Главная | Случайная
Обратная связь

ТОР 5 статей:

Методические подходы к анализу финансового состояния предприятия

Проблема периодизации русской литературы ХХ века. Краткая характеристика второй половины ХХ века

Ценовые и неценовые факторы

Характеристика шлифовальных кругов и ее маркировка

Служебные части речи. Предлог. Союз. Частицы

КАТЕГОРИИ:






Рецепты из немецкой пекарни элси шмидт радмори 6 страница




Он взял губку.

– Это наивно, если не сказать бездушно, а?

Она развела руками айсберги пузырей.

– Но это правда.

– Да ну? – Он кругами потер ей плечи. – А мне кажется, это страх. Когда отгораживаешься от людей заборами, выходит больше вреда, чем пользы. Каждому из нас кто‑то нужен, Реба.

– Строишь благородного ковбоя. – Она повернулась, чтоб ему было удобнее тереть. – Конечно, каждому кто‑то нужен, но это не значит, что их героем должен быть ты . – Она сглотнула комок в горле.

В глубине души она хотела, чтобы все было просто, как в финале вестерна: верхом, навстречу закату, без страха и разочарования, – но она давным‑давно выучила, что доверие штука хрупкая. На фоне заката – герой. А при свете лампы в гостиной все тускнеет.

– Я бы, может, и хотел. – Рики обмакнул мочалку в воду и выжал Ребе на спину.

– Тогда ты выбрал не ту профессию. – Реба сделала глубокий выдох и забрала губку. Ей не хотелось разжевывать. Не было сил. Сменим тему. – Сегодня брала интервью у той немецкой дамы в пекарне. – Реба потерла лодыжки. – Она мне рассказала, что во время войны гуляла с нацистом.

Рики подался назад:

– Она нацистка?

– Сейчас точно нет. Насчет тогда – не уверена. – Ты или расист или не расист, середины тут нет. Вот таким она его знала.

– Середины нет, – повторила она, но прозвучало как вопрос.

Рики повернул ее лицом к себе и твердо сказал:

– Нет.

– Ну да, согласна, – кивнула она. В голове клубилось тепло. – Но своих ведь всегда ценишь выше чужих?

– Но мы все – люди.

– Люди предают друг друга.

Кольцо с бриллиантом сверкнуло в воде. Рики продел палец сквозь цепочку.

– На пальце оно бы смотрелось лучше.

Реба отпрянула, и кольцо упало в мыльную пену.

– Ты опять начинаешь?

– Да я только хотел сказать…

– Я знаю , что ты хотел сказать. – Она поскребла мочалкой небритые ноги.

– Реба, я очень терпеливый. – Он встал. – Но приходит время, как ты говоришь, сделать выбор. Реба плюхнула ногой по воде.

– Я и сделала. Вот! Я здесь. Зачем ты на меня давишь?

Она терла колени, пока они не покраснели. Дыхание участилось.

– Мы четыре месяца не можем назначить дату свадьбы, мы об этом вообще не говорили. Елки‑палки, ты небось даже семье ничего не сказала.

Она все терла, не глядя на него. Вода выплескивалась на пол.

– Реба, поговори со мной.

Она перестала тереть. А что она может сказать? Она любит его, но что за жизнь их ждет? Он предлагает не городить заборов, а сам именно что городит. Привязал ее к этому пограничному городку, держит в своем загончике с колючей проволокой. С той минуты, как она приняла его предложение, ей хочется сбежать, причем как можно быстрее. Та прежняя Реба из Вирджинии куда‑то делась, но и новая тоже какая‑то не такая. Джейн удачно выразилась: зависла между тем и этим, между Западом и Востоком, между той Ребой, которая была, и той, которой хочет стать. И на границе ее удерживают только Рики и кольцо на шее.

– Надо таблетку выпить от головы, – сказала она и потерла виски.

Рики вздохнул:

– Реши уже что‑нибудь. Хватит тянуть резину.

Реба, тяжелая, как камень, считала пузырьки на воде.

 

Четырнадцать

 

Программа Лебенсборн

Штайнхеринг, Германия

1 января 1945 года

Милая Элси,

Предложение от офицера! Конечно, соглашайся. Элси, я так рада за тебя. И, честно говоря, завидую. Знаю, что все для блага нации, но это же не предательство – хотеть встретить мужчину (любого возраста!), который готов жениться. Мне твердят, что мы занимаемся воспроизводством немцев, а не любовью. Но по любви я скучаю, и если бы Петер был жив, то все сложилось бы иначе. Я часто об этом думаю. Я была бы как ты – невеста эсэсовца. Конечно, если б я знала, что беременна Юлиусом, я настояла бы на свадьбе перед его отъездом в Мюнхен. Но что проку в этих размышлениях. Петера нет. От судьбы не уйдешь. Все, что ни делается, – к лучшему. Священник всегда так говорил, верно?

Я давно не была в церкви. Программа не поощряет религиозность, но я все‑таки ношу свой оловянный крестик. Помнишь, папа подарил нам их на ту Пасху, когда герр Вайс случайно опрокинул тещин стол в пасхальный костер. Хотя мы знали, что он это сделал нарочно, за то, что она не разрешала ему курить трубку в доме! Мне и сейчас смешно вспоминать ее лицо.

Тогда я и Петера встретила – на весеннем празднике. Он был такой красивый в форме гитлерюгенда и так гордо показывал всем девчонкам медаль лучшего стрелка в классе. Волк в овечьей шкуре! В гимназии он был тихим мальчиком и пах апельсинами, которые мама давала ему на завтрак. А потом гитлерюгенд его так… изменил. Мужчина, завоеватель. Живешь с человеком, живешь… и вдруг его лицо озаряет молния, и видишь то, чего раньше не замечала, и, как ни старайся, уже невозможно перестать видеть. Ну это я просто болтаю… Да, я любила Петера, но одной любви недостаточно. По моему опыту это так. Здорово, что Йозеф и папа дружат. Мама права. Это хороший жених, Элси.

Сегодня купила красивую ткань для нового платья. Моя подруга Овидия работает в магазине тканей – говорит, это ручное тканье из шерсти итальянского барашка. Я послала отрез маме, она сошьет юбку. Она так хорошо вышивает. Я еще не решила, красные маки или белые эдельвейсы. Ты как думаешь? Или пусть выберет мама, но она всегда говорит, что мне идет красный. А я тем временем шью коричневый лиф, он подойдет к любому цвету. Надеюсь, к нашему весеннему приезду я успею. Мама способна сшить платье за неделю, но у меня нет ни ее сноровки, ни твоей сметки. К тому же я еще не похудела после рождения двойняшек, а хочется, чтобы платье сидело как надо. В Программе детей отлучают от груди быстро, так что я должна похудеть.

Девочка замечательная, розовенькая и крепенькая, как херувимчик. А вот мальчик что‑то не выправляется. Он не дотягивает до стандартных размеров, зато очень смирный. Никогда не плачет и не беспокоится, как сестренка. Нянечки говорят, он целыми днями лежит в колыбельке и молчит, иногда они вообще про него забывают. Во время кормлений девочка высасывает все молоко, а мальчик только спит у груди. Они такие разные. Трудно поверить, что жили в одном животе. Доктора о мальчике беспокоятся. Хотя я знаю, что он не мой, а дитя Родины, меня все‑таки тянет защитить его. Когда я держу его, все косточки прощупываются. Я зову его Фридхельм, а когда выправится, ему дадут новое имя.

Как грустно, что еврей испортил вам Рождество. Удивляюсь, зачем его вообще привезли. Почему не взяли немецкого мальчика? У нас многие ребята поют как жаворонки. Наверное, не хотели возить их по стране в такое время.

Из Арденн пишут о новых жертвах среди отцов Лебенсборна. Многие дома в Программе закрыли, а детей перевезли к нам. Теперь я живу в одной комнате с матерью из Люксембурга по имени Ката и еще с одной женщиной из Штутгарта, которую зовут Бригитта. Ката в Программе недавно, а Бригитта – со времени основания.

В прошлом году за свою цветущую плодовитость Бригитта получила Серебряный крест матери, и с ней общаются многие офицеры СС. У нее семь отличных детей, она называет их по номерам – то ли потому, что вспоминать имена слишком больно, то ли ее преданность нации такова, что имена не имеют значения. Раньше она жила одна в самой большой комнате, но теперь там детская для привезенных ребятишек.

Мы не дружим. Отношения у нас натянутые с праздника зимнего солнцестояния, когда майор Гюнтер предпочел ей меня. Раньше он был одним из ее постоянных партнеров. Так что я стараюсь бодриться. Держусь подальше от Бригитты и делаю все, чтобы Кате было полегче первое время. Она легкомысленная девочка, говорит что думает, даже когда не надо. Бригитта говорит, Ката болтает как сорока. Но если Ката – сорока, то Бригитта – настоящая гарпия.

Надеюсь на скорую победу наших воинов, чтобы поскорее начался немецкий Новый Порядок. Тогда, может, я вернусь домой насовсем, выйду за респектабельного офицера и мы будем вместе растить Родине наших детей. Вот о чем я мечтаю, Элси.

Передавай привет маме и папе. Счастья в новом 1945 году.

Хайль Гитлер. Гейзель.

 

P. S. Всю почту в Программе проверяют, наугад выбирают письма и вскрывают, но из твоих ни одно не вскрывали, печати целые. Я посылаю по почте Штайнхёринга или передаю Овидии, чтоб она отослала. Кроме нас, сестренка, это никто не прочтет.

 

Пекарня Шмидта

Гармиш, Германия

Людвигштрассе, 56

2 января 1945 года

Милая Гейзель,

Уже несколько недель от тебя ни словечка. Бои приближаются, и я понимаю, что почта ходит плохо. Стараюсь быть терпеливой, но это трудно. Мама беспокоится о тебе и Юлиусе. Враг еще никогда не подходил так близко. Молюсь за тебя. Ужасно по тебе скучаю.

Я все еще поправляюсь. Мама усердно ставила горчичники, но они не помогли. В конце концов папа позвал доктора Йоахима, который дал мне ложку Доверова порошка [30]и велел маме заваривать анисовый чай. Лекарств у него нет, все отправляется на фронт. Слава богу, не грипп! Говорят, в Гамбурге и Берлине эпидемия, люди мрут. Надеюсь, до Штайнхёринга она не добралась!

Я выпила семь чашек, и, когда проснулась, судно было наполнено до краев, но кашель утих. Ангел‑хранитель спас меня. В канун 1945 года я была еще слаба, но уже поправлялась. Новогоднюю ночь проспала. Как‑то странно, когда пропускаешь такие важные моменты, – как будто у тебя украли что‑то ценное, а вора нет, винить некого. Может быть, поэтому 1945‑й кажется таким необычным.

Накануне Нового года фрау Раттельмюллер пришла погадать нам на растопленном свинце. Вы там у себя в Программе гадаете? И если да, что тебе вылилось? Папе – перо, изменения в хозяйстве. Он считает, что, значит, наши победят и дела пойдут в гору. Маме – корова, излечение от болезни. Теперь она только и делает, что поит меня травяными отварами. За меня тоже налили расплавленного свинца в воду. Вышло кольцо. Мама, конечно, сразу решила, что это к моей свадьбе с Йозефом, но фрау Раттельмюллер ей напомнила: кольцо – к приключениям. Получается, ведьма предсказала мне недоброе. Может, наложила проклятие за то, что я дразнила ее тогда с булочками.

Ночью приснилось, что Йозефа связали, как молочного поросенка, и засунули в нашу печку вместе с ржаным хлебом. Я пыталась спасти его, но не смогла открыть заслонку и проснулась, обливаясь потом. В другом сне ты стояла на заднем крыльце с ружьем и велела мне бежать. Я спросила куда, а ты не ответила. Просто сказала «беги», и я побежала по пустым улицам, а потом на гору Крамер, и так пока не прибежала к хижине святого Мартина. Там остановилась и посмотрела вниз на Гармиш, а Гармиша не было, только черная дыра в долине. Ты всегда говорила: сны что‑то значат. Ты в это еще веришь? Если да, то что это значит? Я бы лучше забыла все кошмары, думать об этом слишком страшно. Мама говорит, все это демоны, так что я стираю пыль с Библии и молюсь, молюсь, молюсь.

Я приняла предложение Йозефа. Мама и папа в восторге, их счастье придает мне храбрости, но я все‑таки не уверена, что этого достаточно.

Хорошо бы ты приехала весной. Твое мнение будет решающим. Была бы ты сейчас с нами, все было бы проще. Я хочу признаться: у меня есть тайна. Не хватает храбрости об этом писать, но я смогу рассказать только тебе, и чем скорее, тем лучше. В голове только это, покоя нет. Боюсь, что я совершила ужасную ошибку. Надеюсь, тебе, маме и папе от этой ошибки не будет плохо. Пожалуйста, напиши поскорее. Перерывы между письмами тянутся так долго!

Хайль Гитлер.

Твоя любящая сестра

Элси

 

Половицы заскрипели: мама идет. Элси глянула на щель: стенная панель на месте.

– Тебе лучше? – спросила мама, входя с тарелкой пастернакового супа. – Проснулась? Это хорошо.

Элси кивнула на письмо:

– Я Гейзель писала.

Мама поставила поднос.

– Сходить на почту отправить?

– Не срочно. – Элси схватила письмо. Мама не любопытна, но незачем рисковать. – Сама отнесу, когда поправлюсь. Я когда хожу на почту, как будто с ней говорю. – Она потрогала бумажный уголок. – Скучаю по ней.

Мама получше ее укрыла.

– Хорошо, что хоть тебе она пишет. Нам с папой больше месяца ничего не приходило. Она занята, а кроме того, война… – Она пощупала Элси лоб. – Лихорадки нет, прекрасно. Йозеф, наверное, ждет не дождется тебя увидеть. – Мама похлопала Элси по руке. Рубины слабо мерцали в тусклом свете. – Ты уж выздоравливай. Слава богу, что не инфекция. Доктор Йоахим говорит, ни грамма лекарств не найти, даже на черном рынке. – Она покачала головой: – Надеюсь, в Штайнхёринге получше.

Элси ладонью накрыла ее руку:

– Гейзель передает вам с папой привет. Пишет бодро – вроде ей там неплохо живется.

Нечего маме волноваться.

Мама помассировала ей кончики пальцев, чтобы кровь бежала быстрее.

– Замечательно. Ты меня успокоила. Напиши, что мы все ее любим. Ладно, надо идти к папе, сейчас снова народ набежит. Ешь, пока теплый. – И она направилась к двери.

– Мам, а не найдется лишней пары булочек?

Мама кивнула:

– Аппетит. Отличный знак.

Элси прислушалась. Заскрипели ступеньки – диминуэндо, затем крещендо. Снова открылась дверь.

– Две булочки, прямо из печки. И горшочек масла из ледника. – Мама поставила тарелку на поднос. – Я сказала папе, что по утрам хлеба нужно больше.

Фрау Раттельмюллер купила дюжину еще до открытия!

– Она так делает уже который месяц, – сказала Элси. – Свихнулась, я же говорю.

– Лишь бы деньги платила, – подмигнула мама и ушла.

Элси глотнула супа. Грудь наполнил ароматный пар. Мамин суп с папиным хлебом – ничего нет на свете лучше. Она придвинула тарелку ближе, едва не обжигаясь.

Внизу мама приветствовала покупателей и принимала заказы.

Элси глянула на дверь, послушала, не идет ли кто, вылезла из теплой постели и взяла ключ. Пол оказался теплее, чем воздух, он приятно грел ступни. Поворот ключа в замке.

– Тобиас? – прошептала она.

Широкая стенная панель в дальней стене сдвинулась, и получилась щель.

– Пастернаковый суп, – сказала Элси.

Из щели вылез Тобиас в толстом вязаном свитере, висевшем на нем, как платье. Папа уже не носил этот свитер – папин живот давно его перерос. Свитер валялся в гардеробе, и папа не заметил пропажи. В верхних комнатах было холодно – не хватало еще, чтобы Тобиас подхватил простуду, расчихался и выдал себя.

Она убрала с тарелки хлеб, налила супа, разломила пополам булочку и намазала маслом:

– Бери.

– Это для тебя? – прошептал Тобиас.

– Для тебя, – покачала головой Элси.

Глаза у него засверкали.

До сего дня Элси не могла есть ничего, кроме чая, бульона и брецелей, которые приходилось рассасывать, и Тобиас питался так же. Но если Элси на такой диете худела, то щеки Тобиаса неожиданно округлились, порозовели, да и тело тоже – теперь он больше походил на мальчика, чем на привидение. Хотя он почти не говорил, Элси к нему привязалась, как в детстве к воображаемым эльфам в сараях и платяных шкафах.

– Ешь у себя, там безопаснее, – велела она.

Тобиас кивнул, на цыпочках прокрался к стене и шмыгнул внутрь, захватив с собой тарелку.

Так повелось у них с Рождества. Сначала Элси паниковала всякий раз, как родители заходили измерить ей температуру; сердце колотилось, и она обливалась потом с головы до пят, отчего болезнь казалась еще серьезнее. Когда приехал доктор Йоахим, она от ужаса чуть не потеряла сознание. Но Тобиасу словно Бог помогал. Даже Элси о нем забывала. Только когда ее мучил кашель и становилось тяжело дышать, Тобиас выходил, давал ей попить и напевал вполголоса, утоляя боль. Она старалась забыть, что он еврей. Так проще. Но как же она посмела его спрятать?

В лихорадочном бреду ей мерещилось, что она вызывает гестапо, рассказывает, что обнаружила мальчика у себя в стене, и спасает себя и всю семью, и власти ее награждают. Но она просыпалась от тихого пения Тобиаса и ужасалась страшным мыслям. Нет, теперь она не может его сдать. Все изменилось. Теперь они друг другу не чужие.

Она делила с ним хлеб и показывала интересные штуки, которые хранила в нише. Ему больше всего понравилась реклама техасских печеных бобов: ковбой едет по полю, заросшему подсолнухами. Тобиас писал пальцем на его улыбающемся лице: С‑Ш‑А. Еще у нее была булавка с эдельвейсом, афиши с Джин Харлоу, Мирной Лой и Уильямом Пауэллом; «Воля мальчика» с оторванной обложкой; банка гальки с югославского пляжа; пузырек розового шампуня и нераспечатанная плитка шоколада «Риттер спорт». Боясь, как бы Тобиас его не съел, Элси предупредила, что у пекарей на шоколад особый нюх и мальчика тотчас обнаружат. Но за первую неделю Элси убедилась, что мальчик не прожорлив.

Через несколько минут он протянул ей из укрытия пустую тарелку. Элси вылезла из‑под одеяла и забрала ее. Кольцо под лампой отбрасывало на стену пятнышки красного света. Элси так и не привыкла к рубиновому сиянию. Принять предложение пришлось внезапно.

Назавтра после Рождества гестаповцы вернулись. Тобиаса не нашли, и им приказали все обыскать при свете дня. Топот сапог на лестнице вывел Элси из беспамятства.

– Она больна! – кричал папа.

Солдаты вошли в спальню с ружьями наперевес. Свет резал Элси глаза, казалось, в комнате видны все тайные углы. Элси натянула на себя одеяло, в бреду и ужасе захныкала.

Один солдат топал по углам, стучал по стенам прикладом. Другой заглянул под кровать, в гардероб, вывалил на пол платья и свитера.

– Ну довольно… – попросила мама.

– Мы должны везде проверить, – ответил солдат и направился к дальней стене.

– Нет! – проговорила Элси, стараясь не раскашляться. – Я невеста подполковника Йозефа Хуба. Если вы сию же минуту не уйдете, вас накажут за неуважение к нашей семье.

Солдат посмотрел на штандартенфюрера, тот махнул рукой, и гестаповцы вышли вон.

Мама и папа потеряли дар речи.

– Невеста? – переспросил папа.

Так и было принято решение.

Золотое кольцо с рубинами впечатлило родителей. Ничего подобного у них в доме не водилось. Мама предположила, что Йозеф купил кольцо в Париже, но Элси‑то знала правду.

И вот теперь она опустилась на колени у стены:

– Тобиас?

Стенная панель чуть сдвинулась.

– Ты умеешь читать на иврите? – Она сняла кольцо. – Что здесь написано?

Из щели вылезла рука. Тобиас взял кольцо, повернул к пыльному свету.

– Ну? – спросила Элси.

Молчание.

– Слишком потертое?

Я принадлежу возлюбленному моему, а возлюбленный мой – мне [31]. – Голос ясный, певучий. – Песнь Песней.

 

Пятнадцать

 

Вокзал Гармиша

Германия

6 января 1940 года

Капитан Йозеф Хуб получил субботнюю увольнительную и ранним поездом отправился в Гармиш. Он подружился с секретаршей партийного архива, жуткой сладкоежкой, чему доказательством цветущие прыщи. Несколько месяцев флирта, крепелей[32]в сахарной пудре и осторожных намеков – и он уломал ее показать ему личное дело Петера Абенда. Там он нашел адрес.

Он вгляделся в пеструю карту города на вокзальной стене. Четыре года назад, в 1936‑м, он стоял на этом самом месте. Шли зимние Олимпийские игры, вокзал кишел народом. Развевались флаги, раздавались хвалы новому гитлеровскому стадиону, бесновались толпы болельщиков, норовивших поглядеть на спортивных кумиров. Теперь станция пустовала – горстка пассажиров, и только.

Поезд скрежетал и щелкал, словно его поразило артритом. Йозеф с облегчением вышел на платформу и вынул бумажку с адресом: герр и фрау Абенд. Сдают комнаты лыжникам и отдыхающим парам. Владельцы маленькой гостиницы, гласило личное дело Петера. Простые трудолюбивые провинциалы. Двое детей, Петер и Труди. Петер старший.

– Багаж, офицер? – спросил носильщик.

– Нет. – Йозеф убрал бумажку. – Когда последний поезд на Мюнхен?

– В девять.

Осталось двенадцать часов, но хорошо бы управиться пораньше.

– Как попасть на Шницшульштрассе?

– Прямо вперед, – указал тот. – Найти вам такси?

Йозеф поправил фуражку.

– Пройдусь, это полезно.

Носильщик пожал плечами и объяснил, как идти.

На самом деле Йозефу нужно было время. Подготовиться. Целый год он ждал и боялся этого дня, день пришел, и он был совсем не такой, как представлялось Йозефу. Слишком теплое, солнечное для января утро. Йозеф воображал холод, уныние – под стать своему настроению. Вместо этого субботний город полнился торговой суматохой, запахом свежего хлеба и печного дыма. На булыжной мостовой гонялись друг за другом ребятишки, звенели колокольчики у дверей лавок, дамы на каблуках и в шляпках с перьями сновали туда‑сюда. Две девушки улыбнулись ему и между собой захихикали. Мясник вылил в сточную канаву ведро розовой воды.

– Доброе утро, хауптштурмфюрер.

– Доброе утро. – Йозеф остановился и посмотрел, как называется улица.

– Вам помочь?

– Я ищу Шницшульштрассе, трактир Абендов.

– За углом. Фрау Абенд готовит восхитительный суп из барашка. Мясо берет у меня. Вам понравится, я вас уверяю.

Йозеф кивнул. Обедать он не собирался.

Той ноябрьской ночью он не смог побороть ярость. Потом устыдился за свою недальновидность и отсутствие выдержки. Петер был прав. Они всего лишь евреи. Но несмотря на все, что Йозеф слышал, читал и проповедовал сам, несмотря на партийный догмат, гласивший, что евреи – проклятая раса, Хохшильды были его друзьями и учителями, добрыми и хорошими людьми. Он не мог отринуть это, как не мог отрицать и смерть Петера. И то и другое подлинно, хотя Йозеф в этом никогда бы не признался. Теперь он армейский капитан и делает быструю карьеру. Петер ослушался старшего по званию. Дисциплина и вера – вот догматы, на которых все стояло.

Но как ни ищи оправданий, ему было не по себе. Уже год его терзали мигрени. От жгучей боли в глазах все дрожало и сжималось в темный туннель. Часами он лежал в оцепенении, чуть дыша; вот что, наверное, чувствовал Петер под его руками и фрау Хохшильд в своей могиле. Он молился Богу о смерти во сне, но с рассветом вставал, надевал форму и шел служить дальше. Старший офицер обратил внимание на его худобу и бледность и отправил к эсэсовскому врачу, который прописал инъекции метамфетамина и велел обращаться, если замучает тревога или усталость. Мигрени прекратились, но от бессонницы наркотик не помог. Ночами Йозеф бодрствовал, шагая взад‑вперед по комнате, вновь и вновь перечитывая «Майн кампф». Тогда доктор прописал еще и снотворное. Эта комбинация, казалось, сотворила чудо – Йозефу снова полегчало. Но вот кошмары… Он слышал шепот сына герра Хохшильда, снова чувствовал, как замирает пульс Петера под пальцами. Очухивался в поту и содрогался, понимая, что этот сон – реальность.

Может, визит к Абендам заглушит ропот призраков, снимет бремя Петеровой смерти. Вина влекла Йозефа, как огонь – мотылька.

Он постучался в дверь.

– Да? – Ему открыла девочка‑подросток. Видимо, Труди.

– Я ищу герра Абенда.

– Вы приехали кататься? – Рука на бедре, а бедро – вперед; скороспелая женственность.

– Нет.

Она оглядела его мундир:

– Папы нет дома, но мама сдаст вам комнату.

– Можно с ней поговорить?

Труди распахнула дверь:

– Заходите.

Йозеф пошел за ней. В узком коридоре на крепком гвозде висело фото: девочка с бантами на тоненьких хвостиках и Петер в мундире, подле родителей.

– Мама, у нас гость. – Труди провела Йозефа в гостиную, где сидела за штопкой седовласая фрау Абенд.

Увидев его, она задвинула корзину с нитками под диван.

– Гость? Садитесь, – кивнула она. – Мы берем за ночь, включая завтрак и обед. Вам скидка, потому что вы офицер. Мой сын был офицером.

Йозеф сел.

– Нет, комната мне не нужна. Я пришел поговорить с вами и вашим мужем.

Труди повернулась:

– Вы же сказали…

– Тсс, – велела фрау Абенд. Труди замолчала и поковыряла заусенец. – Герр Абенд вернется не скоро. О чем вы хотели поговорить с нами, капитан?..

– Хуб, – представился Йозеф. – Йозеф Хуб – Йозеф. – Он сглотнул. – Я знал вашего сына.

– Петера? – спросила Труди.

Фрау Абенд взглянула на дочь, и та снова занялась ногтями.

– Так. И что?

– Я был его командиром. – У Йозефа задергался глаз. – В ночь, когда он погиб. Я был с ним. – Он помедлил. Он пришел оправдываться, но не понимал, сколько правды должен выдать. – Я знал его. Преданный солдат. – В гостиной Абендов было жарко, его прошиб пот. Форменный воротничок душил. – Я был рядом с ним, когда его убили. И я пришел рассказать вам… то есть хотел сказать…

Фрау Абенд уронила подбородок на грудь. Пустая чайная чашка на столе, в чашке вялая апельсиновая кожура.

– Мой Петер, – прошептала она, и губы ее запрыгали. – Сыночек мой единственный…

Перед поездкой Йозеф сделал укол, но сейчас комната затряслась, в углах потемнело. Он втянул воздух. Если начнется мигрень, отступать будет некуда.

– Он был отличным солдатом. – Йозеф прокашлялся. – Его смерть – огромная утрата. Трагедия. Фрау Абенд шмыгнула носом и взяла себя в руки.

– Спасибо, – безжизненно произнесла она. – Друзья‑то не заходят. Мы получили телеграмму. Тело нам не отдали. Сказали, что… – Голос пресекся.

– Сгорел, – прошептала Труди.

Йозеф вспомнил, как штурмовики гитлерюгенда куда попало швыряли факелы, какое адское пламя охватило улицу.

– Мы устроили похороны. Зарыли его вещи на нашем участке на кладбище Святого Себастьяна.

Йозеф кивнул.

– Вы были в гитлерюгенде? Вы, наверное, знаете его невесту Гейзель, – сказала Труди.

Йозеф поморщился.

– Он был помолвлен?

– И у него сын, – добавила девочка.

– Труди, вымой посуду и отдай хлебные корки собаке, – велела фрау Абенд. Когда дочь ушла, она продолжила: – Петер был помолвлен с Гейзель Шмидт, дочерью пекаря Макса Шмидта. Прелестная девушка. – Она вздохнула. – Внебрачный ребенок арийского происхождения. Его взяли в Штайнхёринг, в Программу Лебенсборн. И хорошо, что так.

– Я не знал, – сказал Йозеф.

В очаге треснуло сосновое полено. Жара в комнате вдруг стала невыносимой.

– Что ж. – Он поднялся. – Мне пора назад в Мюнхен.

Она кивнула.

– Если приедете еще, заходите, у нас дешево. На Олимпийские игры было много народу, а теперь никого.

Она проводила его до дверей. Он зажмурился на свету, но холодный горный воздух умерил головную боль.

– Буду за вас молиться, капитан Хуб, – сказала фрау Абенд и закрыла дверь.

Поблагодарить ее он не успел.

Мимо прошел мужчина с огромным круглым караваем, завернутым в бумагу. У Йозефа забурчало в животе. Он не позавтракал, и хлебный аромат терзал ноздри, как мигрень – голову. Он направился туда, откуда шел мужчина, мимо переулка, где два мальчика дрались на прутиках и голуби клевали крошки. Женщина в меховой накидке вышла на улицу с коробкой пирожных. Над дверью вывеска: «Пекарня Шмидта».

 

Внутри была очередь. Мужчина в тонких проволочных очках стоял за высохшей фрау, опиравшейся на клюку.

– Мне нужен хороший плотный хлеб. Без сладкого воздуха внутри. От него портятся зубы, – сказала фрау.

Девушка за прилавком предложила ей усыпанную зернами черную буханку.

– Подходит, – кивнула фрау, придирчиво рассмотрев хлеб. Она высыпала на прилавок монеты, взяла пакет с хлебом и заковыляла к выходу. Колокольчик на двери зазвенел.

– На здоровье, фрау Раттельмюллер, – сказала девушка за прилавком, фыркнула, почесала затылок и поправила голубой шарфик.

Это что, дочка пекаря, невеста Петера Гейзель? На вид совсем девочка: кожа гладкая и розовая, ручки и шея тоненькие, цыплячьи. Неужели она и впрямь родила Петеру сына? Чем старше Йозеф, тем моложе все вокруг. Он думал, секретарша архива взрослая, лет тридцати, – а ей, оказывается, на десять лет меньше.

Очкарик купил аккуратные плетенки с маком и заплатил за них эсэсовскими талонами. Когда продавщица нагнулась над корзиной, пряди пшеничных волос упали ей на лицо. Она заправила их в косу под голубым шарфиком. Хорошенькая.

– Что для вас? – Глаза – как сосновая хвоя.

Он еще не успел посмотреть ни в меню, ни на хлеб.

– Что свежее?

– Все, – ответила она уверенно.

– Все? – улыбнулся он. – Что, правда?

– У нас хлеб не залеживается. Люди хотят есть. Кругом война. Или вы не заметили? – Она покосилась на его мундир. Он закашлялся, чтобы не рассмеяться. Задорная девчонка, но совсем не похожа на рано созревшую Труди Абенд. Была в ней какая‑то бесстрашная дерзость, и Йозефу это понравилось.

– Ну, тогда дайте, пожалуйста, булочку с маслом. Съем здесь, если это вас не затруднит.

Она пожала плечами и повернулась к корзинам с хлебом.

– Мы вас кормим. Вы платите деньги. Какие тут затруднения? – Она говорила, повернувшись к нему спиной. Ее худенькая талия сгибалась легко, еще не обремененная женственностью. Он мог бы обхватить эту девчонку одной рукой. – Масло за отдельную плату. – Она достала булочку, вынула масло. – Тридцать рейхспфеннигов или эквивалент в талонах.




Не нашли, что искали? Воспользуйтесь поиском:

vikidalka.ru - 2015-2018 год. Все права принадлежат их авторам! Нарушение авторских прав | Нарушение персональных данных