Главная | Случайная
Обратная связь

ТОР 5 статей:

Методические подходы к анализу финансового состояния предприятия

Проблема периодизации русской литературы ХХ века. Краткая характеристика второй половины ХХ века

Ценовые и неценовые факторы

Характеристика шлифовальных кругов и ее маркировка

Служебные части речи. Предлог. Союз. Частицы

КАТЕГОРИИ:






Глава 11. Сирены, Сцилла и Харибда




 

Когда идешь на юг по пути, которым должен был следовать Улисс после Эи и Ахерона, на горизонте вскоре возникает высокий северный берег Лефкаса. Кажется, прямо из моря вздымаются вверх крутые скалы. Но когда до острова остается около одной мили, мореплаватель видит, что ошибался. Скалы отступают, отделенные от воды смутно различимой, чуть выступающей над уровнем моря береговой полосой. Ошибка неопасная, потому что глубина уменьшается постепенно, времени, чтобы изменять курс, предостаточно, а мелко сидящая галера и вовсе может спокойно проходить довольно близко от диковатого, пустынного берега с низкими дюнами и редкими кучками истерзанных ветром деревьев. За узкой полосой дюн словно бы продолжается мутно-серая морская гладь – там находится зажатая между дюнами и собственно островом мелкая лагуна. Торчащие из воды шесты обозначают местоположение рыболовных снастей; порой можно видеть, как рыбак в похожей на стручок плоскодонке пересекает лагуну, собирая улов. Кажется, перед вами не мелководный залив, а болото, и во время утреннего штиля в лагуне бродят птицы, квакают лягушки, пугают внезапным всплеском выпрыгивающие из загустевшей воды рыбы. Но во второй половине дня летом с запада, со стороны Ионического моря налетает свежий ветер. Он заставляет синюю морскую гладь курчавиться белыми барашками, гонит волны на низкий песчаный мыс и разрисовывает поверхность лагуны причудливыми узорами, заставляя утлые рыбацкие челны спешить в укрытие. Ветер этот отличается такой регулярностью и силой, что единственные постройки на мысу – ветряные мельницы, все еще противостоящие напору бриза, хотя крылья их давно сломаны и механизм заржавел. Картина, усугубляющая чувство запустения.

Виндмилл-Рок – так гидрографы прошлого века назвали единственное незначительное препятствие для судоходства, отмель в десяти метрах перед мысом. Сам же мыс на карте поименован греческим словом Ирапетра; в переводе – «Поворотная скала». Вероятно, гидрографы услышали это название от местных жителей, чьи современные потомки объясняют, что люди, идущие с Лефкаса на материк, круто поворачивали перед мысом. Однако, чтобы попасть на материк, вовсе не требовалось выбирать такой окольный путь; даже во времена турецкого владычества пролив можно было пересечь напрямик по гати. Так что, скорее всего, название «Поворотная скала» – древнего происхождения, и дали его мысу моряки. В этом месте мореплаватель, следующий вдоль побережья, должен был решать – огибать ли Лефкас по морю с запада, или входить в разделяющий остров и материк узкий пролив. В обоих случаях надлежало изменить курс, так что мыс оправдывал свое имя. В описании Цирцеи луг сирен помещался недалеко от того места, где Улиссу надо было выбирать один из двух путей; исходя из этого, я заключил, что на роль обители сладкоголосых чародеек лучше всего подходит низкий песчаный берег Ирапетры.

Цирцея научила Улисса, как насладиться чарующими голосами и в то же время избежать смертельной опасности. Чтобы «свой слух без вреда удовольствовать», ему следовало залепить воском уши товарищей, велев прочно привязать его самого к мачте. Тогда гребцы спокойно проведут корабль мимо опасного места, и сколько бы Улисс ни жаждал присоединиться к сиренам, узы его не пустят, так что он и его люди не окончат свою жизнь на берегу, где «человечьих белеет много костей, и разбросаны тлеющих кож… лохмотья».

На карте адмиралтейства у крайней оконечности мыса Ирапетра обозначены «Три кургана». Три древних могильных холма! Нужно ли что-нибудь еще, чтобы опознать луг, где «человечьих белеет много костей»? Существует ли более подходящее место для привязки мифа о сиренах? И все же я боялся поверить, что загадка решена.

Причины для сомнения не заставили себя ждать. Медленно огибая мыс Ирапетра (глубина в этом месте не превышала полутора метров), я тщетно высматривал на причудливых извивах берега древние могильные холмы. Уничтожены эрозией? Занесены песком? Или они вообще были плодом воображения гидрографов? Последнее маловероятно, ведь речь шла о людях, служивших под началом капитана Спрэта. Высадившись на берег, я все-таки нашел если не курганы, то нечто похожее на их остатки. В том самом месте, которое указано на карте, моим глазам предстали два достаточно приметных, невысоких песчаных бугра шириной около восьми метров, со сглаженной кем-то макушкой. То ли здесь потрудились археологи, то ли кто-то запасался песком. Третий холмик пострадал еще больше, и очертания его напоминали скорее прямоугольник, чем круг. Это меня озадачило. Действительно ли передо мной «могильные холмы», как утверждала карта прошлого века, или же гидрографы посчитали курганами фундаменты разрушенных ветряных мельниц? Но от мельниц должны были остаться какие-то следы, к тому же расстояние между двумя холмиками было слишком мало, учитывая размах мельничных крыльев. Как бы то ни было, изучая впоследствии данные об археологических раскопках на Лефкасе, я не нашел упоминаний о трех «могильных холмах». Да и местные жители упорно твердили, что им ничего не известно о каких-либо древних захоронениях в этом месте. Дескать, единственный памятник прошлого на мысу – бывшая артиллерийская позиция. Однако этот вариант отпадал сразу. Гидрографы британских ВМС в прошлом веке умели отличать артиллерийскую позицию от кургана.

Сравнительно малые размеры «могильных холмов» меня не смущали. На нашу мерку, в чем мы неоднократно убеждались, масштабы объектов микенского мира были очень скромными, а оконечность мыса Ирапетра – как раз такое место, где древние стали бы хоронить своих покойников. Младший член команды Улисса, Ельпенор, был погребен «на самом возвышенном месте берега» Эи; Менелаева кормчего Фронтиса похоронили на мысу Сунион. В том и другом случаях речь идет о выступах суши на древнем морском маршруте. Низкий мыс Ирапетра вполне укладывался в эту схему. Быть может, когда-нибудь профессиональные археологи выберут время для раскопок, чтобы проверить обозначение на старой карте.

Есть и другие основания помещать сирен в эту часть Греции. Согласно мифу, они были дочерьми древнего бога рек Ахелоя, изображаемого с человеческим торсом и огромным змеиным хвостом, с большими рогами. По одной версии, сирены явились на свет от союза Ахелоя с нимфой, подругой – от музы, по третьей, они выросли из капель крови, пролившейся, когда Геракл, схватившись с Ахелоем, сломал ему один рог. Обитель Ахелоя находилась на северо-западе Греции; названная по его имени река Ахелоос впадает в море в 40 милях от Лефкаса, как раз напротив Итаки. Таким образом, родословная сирен дает повод искать их на Ионических островах. Один миф говорит, что им был дан птичий облик, чтобы они успешнее искал похищенную Аидом владычицу преисподней Персефону. И ведь мы уже видели, что обитель Аида и Персефоны тоже помещалась на северо-западе, у реки Ахерон, недалеко от Лефкаса.

Наконец, в эпизоде с гибелью самих сирен тоже можно усмотреть некую связь с Лефкасом. По одной версии они бросились в море, раздосадованные тем, что музы превзошли их в искусстве пения; нам же интереснее другая версия, по которой сирены обратились в скалы после того, как пропустили невредимым Улисса (или Ясона). Вспомним, что и «бродящие утесы» навсегда застыли на месте, когда между ними впервые сумел пройти корабль.

Сирены бросились в море с высокой белой скалы. Эту скалу исследователи помещали на одном из островов возле Крита, однако куда более похож на приведенное описание высокий белый утес буревого мыса Дукато на юго-западе Лефкаса. Согласно преданию, здесь поэтесса Сапфо покончила жизнь самоубийством, бросившись в море с обрыва, по сей день носящего название «Прыжок Сапфо». Перед нами очевидная параллель между самоубийством поэтессы и мифической гибелью сладкоголосых сирен.

В «Одиссее» Улисса и его людей подстерегают только две сирены. Позднейшие авторы увеличивают их число до трех и изображают как прекрасных дев с птичьими ногами. Все источники сходятся в том, что их волшебное пение, иногда сопровождаемое сладостными звуками лиры и флейты, заставляло людей забывать родной дом, жен и детей, и мореплаватели до самой смерти оставались пленниками чаровниц. Хитроумная уловка, придуманная Цирцеей, защитила Улисса. Провожая его в путь с Эи на Итаку, Цирцея даровала ему попутный ветер, но тот внезапно стих, когда вдали показался остров сирен. Моряки убрали парус, Улисс залепил им уши воском, и они привязали его к мачте, затем взялись за весла. Когда же корабль приблизился к острову на «расстояние, в каком призывающий голос бывает внятен», сирены увидели его и пустили в ход свои чары. Заслышав волшебное пение, рассказывает Улисс:

 

 

…Влекомый

Сердцем их слушать, товарищам подал я знак, чтоб немедля

Узы мои разрешили; они же удвоенной силой

Начали гресть; а, ко мне подошед, Перимед с Еврилохом

Узами новыми крепче мне руки и ноги стянули,

Но когда удалился корабль наш и более слышать

Мы не могли ни гласа, ни пенья сирен бедоносных,

Верные спутники вынули воск размягченный, которым

Уши я им заклеил, и меня отвязали от мачты.

 

 

Итак, Улисс и его товарищи повернули налево, остановив свой выбор на втором из двух предложенных Цирцеей путей: извилистом узком проливе, отделявшем Лефкас от области Аркания на материке. Тем самым они избежали опасностей плавания в открытом море у «бродящих утесов» Сесолы и буревого мыса Дукато. Теперь последуем в воображении за Улиссом вдоль берега к востоку от мыса Ирапетра, где в наши дни любители виндсерфинга носятся по волнам, пользуясь тем же свежим ветром, который некогда вращал мельничные крылья. Всего через каких-нибудь две мили с четвертью нас подстерегает впечатляющее препятствие:

 

 

Остров сирен потеряли мы из виду. Вдруг я увидел

Дым и волненья великого шум повсеместный услышал.

Выпали весла из рук гребцов устрашенных; повиснув

Праздно, они по волнам, колыхавшим их, бились; а судно

Стало, понеже не двигались весла, его принуждавшие к бегу.

Я же его обежал, чтоб людей ободрить оробелых;

Каждому сделав приветствие, ласково всем им сказал я:

«Спутники в бедствиях, мы не безопытны; всё мы сносили

Твердо; теперь же беда предстоит не страшнее постигшей

Нас, заключенных в пещере свирепою силой циклопа.

Мужеством, хитрым умом и советом разумным тогда я

Всех вас избавил; о том не забыли вы, думаю; будьте ж

Смелы и ныне, исполнив покорно все то, что велю вам.

Силы удвойте, гребцы, и дружнее по влаге зыбучей

Острыми веслами бейте; быть может, Зевес-покровитель

Нам от погибели близкой уйти невредимо поможет.

Ты же внимание, кормщик, удвой; на тебя попеченье

Главное я возлагаю – ты правишь кормой корабельной:

В сторону должен ты судно отвесть от волненья и дыма,

Видимых близко, держися на этот утес, чтоб не сбиться

Вбок по стремленью – иначе корабль несомненно погибнет».

 

 

Волненье и дым, так испугавшие людей Улисса, можно наблюдать и сегодня. Речь идет о бушующей полосе прибоя на рифе Плака-Спит. Все тот же ветер, друг виндсерферов и ветряных мельниц, гонит с запада накат, который разбивается о двухмильную преграду рифа, протянувшегося от берега как раз на его пути. Совершенно прямой, так что его можно принять за искусственное сооружение вроде пирса, риф выступает всего сантиметров на тридцать над поверхностью моря. Когда ветер стихает, накат все равно продолжается, и в полный штиль особенно странно видеть бурлящий барьер Плака-Спит. За этим препятствием находится искомый Улиссом вход в древний пролив.

Тремя месяцами раньше, у Трои, я обещал Кевину, что ему представится случай сфотографировать, как «Арго» обходит рифы, и вот час настал. В «Одиссее» Улисс, именно стремясь избежать столкновения с рифом, велел своим людям «судно отвесть от волненья и дыма». Мы притормозили на безопасном расстоянии, а Кевин подошел к рифу на шлюпке, вылез и встал по пояс в беспокойной воде. Приготовив камеру, он помахал нам рукой, и я отдал команду ставить парус. С запада дул ровный предвечерний бриз, и портрет молодого царевича Пилоса развернулся во всей своей красе. «Арго» развил скорость курсом на самый конец каменного бара. Я задумал пройти возможно ближе к рифу, но так, чтобы миновать буруны и, обогнув препятствие, выйти на тихую воду за ним. Дух захватывало от скорости, с какой скользил по волнам тонкий корпус галеры. Впереди, недалеко от Кевина, рыбацкий челн то взмывал на гребень, то исчезал в ложбине между волнами. Стоя в челне, два рыбака, заслонив ладонью глаза от солнца, с удивлением смотрели на вынырнувшую с запада галеру бронзового века. Просвет между ними и рифом быстро сокращался. Кевин наклонился над видоискателем. Питер Уилер стоял на носу «Арго» высматривая подводные камни; Джонатан и Дерри приготовились маневрировать шкотами. В ту самую минуту, когда галера развила предельный ход, я прямо по курсу увидел на воде поплавки поставленной рыбаками сети. Она преграждала нам путь, дотягиваясь почти до самого рифа. Наскочи мы на сеть при такой скорости, торчащий ниже корпуса двойной руль запутается, как в ловушке, галеру дернет в сторону и бросит на риф. Прервать стремительный бег галеры не было никакой возможности, оставалось лишь молить бога, чтобы между сетью и баром оказался спасительный промежуток, – если «Арго» вообще достаточно быстро изменит курс. Я до предела переложил рули, и галера сильно рыскнула. Обмирая от страха, навалился всем телом на румпель. Мои товарищи замерли в ожидании сокрушительного удара. Покатая волна подняла «Арго» на своем гребне, и галера пронеслась мимо стоящего в бурунах на рифе Кевина, который был настолько поражен увиденным, что даже не успел щелкнуть заключительный кадр. Тень «Арго» скользнула по темному фону баров, и мы очутились в тылу Плака-Спит.

– Трави шкоты!!

Никогда еще моя команда не выполнялась так быстро. Парус заполоскался, обезветривая.

– Бери на гитовы!

Сильные руки выбрали бык-гордени, подтягивая парус. Питер покинул пост впередсмотрящего на носу.

– Насколько я могу судить, концы рулей прошли в пятнадцати сантиметрах над камнями, – спокойно доложил он.

Кевин вернулся на борт со своими камерами. Он был потрясен.

– Господи, вот уж не думал, что вы пойдете так близко. Сколько занимаюсь фотографией, впервые язык не повернулся бы сказать: «Давайте еще раз!»

За Плака-Спит мореплавателю следовало повернуть направо, чтобы войти в древний пролив, названный венецианцами Канали-Стретти. В наши дни его перерезает дамба, по которой проходит шоссе, соединяющее Арканию с Лефкасом. Однако направление пролива, хоть глубина его местами не превышает трех десятков сантиметров, четко прослеживается и по карте, и на местности. Извиваясь и петляя, Канали-Стретти наконец совсем выдыхается перед дамбой.

Длина, глубина и переменчивое русло пролива дали повод для получившей широкую известность дискуссии в среде археологов-гомероведов; особенной силы споры достигли в двадцатых годах нашего столетия. Как ни странно, бурная полемика касалась не Сциллы и Харибды, а совсем другого вопроса, связанного с «Одиссеей»: был ли Лефкас во времена Улисса островом или полуостровом. Начало спору положил Вильгельм Дерпфельд. Он приобрел огромный авторитет после того, как возобновил раскопки Трои, применяя научные методы, позволившие исправить ошибки Шлимана, и объявил Трою VI тем городом, в разрушении которого участвовал Улисс. Завершив эти работы, Дерпфельд, как и следовало ожидать от подлинного гомероведа, не мог устоять против соблазна искать другие места, упоминаемые в поэмах. Подобно Блегену и Шлиману, он пытался определить местоположение дворца Нестора. Не преуспев в этом деле, занялся поиском родины самого Улисса. Отправившись на Итаку (куда вскоре последуем и мы), он организовал раскопки в северной части острова, но и здесь не смог собрать убедительных свидетельств, после чего выдвинул гипотезу, ошеломившую его современников. Дескать, нынешняя Итака – не та, о которой пишет Гомер; на самом деле Улисс жил на Лефкасе. Названия двух островов кочевали вместе с их древними обитателями; Гомерова Итака – Лефкас, и он, Дерпфельд, докажет это, найдя на Лефкасе обитель Улисса.

Вызванный столь оригинальной гипотезой спор растянулся на полвека, с градом аргументов и контраргументов; доходило до острых личных конфликтов. Многие восприняли идею Дерпфельда как ересь. Две тысячи лет никто не сомневался, что Итака есть Итака. Однако так просто отмахнуться от Дерпфельда было невозможно. Он занимал ведущее место среди археологов-гомероведов. Ему довелось работать вместе с великим Шлиманом. Его раскопки создали ему безупречную репутацию, он располагал квалифицированными помощниками и достаточными денежными средствами. Сам германский кайзер подарил Дерпфельду разборный дом, и он обосновался на Лефкасе на красивом мысу (напротив островка, ставшего впоследствии собственностью миллионера Онассиса), твердо намеренный доказать свою правоту. Вильгельм Дерпфельд привлек к поискам целую группу специалистов – геологов, геоморфологов, геодезистов, лингвистов, инженеров, экспертов по керамике – и не сдавался до конца своей жизни, даже когда свидетельства начали оборачиваться против него. Странная прихоть человека, прежде склонного к трезвому, рациональному анализу фактов, и она наложила на него печать. Посетив Дерпфельда на Лефкасе в 1905 году, американский консул в Афинах, Ирвинг Манатт, пришел к выводу, что он одержим своей гипотезой. «Родина Улисса находилась здесь, на Лефкасе, и я докажу это», – снова и снова твердил Дерпфельд гостю, который не стал напоминать хозяину, что, посетив пятью годами раньше Ионические острова, встретил его на Итаке, и тогда Дерпфельд был совершенно убежден, что нашел там дом Улисса.

Нашумевший спор гомероведов оказался мне на руку: в поисках ключей к загадкам «Одиссеи» была тщательно изучена топография Лефкаса, причем особенно внимание уделили проливу между островом и материком. Критики Дерпфельда упирали, в частности, на то, что ни в эпоху Гомера, ни во времена Троянской войны никакого пролива не было. Из чего следовало, что Лефкас тогда не был островом, а потому не годится на роль родины Улисса. Эти критики ссылалась на Фукидида, который сообщает, что во время Пелопоннесской войны в V веке до н. э. жители Лефкаса были вынуждены прорыть канал – диориктус – через мешавший их кораблям перешеек. В ответ Дерпфельд поручил своим геологам и гидрографам составить подробную карту перешейка. Выяснилось, что он сложен илом и осадочным материалом и вполне мог образоваться после бронзового века. Во времена Троянской войны, упорно настаивал Дерпфельд, Лефкас был островом.

 

Любопытно, что в пылу всех этих споров никто как будто не задумывался над следующим обстоятельством: если Лефкас был отделен от Аркании узким проливом, возможно, сам этот пролив был достаточно своеобычным, чтобы играть какую-то роль в географии «Одиссеи». Однако ученые мужи были всецело заняты жаркой баталией вокруг Итаки и Лефкаса; к тому же старая версия, помещавшая Сциллу и Харибду в Мессинском проливе, слишком прочно утвердилась, чтобы кто-нибудь стал на нее покушаться. Странно и то, что вообще подвергалось сомнению наличие пролива, годного для плавания во всяком случае мелко сидящих кораблей древности. Беглый осмотр Канали-Стретти сегодня позволяет представить себе древний водный путь. Еще более четко видишь его на картах прошлого века.

Короче, перед нами характерный пример спора между армией кабинетных ученых и теми, кто берет на себя труд ознакомиться с проблемой на месте. Домоседы обращались в библиотеки и повторяли слова Страбона, Плиния и Фукидида о том, что древние греки прорыли искусственный канал. Путешественники отправлялись на Лефкас, самолично знакомились с Канали-Стретти и заявляли, что главное русло пролива узкое и мелкое, но несомненно естественное. Они могли, в свою очередь, сослаться на древнегреческого историка Арриана, у которого написано, что проход по диориктусу осложнялся многочисленными отмелями, обозначенными воткнутыми в дно шестами, и так как постоянно происходило заиливание пролива (это относится и к современному каналу, прорытому в 1902 году), древние углубили его, чтобы не заниматься периодической расчисткой.

Специалист по античной культуре, полковник Уильям Лики, прославившийся «замечательным топографическим чутьем», побывал на Лефкасе в 1809–1810 годах и, опередив Дерпфельда почти на сто лет, так изложил свои наблюдения:

 

 

Я склонен считать… что Лефкас всегда был скорее островом, чем полуостровом, то есть он всегда отделялся от материка переходимым вброд узким коридором, а упоминаемые историками изменения сводятся к естественному заиливанию и искусственной расчистке входа в глубокий пролив.

 

 

Я был настолько уверен, что мы стоим на пороге решения загадки тесного пролива Сциллы и Харибды на пути Улисса, что отправился на берег искать пещеру Сциллы, не сомневаясь в успехе. Сопоставив описание в «Одиссее» с крупномасштабной картой, я точно знал, где начинать поиск. Вспомним слова Цирцеи о скале, на которой жила Сцилла: «до широкого неба острой вершиной восходит… облака окружают темносгущенные ту высоту, никогда не редея. Там никогда не бывает ни летом, ни осенью светел воздух…»

Разумеется, Гомер преувеличивал высоту вечно окутанной облаками скалы, как утрировал он характеристики обители Эола – «медностенной Грамвусы» – и размеры «грозного Илиона». Тем не менее передо мной над бухтой возвышалась гора Ламия, и дующий с моря, обычный для этих мест западный ветер вздымал над ее вершиной орографическое облако, ясно видимое на фоне чистого неба. Где-то на склоне Ламии – горы пожирающего людей длинношеего чудовища – должна была находиться пещера Сциллы. Миф снабдил меня нужными указаниями; оставалось только соотнести поэтические образы с физической реальностью.

Склоны Ламии были достаточно крутыми, но неприступными я бы их не назвал, хоть Гомер и уверяет нас, что «туда не взойдет и оттоль не сойдет ни единый смертный, хотя б с двадцатью был руками и двадцать бы ног имел, – столь ужасно, как будто обтесанный, гладок камень скалы…»

Самый крутой участок помещался над современной дорогой; здесь и впрямь моим глазам предстала многообещающая, почти вертикальная скала. Более отлогую нижнюю часть горы покрывал укоренившийся на осыпи кустарник. Что до скалы, то ее склон смотрел как раз в нужную сторону, на запад, туда, где в тылу у Плака-Спит стоял на якоре «Арго». И ведь Цирцея говорила Улиссу: «…на самой ее середине пещера, темным жерлом обращенная к мраку Эреба на запад; мимо ее ты пройдешь с кораблем, Одиссей многославный…»

Эребом называлась лежащая на западе страна вечного мрака; и пещера Сциллы должна была помещаться достаточно высоко, коль скоро, по словам Цирцеи, «даже и сильный стрелок не достигнет направленной с моря быстролетящей стрелою до входа высокой пещеры».

Идя по дороге между Канали-Стретти и скалой, я приметил внизу челн с двумя рыбаками. Они высматривали угрей на мелководье, держа в руках остроги с длиннейшими рукоятками.

– Пещера! – крикнул я им. – Где пещера?

Рыбаки озадаченно уставились на меня. Наверное, естественнее было спросить: «Есть здесь какая-нибудь пещера?» – но я был слишком уверен в ее существовании.

– Пещера! Где? – повторил я.

Рыбаки отвернулись, явно недовольные тем, что их отвлекают от дела. Я не сдавался, хоть и сознавал изъяны своего греческого произношения.

– Пещера! Пожалуйста, пещера?

Она должна быть где-то здесь… Рыбаки посовещались, один из них раздраженно пожал плечами. Не иначе принял меня за чокнутого туриста. До моего слуха донеслось слово «Антоний». Наконец один рыбак досадливым жестом указал на скалу за моей спиной и снова взялся за острогу. Я повернулся и за ветвями старого оливкового дерева высоко на склоне разглядел угол какого-то балкона с железными перилами. Волнуясь, стремительно зашагал по дороге и обнаружил ведущую наверх извилистую тропу. Судя по обилию паутины между кустами, ею не часто пользовались. Здоровенные пауки напомнили мне притаившуюся в своем логове Сциллу; я знал, что нахожусь на верном пути.

Тропа уперлась в ступеньки, которые привели меня на замеченный снизу бетонный балкон, явно часть какого-то святилища, судя по тому, что часть перил составлял сваренный из двух железных прутьев грубый крест, а в раме из труб висел колокол. Сверху балкон защищала черепичная крыша, а в глубине я увидел два маленьких окошка и коричневую дверь. Приглядевшись, обнаружил, что дверь вставлена в подпирающую скальный выступ каменную кладку. Над дверью висел на гвозде большой железный ключ. Я отпер замок и вошел, чувствуя себя как Алиса, вступающая в Зазеркалье.

Я очутился в пещере. Превращенная в часовню, она тем не менее сохранила свой первоначальный облик. Расписанные копотью от свечей гротескные стены с буфами и бороздами казались вылепленными из воска. Наибольшая высота свода составляла примерно четыре с половиной метра, длина достигала трех с половиной метров, ширина – неполных три метра. Мрачная полость в скале отлично подходила на роль логова Сциллы. То, что теперь она служила часовней, меня ничуть не удивило. Подобно тому как в некимантейоне над древними вратами Аида поместилась церковь Иоанна Предтечи, так и здесь новая религия освоила древнее языческое святилище. Пещера Сциллы стала часовней Святого Антония, и я невольно улыбнулся, заметив маленькую икону с грубым изображением святого Георгия, убивающего дракона. Очень точная метафора, рисующая противоборство двух религий, и некоторые фольклористы усматривают связь битвы святого Георгия с языческим представлением о конном витязе, сражающемся с длинношеим чудовищем Ламией.

Выйдя обратно на балкон, я остановился спиной к пещере. Открывшаяся мне картина точно соответствовала описанию Цирцеи. Внизу к подножью скалы подступала излучина древнего пролива. С высоты я не хуже какого-нибудь пернатого хищника видел, как скользящие по дну мелководного Канали-Стретти угри расписывают желтый ил извилистыми узорами. Прямо передо мной белела линия бурунов на Плака-Спит, хотя с приходом вечера ветер уже прекратился. Вдали за стрелкой просматривалась оконечность мыса Ирапетра с его загадочными курганами и берегом, подходящим на роль луга сладкогласных сирен. Я стоял у входа в пещеру, расположенную, как говорила Цирцея, «на самой середине» скалы над проливом, лицом к западному горизонту. Рыбаки внизу решили, что на сегодня хватит трудиться, и удалялись по древнему водному пути, отталкиваясь шестами. Я нашел искомое.

Но если пещера Сциллы помещается на горе Ламия на арканском берегу, где надлежит искать поглощающий корабли водоворот Харибда? По словам Цирцеи, он находился под скалой, отстоявшей «на выстрел из лука» от обители Сциллы. В наши дни, когда Канали-Стретти перекрыт дамбой и представляет собой тихую заводь, здесь нет ни приливов, ни отливов, вообще никаких течений, способных образовать водоворот. А потому хотя бы для приблизительного ответа необходимо реконструировать конфигурацию пролива и схему приливно-отливных течений времен Троянской войны. При этом во многом приходится руководиться догадками, так как заиливание лагун Лефкаса по своим масштабам не уступает сходному процессу в заливе перед Троей.

И все же кое-какими ключами мы располагаем. В современном судоходном канале, пересекающем основание Плака-Спит, наблюдается идущее с юга на север приливно-отливное течение. Скорость его невелика, всего полтора узла, но оно показывает, что течение такого рода могло быть частью механизма, образующего могучий водоворот. Однако еще важнее расположенные примерно в миле к северу от пещеры Сциллы два залива – Святого Николая и Хелодиваро, играющие роль водосборников. Во второй половине дня ветер нагоняет в них воду, которая сбрасывается через бары и отмели «Порта Святого Николая». В «Лоции адмиралтейства» говорится: «Морской бриз гонит в Ормос Айю Николау (залив Святого Николая) значительное количество воды, с силой вытекающей обратно на закате, когда стихает ветер». Ветровое течение – вот специфическое явление, могущее объяснить странные особенности Харибды, озадачивавшие комментаторов. В «Одиссее» читаем: «Страшно все море под тою скалою тревожит Харибда, три раза в день поглощая и три раза в день извергая черную влагу».

Троекратный водоворот представлялся всем невозможным. Такие комментаторы, как Страбон, относили его к разряду преувеличенных вымыслов, потому что обычно приливы чередуются с отливами только два раза в сутки. Однако здесь, к югу от мыса Сциллы, у входа в узкий проток между Лефкасом и материком не исключена возможность третьего прилива. В конце бронзового века, до того как залив Хелодиваро был заилен, он мог накапливать гораздо больше воды, да еще сюда можно добавить воду из лагуны Вулкария, по-прежнему соединенной с Хелодиваро узким проходом на месте древнего канала. Внезапный поток воды из этого резервуара следом за обычным приливно-отливным течением вполне мог дать водителям малых судов бронзового века пищу для легенд.

Так где же именно были условия для образования троекратного водоворота? Предлагаемый мной вариант – не больше чем логичное предположение, основанное на сравнении с примерно такой же обстановкой в шести милях севернее, где воды залива Амвракикос сбрасываются через узкий пролив у Превезы. Здесь во время сизигийных приливов сброс вызывает мощную циркуляцию воды у мыса Акшен. По словам рыбаков, течение порой достигает такой силы, что не дает выбирать сети. В Канали-Стретти, между Лефкасом и материком, наиболее вероятное место для возникновения такого водоворота следует искать в узкостях, где происходит ускорение и отражение водного потока, то есть либо у маленького островка посреди пролива, либо у одного из просветов между каменными глыбами рифа Плана, на выходе из которых возникало завихрение приливно-отливного потока. Пробирающейся через тесный пролив галере это явление сулило большие неприятности. Конечно, не такие, как в «Одиссее», где водоворот поглощает корабли, недостаточные, чтобы мог родиться миф о Харибде.

Потрясенный зрелищем бушующих вод, Улисс не уследил за Сциллой, когда галера проходила мимо крутого подножия горы Ламия, и длинношеее чудовище не преминуло воспользоваться этим.

 

 

Тою порой с корабля шестерых, отличавшихся бодрой

Силой товарищей, разом схватив их, похитила Сцилла;

Взор на корабль и на схваченных вдруг обративши, успел я

Только их руки и ноги вверху над своей головою

Мельком приметить: они в высоте призывающим гласом

Имя мое прокричали с последнею скорбию сердца.

Так рыболов, с каменистого берега длинносогбенной

Удой кидающий в воду коварную рыбам приманку,

Рогом быка лугового их ловит, потом из воды их

Выхватив, на берег жалко трепещущих быстро бросает:

Так трепетали они в высоте, унесенные жадною Сциллой.

Там перед входом пещеры она сожрала их, кричащих

Громко и руки ко мне простирающих в лютом терзанье.

Страшное тут я узрел, и страшней ничего мне

Зреть в продолжение странствий моих не случалось.

 

 

Итак, еще шесть моряков погибли. Но худшее было впереди. Дальше Улисса ожидала гибель последнего корабля его флотилии и всех оставшихся сопутников.

 







Не нашли, что искали? Воспользуйтесь поиском:

vikidalka.ru - 2015-2021 год. Все права принадлежат их авторам! Нарушение авторских прав | Нарушение персональных данных