотри‑ка на все это, как врачи прибегают, в голове у него скальпелем копошатся, хотя и надежды никакой нет, что полегчает, и так раз за разом, и каждый раз ему все хуже становится, и соображать он все хуже начинает, это же невыносимо! И деньги накопленные кончаются, и в университет неизвестно как еще три с половиной года смогу проходить, и сестра из‑за всего этого замуж выйти не может.

– Ты в неделю сколько дней здесь? – негромко спросил я.

– Дня по четыре, – сказала Мидори. – В принципе считается, что уход здесь обеспечивается полный, но медсестра сама со всем справиться не может. Медсестры на самом деле ухаживают хорошо, но их тут катастрофически не хватает, а работы слишком много. Так что приходится родственникам за больными смотреть. Ну, в какой‑то степени. Сестра за магазином смотрит, так что приходится мне урывками приходить между учебой. Дня по три в неделю сестра все равно приходит, дня четыре я сижу. И в промежутках успеваем на свидания ходить. Весьма загруженное расписание.

– У тебя же времени совсем нет, как же ты еще со мной встречаешься?

– Мне с тобой хорошо, – сказала Мидори, теребя пустой пластиковый стакан.

– Сходи‑ка ты пару часиков погуляй тут поблизости, свежим воздухом заодно подыши, – сказал я. – А за отцом твоим я пока присмотрю.

– Почему?

– Мне кажется, тебе лучше одной где‑нибудь проветриться от больницы подальше. Даже не говорить ни с кем, просто чтобы в голове свободней стало.

Она подумала и кивнула.

– Ладно. Может и так. А справишься?

– Ну я же видел, как ты делаешь, разберусь. Раствор проверить, пот вытереть, мокроту помочь схаркнуть, утка под кроватью, как проголодается – обедом накормить, а чего не знаю, у медсестры спросить можно.

– Да больше и знать нечего, – сказала Мидори, улыбаясь. – Только у папы сейчас с головой хуже становиться начинает, так что он иногда непонятное что‑то говорит, ерунду всякую. Ты внимания не обращай.

– Ничего страшного.

Вернувшись в палату, Мидори сказала отцу, что сходит кое‑куда по делам, а пока за ним присмотрю я. Ее отец, похоже, ничего против не имел. А может он ничего из того, что она сказала, и не понял.

Он лежал на спине и смотрел в потолок. Если бы он изредка не моргал, его бы можно было принять за умершего.

Глаза его были воспаленные и красные, как у пьяного, а ноздри при глубоком вздохе слегка расширялись. Что бы ни говорила ему Мидори он уже ничего не отвечал и совершенно не шевелился. У меня не было ни малейшего представления, о чем он может так думать на дне своего затуманенного сознания.

Когда Мидори ушла, я хотел было заговорить с ним, но не знал, о чем и как надо говорить, и решил сидеть молча. Он закрыл глаза и уснул.

Я сел на стул у изголовья и стал наблюдать, как изредка расширяются его ноздри, молясь о том, чтобы он сейчас не умер. Я подумал, что будет просто невероятно, если этот человек умрет, пока я буду присматривать за ним. Я ведь только что впервые встретился с этим человеком, и ничего, кроме Мидори, нас с ним не связывало, и с ней мы всего лишь вместе посещали лекции по "Истории драмы II".

Но он не умирал. Он просто глубоко заснул.

Я наклонился к его лицу и уловил чуть слышные звуки его дыхания. Я успокоился и стал разговаривать с сидевшей рядом женщиной. Она, похоже, приняла меня за кавалера Мидори, так как все время говорила о ней.

– Такая хорошая девушка, – сказала женщина. – За отцом так хорошо ухаживает, вежливая, ласковая, отзывчивая, усердная, и на лицо симпатичненькая. Ты ее береги. Не упусти. Такие девушки нечасто встречаются.

– Буду беречь, – согласно ответил я.

– У нас дочери двадцать один да сыну семнадцать, так они в больницу и не приходят. Как выходные, так они куда‑нибудь развлекаться едут, то на серфинги свои, то на свидания. Им только денег карманных побольше подавай.

В пол‑второго женщина ушла из палаты, сказав, что сходит за покупками. Больные оба крепко спали. Горячие лучи послеобеденного солнца ярко освещали комнату, и сидя на стуле с круглым сиденьем, я, казалось, вот‑вот начну засыпать сам.

В вазе на столе у подоконника стояли белые и желтые хризантемы, сообщая всем, что сейчас осень. В палате витал сладковатый запах тушеной рыбы, оставшейся нетронутой после обеда. Медсестры все так же продолжали сновать по коридору, стуча каблуками, и о чем‑то переговаривались ясными и четкими голосами.

Иногда они заглядывали в палату, и увидев, что оба пациента крепко спят, улыбались мне и исчезали. Я подумал, что хорошо было бы, если бы было что почитать. Но в палате ни книг, ни журналов, ни газет не было. Лишь календарь висел на стене.

Я вспомнил о Наоко. Вспомнил обнаженное тело Наоко, на котором не было ничего, кроме заколки для волос. Вспомнил узкую талию и укрытые тенью волосики в паху. Почему она разделась тогда передо мной? Был ли тогда у Наоко приступ лунатизма? Или это была всего лишь моя фантазия?

Чем дальше удалялся я от того маленького мира с течением времени, тем труднее мне было понять, было ли все, что произошло той ночью, плодом моего воображения или нет. Когда я думал, что это было на самом деле, мне казалось, что так оно и было, а когда я думал, что это было моей фантазией, то начинало казаться, что это и была фантазия. Все вспоминалось слишком отчетливо до самых мелких деталей, чтобы быть фантазией, но было слишком прекрасно, чтобы произойти на самом деле. И тело Наоко, и даже тот лунный свет.

Вдруг проснулся отец Мидори и начал кашлять, и мои воспоминания на этом прервались. Я дал ему сплюнуть мокроту на туалетную бумагу и утер пот со лба полотенцем.

– Воды попьете? – спросил я, и он кивнул, наклонив голову миллиметра на четыре. Я медленно вливал понемногу ему в рот воду из маленькой бутылочки, его сухие губы дрожали, кадык слегка шевелился. Он выпил всю теплую воду из бутылочки.

– Еще попьете? – спросил я.

Мне показалось, что он хочет что‑то сказать, и я наклонился к нему поближе.

– Хватит, – сказал он тихим голосом. Голос его был еще суше и тише, чем до этого.

– Поедите чего‑нибудь? Проголодались? – спросил я.

Он опять слегка кивнул. Я покрутил ручку и приподнял кровать, как это делала Мидори, и стал кормить его с ложки по очереди овощной икрой и тушеной рыбой.

Прошло довольно много времени, пока он съел половину и слегка помотал головой, давая понять, что уже хватит. Видимо, много шевелить головой ему было больно, так как поворачивал голову он лишь чуть‑чуть. Я спросил его, будет ли он есть фрукты, он сказал: "Не хочу". Я вытер ему рот полотенцем, вернул кровать в горизонтальное состояние и выставил посуду в коридор.

– Вкусно было? – спросил я.

– Невкусно, – сказал он.

– Это точно, еда тут не особо вкусная, – сказал я, смеясь.

Он смотрел на меня, ничего не говоря, и глаза его, казалось, вот‑вот закроются.

Мне вдруг подумалось, а понимает ли этот человек, кто я? Казалось отчего‑то, что со мной ему находиться легче, чем когда Мидори была рядом. Или, может быть, он принимал меня за кого‑то другого. Мне казалось, что по мне так оно было бы лучше.

– Погода на улице отличная, – сказал я, закидывая ногу на ногу, сидя на стуле. – Осень, воскресенье, погода отличная, так что куда ни пойдешь, везде людей полно. В такой день вот так где‑нибудь в комнате спокойно сидеть лучше всего. И не устаешь зря. Туда, где людей много, пойдешь, так только устанешь, да и воздух плохой. Я по воскресеньям стираю обычно. Утром белье постираю, на крыше общаги развешу, а перед закатом снимаю и отглаживаю. Я бы не сказал, что мне белье гладить так уж не нравится. Здорово, когда помятая вещь разглаживается ровненько. Я довольно неплохо глажу. В начале, конечно, плохо получалось. Все в морщинах выходило. Но за месяц где‑то привык. Так что воскресенье у меня день стирки и глажки. А сегодня вот не вышло. Жалко. Погода сегодня – для стирки лучше не придумаешь. Но ничего страшного. Можно и завтра утром пораньше встать и все сделать. Вы сильно не переживайте. Хоть сегодня и воскресенье, мне больше особо и заняться‑то нечем. Завтра утром постираю, белье развешу, а в десять на лекцию. Мы с Мидори эту лекцию вместе слушаем. Это "История драмы II", мы по ней сейчас Эврипида проходим. Знаете Эврипида? Это древний грек такой, их с Эсхиллом и Софоклом большой тройкой древнегреческой трагедии называют. Его в конце, говорят, в Македонии собаки закусали, но по этому поводу разногласий много. Это про Эврипида‑то. Мне вообще‑то Софокл нравится, но это уже дело вкуса, так что ничего сказать не могу. В его пьесах такая особенность есть, что все люди попадают в дикие и запутанные ситуации и не могут из них никак выбраться. Понимаете? Люди фигурируют самые разные, и у каждого есть свои обстоятельства, причины, убеждения, и все по‑своему стремятся к справедливости и счастью. И из‑за этого все люди оказываются в таких положениях, что ни так не могут поступить, ни этак. Такого ведь в принципе быть не может, чтобы у всех людей была одна справедливость и все стали счастливы. Поэтому наступает неизбежный хаос. И что тогда происходит, как думаете? На самом деле это решается элементарно. В конце появляется бог. У он все расставляет по местам. Ты иди туда, ты иди сюда, ты иди с ним, а ты тут пока подожди, типа такого. Как посредник вроде. И таким образом все дела решаются. Это называется "бог из машины". У Эврипида постоянно этот "бог из машины" фигурирует, и когда до этого места доходит, то мнения у людей по поводу Эврипида расходятся.

В реальности, правда, если бы такой "бог из машины" существовал, все было бы легче. Как какие‑то затруднения, как показалось, что выпутаться из чего‑то не можешь, так сверху боженька снисходит и все решает. Как бы действительно легко было! Вот это, короче, и есть "История драмы II". Мы в университете такие вещи изучаем.

Пока я говорил, отец Мидори ничего не говорил и смотрел на меня неподвижным взглядом. Глядя в его глаза, невозможно было хоть сколько‑то судить о том, понимает ли он хоть что‑то из того, что я говорю.

– Peace, – пробормотал я.

Закончив говорить, я довольно сильно проголодался. Утром‑то я почти ничего не ел, да и обед съел только наполовину.

Я пожалел, что не доел обед, но жалеть было поздно. Я пошарил там и сям в поисках съестного, но ничего кроме коробки с сушеной морской капустой, кускового сахара и соевой пасты там не было. В бумажном пакете лежали огурцы и грейпфруты.

– Я проголодался что‑то, можно я огурцы съем? – спросил я у него.

Отец Мидори, наверное, ничего и не ответил. Я сходил в уборную и помыл все три огурца. Потом положил на тарелку соевой пасты и стал хрустеть огурцом, заворачивая его в морскую капусту и макая в соевую пасту.

– Вкусно, – сказал я. – Простенько, свеженько, бодростью отдает. Классные огурцы. Мне кажется, такая пища куда лучше, чем киви.

Я съел один и принялся за другой. По палате разносился жизнерадостный хруст. Уничтожив без остатка два огурца, я наконец перевел дыхание. Потом вскипятил воду на газовой плитке в коридоре и попил чаю.

– Воды или сока хотите? – спросил я.

– Огурец, – сказал он.

Я улыбнулся.

– Ладно. В морскую капусту вам завернуть?

Он чуть заметно кивнул. Я порезал огурец ножом для фруктов на кусочки, чтобы удобно было есть, и стал накалывать их на зубочистку и класть ему в рот, заворачивая в морскую капусту и макая в соевую пасту. Он брал их в рот и с почти ничего не выражающим лицом глотал, сделав несколько жевательных движений.

– Ну как? Вкусно? – спросил я.

– Вкусно, – сказал он.

– Это хорошо, что вам вкусно. Это доказывает, что вы живы.

В итоге он съел весь огурец. Съев огурец, он захотел пить, и я снова напоил его. Попив воды, он немного спустя захотел по‑маленькому, и я достал из‑под кровати бутылку и приложил к ее горлышку его член.

Я пошел в туалет, вылил мочу и вымыл бутылку водой. Потом вернулся в палату и допил свой чай.

– Как чувствуете себя? – спросил я.

– Чуть‑чуть, – сказал он. – Голова.

– Голова чуть‑чуть болит?

Он утвердительно слегка наморщил лицо.

– После операции так и должно быть, наверное. Мне операций не делали никогда, я не знаю.

– Билет, – сказал он.

– Билет? Какой билет?

– Мидори. Билет.

Я молчал, не в силах понять, что он имел в виду. Он тоже какое‑то время ничего не говорил. Потом сказал: "Пожалуйста". Мне послышалось, что это было слово "пожалуйста". Он смотрел на меня, раскрыв глаза. Похоже было, что он что‑то хочет мне сообщить, о что именно, я никак не мог сообразить.

– Уэно. Мидори, – сказал он.

– Станция Уэно?

Он чуть заметно кивнул.

"Билет – Мидори – пожалуйста – станция Уэно", суммировал я. Но смысл все равно понять не мог. Казалось, что он говорит это, будучи не в себе, но глаза его, напротив, казались более осмысленными, чем незадолго до этого.

Он поднял руку, в которой не было иглы с раствором Рингера, и протянул ее ко мне. Его рука дрожала в воздухе, точно на это уходили все его силы. Я встал и взял его за эту морщинистую руку. Бессильно сжимая мою руку, он повторил: "Пожалуйста".

– И о билете позабочусь, и о Мидори, вы не беспокойтесь, – сказал я, и он уронил руку и изможденно закрыл глаза.

Затем он уснул. Я убедился, что он не умер, вышел из палаты, вскипятил воду и выпил еще чаю. Я осознал, что испытываю симпатию к этому мелкого телосложения мужчине, стоявшему одной ногой в могиле.

Вскоре вернулась жена соседа.

– Все в порядке было? – спросила она у меня.

– Да, ничего не случилось, – ответил я.

Ее муж мирно посапывал во сне.

Мидори вернулась в четвертом часу.

– На скамейке в парке сидела, – сказала она. – Сидела одна и ни с кем не разговаривала, чтобы в голове свободней стало, как ты велел.

– Ну и как?

– Спасибо тебе. Кажется, полегчало немного. Осталась еще какая‑то усталость, но по сравнению с тем, как до этого, тело будто легче стало. Я, наверное, гораздо сильнее вымоталась, чем сама думала.

Отец Мидори спал, делать особо было нечего, так что мы пошли к торговому автомату, купили кофе, потом пошли в комнату отдыха и стали пить его там.

Я рассказал Мидори обо всем, что случилось, пока ее не было. Что ее отец, выспавшись, съел половину обеда, потом, глядя, как я ем огурец, тоже захотел и съел один, потом сходил по‑маленькому и опять заснул.

– Ну ты даешь! – восхищенно сказала Мидори. – Все с ног сбились оттого, что он не ест ничего, а ты его даже огурец съесть заставил, прямо не верится, честное слово.

– Ну не знаю, это, наверное, потому что я ел очень аппетитно, – довольно сказал я.

– А может потому, что у тебя способность делать так, что людям на душе легче становится.

– Вряд ли, – сказал я со смехом. – Гораздо больше людей наоборот считает.

– Как тебе мой папа?

– Мне нравится. Ни о чем таком поговорить, правда, не получилось, но почему‑то кажется, что человек хороший.

– Не буянил?

– Да нет, совсем нет.

– А неделю назад вообще кошмар был, – сказал Мидори, слегка мотая головой. – В голове у него что‑то переклинило, и он буйствовал сильно. Стаканом в меня кидает и орет: "Идиотка, чтоб ты сдохла!" С такой болезнью так бывает время от времени. Непонятно, отчего, но порой человек без причины беситься начинает. С мамой тоже так было. Знаешь, что она мне говорила? Ты не моя дочь, говорила, видеть тебя не желаю. У меня аж в глазах в тот момент потемнело. Такая у этой болезни особенность. Мозг подавляется, человек становится раздражительным и начинает нести, чего было и чего не было. Я об этом хоть и знаю, но все равно обидно становится, когда это слышишь. Расстраиваюсь, думаю, я за ними так ухаживаю, стараюсь, почему я такое должна слушать?

– Понимаю, – сказал я. Затем рассказал ей о словах ее отца, смысл которых был мне непонятен.

– Билет? Уэно? – сказала Мидори. – О чем это он? Ничего не понимаю.

– А потом сказал "пожалуйста", "Мидори".

– Для меня о чем‑то просил, что ли?

– Или, может, просил съездить на станцию Уэно и купить билет на метро? – сказал я. – Короче, сказал он эти четыре слова в каком‑то сумбурном порядке, и я ничего не понял. Тебе станция Уэно ни о чем не напоминает?

– Станция Уэно... – задумалась Мидори. – Станция Уэно мне напоминает, как я два раза из дома сбегала. В третьем и пятом классах начальной школы. Оба раза садилась на метро на Уэно и ехала до Фукусима. Деньги воровала из кассы и сбегала. Злилась тогда из‑за чего‑то на родителей. В Фукусима моя тетя жила по отцовской линии, и она мне сравнительно нравилась, вот я и ехала к ней. Папа тогда приезжал и увозил меня домой. В Фукусима за мной ездил. Мы с папой садились на метро, покупали в дорогу расфасованные комплексные завтраки и ехали до Уэно. Папа тогда мне так много всего рассказывал, хоть и запинался все время. Про землетрясение в Канто, про то, что во время войны было, про то, как я родилась, в общем, про всякое такое, о чем обычно не говорил. Сейчас вспоминаю, и кажется, что больше мы с ним, кроме как тогда, наедине вдвоем никогда и не говорили. Ты можешь в такое поверить? Мой папа говорил, что во время землетрясения в Канто он находился в самом центре Токио, но так и не понял совершенно, что землетрясение было.

– Ну да? – поразился я.

– Честно, он тогда на велосипеде с прицепом ехал в районе Коисикава и ничего, говорит, не почувствовал. Домой вернулся, а там со всех сторон черепица попадала, а родственники все за балки держатся и трясутся. Папа понять ничего не мог и спрашивал: "А что это вы делаете‑то?" На этом папины воспоминания о землетрясении в Канто заканчиваются, – сказала Мидори и засмеялась. – Все папины рассказы о прошлом такие были. Ничего драматического. Одни несуразицы какие‑то. Послушать его истории, такое чувство становится, будто за последие пятьдесят или шестьдесят лет в Японии ничего, кроме сплошных недоразумений, не происходило. Что 26‑е февраля (бунт курсантов пехотного училища, 26.02.1936; были захвачены резиденция премьер‑министра и полицейский департамент и убиты министр внутренних дел и министр финансов; 29‑го февраля бунт был подавлен), что война на Тихом океане, все типа того, что надо же, и такое тоже было! Смешно, да? Так мы и ехали из Фукусима до Уэно. Рассказывал он мне это, запинаясь без конца, а в конце всегда говорил так: "Куда ты, Мидори, ни поедешь, везде одно и то же". Я, маленькая еще совсем, слушала это и думала, а может и правда оно так?

– И на этом твои воспоминания о станции Уэно заканчиваются?

– Ага, – сказала Мидори. – А ты из дома сбегал когда‑нибудь?

– Нет.

– А почему?

– Да в голову как‑то не приходило. Побеги всякие.

– Странный ты все‑таки, – она удивленно покачала головой.

– Да ну? – сказал я.

– Короче, мне кажется, что папа тебя хотел попросить обо мне заботиться.

– Что, честно?

– Еще бы. Мне ли не знать, я же чувствую. А ты ему что ответил?

– Ну я ничего не понял и сказал, чтобы он не волновался, что все будет нормально, я и о билете, и тебе позабочусь, чтобы он не переживал.

– Так ты, значит, моему папе так пообещал? Что обо мне заботиться будешь?

Говоря это, Мидори искренне смотрела мне прямо в глаза.

– Да нет, – растерянно оправдывался я, – я же не понял, что к чему...

– Да не волнуйся ты, это же шутка. Просто пошутила с тобой, – сказала Мидори и засмеялась. – Ты в такие моменты такой милый!

Допив кофе, мы с Мидори вернулись в палату. Отец Мидори все еще спокойно спал. Я наклонился к нему и услышал тихий звук его дыхания.

Вслед за тем, как солнце клонилось после обеда к закату, лучи солнца за окном окрашивались по‑осеннему нежными и спокойными тонами. Птицы собирались в стайки и то прилетали и садились на провода, то куда‑то улетали. Мы сидели рядышком в углу палаты и тихонько болтали о том, о сем.

Она посмотрела на мою ладонь и предсказала дожить до ста пяти лет, трижды жениться и погибнуть в автокатастрофе. Я сказал, что жизнь в таком случае мне предстоит весьма неплохая.

В пятом часу отец проснулся, и Мидори села у его изголовья, вытерла пот, дала попить воды и спросила о головной боли. Потом пришла медсестра, измерила температуру, осведомилась о том, как часто он мочится и проверила раствор Рингера. Я посидел в комнате отдыха на диване и посмотрел прямую трансляцию футбола по телевизору.

– Пора идти потихоньку, – сказал я, когда настало пять часов. Затем сказал отцу Мидори:

– Мне сейчас на работу надо идти. Я с шести до пол‑одиннадцатого в магазине на Синдзюку пластинки продаю.

Он перевел взгляд в мою сторону и чуть заметно кивнул.

– Я такие вещи показывать не умею, но я тебе честно так благодарна сегодня за все, – сказала мне Мидори в лобби у входа.

– Да не за что, – сказал я. – Но если это как‑то поможет, я на следующей неделе опять приду. Тем более с отцом твоим еще разок встретиться хочу.

– Честно?

– В общаге сиди, не сиди, все равно там делать нечего, а тут хоть огурцов поесть можно.

Сложив руки на груди, Мидори пинала каблуком линолеум на полу.

– Хочу с тобой еще разок напиться... – сказала она, слегка опустив голову.

– А порнуха?

– Посмотрим порнуху и напьемся, – сказала Мидори. – И как всегда про неприличные вещи всякие болтать будем.

– Когда я про них болтал? Это ты про них болтала! – возразил я.

– Да какая разница, кто? Будем про неприличные вещи болтать, напьемся до беспамятства и заснем друг у друга в объятиях.

– Что дальше, могу представить, – сказал я со вздохом. – Когда я начну к тебе приставать, ты, типа, будешь отказываться?

– Угу‑у, – улыбнулась она.

– В следующее воскресенье тогда приезжай за мной в общагу, как сегодня. Вместе сюда поедем.

– Юбку подлиннее надеть?

– Ну, – сказал я.

Но итоге в следующее воскресенье я в больницу не поехал. Отец Мидори скончался в пятницу утром.

Утром того дня Мидори позвонила мне в пол‑седьмого утра.

Загудел зуммер, оповещающий о том, что мне кто‑то звонит, и я в пижаме спустился в лобби и поднял трубку.

– Папа только что умер, – сказала Мидори тихим спокойным голосом. Я спросил, могу ли чем‑то помочь.




Не нашли, что искали? Воспользуйтесь поиском:

vikidalka.ru - 2015-2018 год. Все права принадлежат их авторам! Нарушение авторских прав | Нарушение персональных данных