Главная | Случайная
Обратная связь

ТОР 5 статей:

Методические подходы к анализу финансового состояния предприятия

Проблема периодизации русской литературы ХХ века. Краткая характеристика второй половины ХХ века

Ценовые и неценовые факторы

Характеристика шлифовальных кругов и ее маркировка

Служебные части речи. Предлог. Союз. Частицы

КАТЕГОРИИ:






Направления в буддизме и его распространение в мире




Буддизм возник как противостоящее брахманизму учение, опиравшееся, прежде всего, на светскую власть царей. Он способствовал созданию в Индии мощных государств вроде империи Ашоки. Но в опоре буддизма на царскую власть как таковую, была скрыта существенная опасность, в полной мере проявившаяся в период так называемого упадка буддизма в Индии, приведшего к практически полному исчезновению буддизма на его родине (VII - XIII вв.). Собственно, никакого упадка не было. В монастырях-университетах (Наланда, Викрамашила) продолжала расцветать монашеская ученость, велись диспуты, тантрические йогины-махасиддхи (великие совершенные) предавались созерцанию в лесах и на кладбищах. Просто цари постепенно переставали поддерживать буддизм, в силу не совсем ясных причин возвращаясь в лоно брахманской традиции – индуизма. И вместе с прекращением царской поддержки исчезал и буддизм. Там же, где цари сохраняли приверженность Учению (Дхарме) Будды, расцвет буддизма продолжался. Таким образом, в Индии буддизм был «царской религией», что не мешало ему одновременно быть и формой древнеиндийского свободомыслия.

Буддизм практически никогда не был единой религией, и само буддийское предание утверждает, что почти сразу после смерти или, как говорят буддисты, «паринирваны» Будды он начал делиться на различные течения и направления. В течение последующих трехсот-четырехсот лет в буддизме появилось около двух десятков школ (обычно говорят о восемнадцати школах). Поэтому ранний период истории буддизма в Индии часто называют «сектантским периодом». Многие из восемнадцати школ отличались друг от друга только деталями учения, например, пониманием тех или иных вопросов монашеского устава, но между некоторыми из них расхождения были значительными.

Учения, которые проповедуют школы в этот период можно разбить на две большие группы – тхеравадинов и махасангхиков, которые на рубеже нашей эры дают начало основным направлениям буддизма, существующим и поныне: хинаяне (тхераваде) и махаяне. Современная буддология утверждает, что учение Будды стало основой для двух основных направлений буддизма, одно из которых активно распространяется несколько раньше (тхеравада), другое – позднее (махаяна), но различия между ними начинают оформляться с первых веков существования буддизма.

Тхеравада (хинаяна)

Хинаяна (малая колесница) – под этим названием последователи махаяны объединили течения буддизма, распространившееся на первом этапе становления буддийского учения. Это название носило уничижительный смысл, показывая ущербность, ограниченность учения, а потому следует подчеркнуть, что сами приверженцы данного направления этого названия не признают и считают его оскорбительным, предпочитая древнее название «тхеравада» - «школа старейшин». Но в российской буддологии название хинаяна закрепилось и не несет уничижительного оттенка.

После исчезновения буддизма в Индии в XIII веке тхеравада оказалась распространенной только на территории таких стран Южной и Юго‑Восточной Азии, как Шри Ланка, Бирма, Таиланд, Лаос и Камбоджа, почему и получила название «южного буддизма». В них и сейчас тхеравадинский буддизм играет огромную роль как в духовной и культурной, так и в социально‑политической жизни их народов.

Идеальной личностью хинаяны является архат (достойный) – святой монах (бхикшу), достигший собственными усилиями цели Благородного Восьмеричного Пути – нирваны – и навсегда покинувший мир, вступив в нирвану «без остатка». По учению хинаяны, Будда до своего пробуждения был обычным человеком, только наделенным великими добродетелями и святостью, обретенной благодаря совершенствованию в течение многих сотен жизней. После пробуждения (бодхи) Сиддхартха Гаутама перестал быть человеком в собственном смысле этого слова, став Буддой, то есть просветленным и освобожденным от сансары существом, но никак не богом или какой‑либо иной сверхъестественной сущностью. Человек, будучи монахом (хинаяна подчеркивает, что только монах, соблюдающий все обеты Винаи, может обрести нирвану), станет во всем следовать примеру Будды и его учению, то достигнет того же самого, и станет архатом. Сам Будда ушел в нирвану, его в мире нет, и для него мира нет, а поэтому бессмысленно ему молиться или просить его о помощи. Всякое поклонение Будде и поднесение даров его изображениям нужны не Будде, а людям, воздающим, таким образом, долг памяти великому Победителю (Джина, один из эпитетов Будды) и упражняющихся в добродетели даяния.

Хинаяна является сугубо монашеской формой буддизма. Строго говоря, в рамках этой традиции только монахи и могут считаться буддистами в собственном смысле этого слова. Только монахи могут реализовать цель буддизма – обретение покоя нирваны, только монахам открыты все наставления и только монахи могут практиковать предписанные Буддой методы психопрактики. На долю мирян остается только улучшение своей кармы через совершение добрых дел и накопление заслуг, обретенных благодаря поддержке и содержанию сангхи. И благодаря этим заслугам и миряне в одной из последующих жизней смогут стать достойными принятия монашеских обетов, после чего и они вступят на Благородный Восьмеричный Путь. Поэтому тхеравадины никогда не стремились к особенно активной миссионерской деятельности или к вовлечению мирян в жизнь сангхи. В силу всех этих обстоятельств Хинаяна получила распространение только в странах, чья культура, даже независимо от буддизма, формировалась под сильнейшим влиянием индийской культуры, то есть в странах Южной и Юго‑Восточной Азии.

«Школа старейшин» процветала в тех районах, где Будда выступал с проповедью учения. Впоследствии она постепенно уступила свои позиции. Однако к тому времени миссионеры успешно проповедовали учение тхеравады в Шри-Ланке. На Шри-Ланке традиция скрупулезно оберегалась и передавалась с незначительными изменениями. В начале I века до н.э. устные предания были записаны на пали. Палийские тексты, разделенные на три названных сборника, превратились в ортодоксальный канон, с тех почитаемый в Шри-Ланке и во всей Юго-Восточной Азии. В Таиланде первые тайские правители начиная с ХIII века, посылали за учителями в Шри-Ланку, дабы перенести ее в свою страну. Лаос, Камбоджа превратились в преимущественно тхеравадистскую страну в XV веке. Индонезию, с древних времен связанную с Индией, познакомили индийские колонисты и купцы, но после проникновения ислама буддизм сохранился лишь на острове Бали.

Миряне тхеравады практикуют только этическую часть пути дисциплины. В особых случаях миряне воздерживаются от принятия пищи после полудня, не слушают музыку, не пользуются цветочными гирляндами и духами, слишком мягкими сидениями и постелями. Читают наставления о добрых отношениях между родителями и детьми, учениками и учителями, мужем и женой, друзьями и приятелями, слугами и хозяевами, мирянами и членами сангхи. Особенно ревностные миряне устраивают в своих домах маленькие алтари. Все посещают храмы, дабы почтить Будду, собираются слушать проповеди ученых монахов о тонкостях доктрины и по возможности совершают паломничества к священным для буддистов местам. Самые знаменитые среди них – Буддхагайя в Индии, где Гаутама Будда достиг просветления; Храм Зуба в Канди (Шри-Ланка) и храм Изумрудного Будды в Бангкоке (Таиланд). По всей Юго-Восточной Азии в храмах и святилищах имеются статуи, изображающие исторического Будду. Наиболее распространены изображения Будды, сидящего либо в позе медитации, либо с приподнятыми руками – в позе наставления. Поза возлежания символизирует его переход в нирвану. Изображения Будды чтят как напоминания о жизни и добродетелях великого учителя. Почитается также то, что считается останками его тела. По преданию, после сожжения они были розданы нескольким группам верующих. Считается, что они нетленны, и теперь сохраняются в святилищах – ступах или пагодах в странах распространения тхеравады.

Махаяна

Второе направление – махаяна (большая колесница), принципиально иначе оценивает целый ряд положений предложенных тхеравадой. Исходное основание для развития учения – особое понимание природы Будды. Махаяна видит в Будде не столько историческую личность, сколько «сверхмирское» существо. Сущность Будды состоит в обретении им состояния просветления (бодхи), и природа Будды и природа просветления совпадают, и если бодхи суть вечный надмирный принцип, то таков и Будда. Пробужденность Будд выражается в Дхарме которая формирует как бы духовное и истинное «тело» Будды. Но под дхармой понимается также и «элементарная частица» реальности. Будда есть наивысшее существо, и его Дхарма – наивысшая Дхарма. Таким образом, духовное тело Будд есть Дхарма дхарм, «дхармовая природа», реальность реальности. В ходе приблизительно таких рассуждений в махаяне сформировалось учение о Дхармовом теле (дхармакая) Будд как реальности, наделенной наивысшим онтологическим статусом. Дхармовое тело едино для всех Будд, оно есть истинная реальность как она есть и природа всех дхарм (подобно тому, как вода есть природа любой волны, а вода по своему составу остается той же самой и в горном потоке, и в грязной луже).

Следовательно, природа Будды есть истинная природа всех феноменов, всех дхарм. А из этого махаяна делает еще один радикальный вывод: нирвана и сансара тождественны, между ними нет сущностного различия. Сансара есть лишь иллюзорный аспект нирваны, никогда не возникавший и никогда не исчезающий, подобно тому, как не может исчезнуть или появиться иллюзия: на то она и иллюзия, что не имеет реального бытийного статуса и не существует «в себе». Можно привести знаменитый индийский пример с веревкой, принятой по ошибке за змею, то можно сказать, что сансара – это змея, а нирвана – веревка. Причем реально, по истине, на самом деле веревка никогда не превращалась в змею, и змеи никогда не было в веревке.

Махаянисты знают и почитают традиционную биографию Гаутамы Будды. Однако, с их точки зрения, он представляет собой явление некоего изначального существа – вечного, космического Будды, который оказывается в различных мирах, дабы возвестить истину (дхарму). В более поздней махаянистской традиции он именуется Ади-Будда (первоначальный Будда). Это поясняется «учением о трех телах (трикайя) Будды». Наивысшие истина и реальность сами по себе – его дхарма-тело (дхарма-кайя). Его явление как Будды на радость всем вселенным – его тело наслаждения (самбхога-кайя). Воплощенное на земле в конкретной личности (в Гаутаме) – его тело трансформации (нирмана-кайя). Все эти тела принадлежат единому наивысшему Будде, который явлен через них. Существует бесчисленное множество Будд. Шакьямуни предшествовали более древние Будды как в нашем мире, так и за его пределами, за ним должны последовать другие будущие Будды, среди которых особенно выделяется Будда Майтрея, который должен прийти в мир в конце нынешней эпохи.

Хинаяна провозглашала: «Все, чему учил Будда, есть истина». Махаяна значительно изменила эту формулировку, и она приобрела вид: «Все, что истинно, тому и учил Будда», то есть не только слова Будды истинны, но и всякие истинные слова есть слова Будды. В махаяне Будда превращается в высший универсальный принцип, природу реальности как таковой, и его откровение не может ограничиваться периодом его земной жизни Сиддхартхи Гаутамы. По существу, любой монах, любой йогин, испытавший состояние «пробуждения», мог рассматривать свое понимание и свое видение реальности как понимание и видение Будды. Таким образом, по меткому замечанию одного буддолога, Будда через пятьсот лет после своей кончины произнес во много раз больше речей и проповедей, чем за всю свою жизнь.

Очевидно, что эта идея входила в противоречие с тем, чему учили представители направления тхеравады, позиционируя свою проповедь как неискаженное изложение проповеди Будды и обвиняя последователей махаяны в его извращении, искажении. В свое оправдание последователи махаяны приводят аргументы, отраженные в частности в притче о горящем доме: «Жил некогда богатый человек, у которого было несколько маленьких детей, которых он очень любил. Однажды он поехал на ярмарку, пообещав детям привезти гостинцев. Вернувшись, человек увидел, что его дом объят пламенем, а дети как ни в чем не бывало продолжают играть в пылающем здании. Их отец закричал: «Бегите сюда, иначе вы сгорите и погибнете», – но маленькие дети не понимали слов «сгореть» и «погибнуть» и продолжали беззаботно играть. Тогда их отец закричал: «Бегите сюда, я привез вам игрушки!» Тогда дети со всех ног кинулись к отцу и спаслись, таким образом, из огня, а их отец подарил им три драгоценные колесницы». Аллегории этой притчи вполне понятны. Хозяин дома и отец детей – Будда. Дети – живые существа, беззаботно играющие в пылающем огнем страданий доме сансары. Будда любит живые существа, как любит отец своих детей, и, чтобы спасти их, прибегает к уловке (упая), обещая разные игрушки. В конце концов, он дарит им три драгоценные колесницы, то есть учит существа трем путям спасения.

Таким образом, буддизм хинаяны, рассматривается в махаяне как допустимый, но упрощенный вариант, где слова Шакьямуни обращены к массам с откровением о страдании и призывом к нирване. Но другие аспекты учения ввиду чрезвычайной сложности понимания их содержания, носят тайный характер, и на много веков были скрыты от людей. Когда же наступило соответствующее время, учение стало возвращаться и возвещаться людям благодаря последующим просветленным.

Формируется собственный обширный круг священных текстов – «Праджняпарамита сутры» (Сутры Запредельной Мудрости), которые считались откровениями самого Будды. В их число входят разные по размеру произведения – от сутр, занимающих всего одну страницу, до огромных сутр в 18, 25 и даже 100 тысяч стихов. Праджняпарамита сутры – канонические тексты, повествующие о высшей запредельной мудрости, совершенном понимании, перево­дящем на другой берег существования – в нирвану. Самые известные Сутры Запредельной Мудрости – Алмазная сутра, Лотосовая сутра, Сутра Ожерелья, Махапаринирвана сут­ра («Учение о великом переходе в нирвану»).

Основные идеи, изложенные в праджняпарамите, составляют фундамент махаяны: Будда – синоним истинной реальности как она есть. Пребывание живых существ в сансаре иллюзорно. В действительности, все живые существа являются Буддами и изначально пребывают в нирване. Только неведение порождает мираж сансарического существования. Истинная реальность постигается благодаря йогической интуиции, которая и есть праджняпарамита.

В махаяне меняется представление и об идеале последователя буддизма. Если тхеравадин стремится стать архатом («совершенным»), готовым к нирване, то махаянист возвышает путь бодхисатвы, т.е. того, кто, как Гаутама от просветления до окончательного ухода в нирвану, остается в страдающем мире ради служения другим страдающим смертным и их спасения. Даже достойный вступить в нирвану бодхисатва отказывается от завершающего шага и по собственной воле остается в бурном мире перерождающегося существования ради приведения к нирване других. Махаянисты считали свой идеал более социальным и достойным, нежели идеал архата, казавшийся им эгоистичным и узким. Более того, махаянские тексты отнюдь не склонны называть хинаянских святых архатами; их обычное обозначение в этих произведениях – шраваки (слушающие) или пратьека-будды (Будды для себя). Высшей целью в махаяне провозглашается уже не нирвана, а пробуждение или просветление (бодхи), достигнув которого последователь остается в мире как бодхисатва, чтобы привести к нему других существ.

Но сострадательная миссия бодхисатв не есть лишь альтруизм или благотворительность. Ее цель сугубо религиозна – освобождение страдающих существ от уз циклического существования чередующихся рождений-смертей со всеми его муками и скорбями. Пока для человека, пусть даже святого, существует различие между «я» и «не-я», между «собой» и «другими», он остается во власти аффективного заблуждения относительно «я». А следовательно, только спасение всех есть спасение каждого, и только спасение всех существ есть и спасение меня самого, снимающее, однако, само представление о «я» и «самом». «Лотосовая сутра» устами самого Будды возвещает, что рано или поздно обеты будут исполнены, все живые существа освободятся, и бодхисатвы смогут обрести покой нирваны.

Бодхисатва, осознает, что с точки зрения абсолютной истины спасать некого и не от чего, так как все живые существа являются Буддами и изначально пребывают в нирване. И вместе с тем, руководствуясь этим знанием, он на уровне относительной истины стремится спасать эмпирически наличные живые существа, у которых неведение порождает мираж сансарического существования. Махаяна говорят об искусных средствах, в которых выражается великое сострадание бодхисатвы. Иногда они приобретают вид своеобразной уловки, к которой бодхисатвы прибегают, чтобы спасти живое существо из трясины сансары, приспосабливаясь к разным психологическим типам людей и их разному уровню понимания. Например, упомянутая выше притча о горящем доме. Иногда методы могли даже принимать вид внешне жестоких поступков, как бы не имеющих ничего общего с принципом сострадания.

Ко времени достижения высших ступеней бодхисатва приобретает огромное могущество, намного превосходящее могущество богов добуддийской ведической религии (в одной сутре говорится, что бодхисатва такого уровня может жонглировать мирами, как фокусник жонглирует шариками). Со временем поэтому махаянисты стали называть, как правило, бодхисатвами не просто верующих, стремящихся к бодхи, как это было в ранней Махаяне, а великих святых, уже реализовавших в полной мере идеал бодхисатвы и неустанно пекущихся о всех живых существах. Культы таких великих бодхисатв, как Авалокитешвара (символ сути великого сострадания), Маньджушри (воплощения трансцендентной премудрости), Тара (дала обет стать Буддой в женском теле и показать, что женщина ни в чем не уступает мужчине), Самантабхадра, Кшитигарбха (в народном буддизме распространено предание, что он обещал заполнить своим телом все ады, чтобы там уже более никто не поместился) и многих других, стали центральными культами махаянского буддизма во всех странах его распространения.

Буддизм говорит о существовании бесчисленного множества тройственных параллельных миров, во всем подобных нашему миру. Махаяна пошла дальше по пути развития этой идеи, утверждая, что некоторые из этих миров были как бы «очищены» трудами бодхисатв, превратившись в своего рода райские земли, населенные только святыми, бодхисатвами и Буддами. Бодхисатва Дхармакара выполнил обеты по приведению всех существ в своем мире к просветлению и стал Буддой по имени Амитабха, а его мир превратился в райскую землю, «Земля Блаженства». Из всех обетов Амитабхи особую важность приобрело обещание, что любой человек независимо от его поступков непременно обретет рождение в Земле Блаженства, если будет полностью уповать на Амитабху и с нерушимой верой повторять его имя. Может возникнуть вопрос о том, что же в таком случае происходит с законом кармы. Он продолжает действовать, хотя и трансформируется, в силу великих обетов Будды и энергии его великого сострадания. Культ Амитабхи и его Чистой Земли оказался признанным во всем мире махаянского буддизма.

Между хинаяной и махаяной существует также весьма существенное различие по отношению этих направлений буддизма к монашеству и мирянам. Хинаяна – сугубо монашеское направление буддизма, поэтому хинаянисты, в принципе, не стремятся к активной проповеди среди мирян. По–иному дело обстоит в Махаяне. Хотя было бы принципиально неверным умалять значение и роль монахов в махаянском буддизме, тем не менее, нельзя не подчеркнуть, что принятие монашеских обетов и постриг отнюдь не являются необходимыми условиями для обретения состояния Будды. А некоторые махаянские тексты даже особо превозносят мирян («Сутры о Вималакирти»), достигших более высоких уровней духовного постижения, чем большинство монахов и даже многие великие бодхисатвы.

Махаянисты, исходя из доктрины «искусных средств», стремились найти свойства воздействия на все слои населения и на все психологические типы личности, к каждому из них подобрать свой «ключик», чтобы побудить как можно большее число людей встать на путь, ведущий вначале к обретению лучшего рождения, потом – к освобождению и, наконец, – к обретению состояния Будды ради блага всех живых существ. Эта же установка побуждала махаянистов активно заниматься проповедью Дхармы и распространением буддийского учения за пределами Индии. И необходимо отметить, что именно в форме Махаяны буддизм и стал мировой религией. Распространяясь среди самых разных народов, адаптируясь к самым разным культурным и цивилизационным условиям, буддизм махаяны проявлял чудеса гибкости и приспособляемости. И эта гибкость отнюдь не была беспринципностью: ни одной из своих формообразующих доктрин буддизм никогда не пожертвовал. Идея «упаи», благой уловки, которая должна помочь вывести существа из полыхающего пламенем страданий дома сансары, вдохновляла махаянских монахов. Придя в новые земли и видя, что их жители поклоняются многочисленным богам и демонам (как это было, например, в Тибете), буддисты говорили местному населению, что их боги тоже стали буддистами и теперь будут изо всех своих сил защищать Дхарму Будды и охранять верующих в нее. Или, как это было в Японии, буддисты объявляли местных богов воплощениями сил Будд и бодхисатв, после чего они оставались в пантеоне, но уже в буддийском облике.

Школа махаяны возникает в Индии и существует параллельно с тхеравадой. Причем монахи обоих направлений могли одновременно жить в одних и тех же монастырях. Более подходящим для развития махаяны оказался северо-запад Индии, где соприкосновение с другими культурами стимулировало мысль и помогало по-новому формулировать буддийское учение. Купцы, миссионеры, путешественники распространяли учение махаяны по среднеазиатским торговым путям. В Юго-Восточной Азии она конкурировала с господствовавшей тхеравадой, но к середине второго тысячелетия почти полностью исчезает в данном регионе. В настоящее время буддизм Махаяны существует в двух вариантах, достаточно сильно отличающихся друг от друга: это тибето-монгольская (Тибет, Монголия, некоторые народы России население различных областей Гималаев) и дальневосточная (Китай, Корея, Япония, Вьетнам).

Ваджраяна (Мантраяна, Тантраяна)

В начале второй половины I тысячелетия н.э. в буддизме Махаяны постепенно зарождается и формируется новое направление, или Яна («Колесница»), получившая название Ваджраяны, или тантрического буддизма; это направление может считаться заключительным этапом развития буддизма на своей родине – в Индии. «Тантра» это тип текстов, состоящих в значительной степени из мантр. Последователи тантризма говорят о «пути сутр» (Хинаяна и Махаяна) и «пути мантр», и предпочитают называть свое учение Ваджраяной, противопоставляя ее не Махаяне (тантристы подчеркивают, что Ваджраяна это «путь», внутри Махаяны), а классическому махаянскому пути постепенного совершенствования, так называемой Парамитаяне. То есть Махаяна, которая включает в себя и Парамитаяну (достижение состояния Будды за три неисчислимых кальпы), и Ваджраяну (достижение состояния Будды за одну жизнь, «в этом теле»).

Слово ваджра, входящее в название «Ваджраяна», может быть переведено как «алмаз», а также обозначало оружие индийского бога-громовержца Индры. В рамках буддизма со словом «ваджра» начали ассоциироваться, с одной стороны, изначально совершенная природа пробужденного сознания, подобная несокрушимому алмазу (отсюда одно из названий – «Алмазная колесница»), а с другой – само пробуждение, просветление, подобное мгновенному удару грома или вспышке молнии.

Все своеобразие Алмазной Колесницы связано с ее методами (упая), хотя цель применения этих методов все та же – обретение состояния Будды. Ваджраяна утверждает, что главное преимущество ее метода – его чрезвычайная эффективность, «мгновенность», позволяющая человеку стать Буддой в течение одной жизни. Следовательно, адепт тантрического пути может быстрее выполнить свой обет бодхисатвы – стать Буддой. Но наставники Ваджраяны всегда подчеркивали, что этот путь является и самым опасным, подобным прямому восхождению к вершине горы по канату, натянутому над всеми горными ущельями и пропастями. Малейшая ошибка на этом пути приведет незадачливого йогина к безумию или рождению в особом «ваджрном аду». Гарантией успеха на этом опасном пути является приверженность идеалу бодхисатвы.

Ко времени появления Алмазной Колесницы в буддизме, как широко распространенной и процветающей религии, появилось собственное внешнее благочестие, зачарованное своей праведностью и добродетелями, обретенными в стенах монастырей; возникла монашеская элита, подменившая дух учения Пробужденного скрупулезным следованием букве монастырских уставов и формальных предписаний. Это постепенное угасание живого религиозного импульса побудило ряд последователей буддизма бросить вызов традиционному монашескому образу жизни во имя возрождения духа учения Будды, противного всякому формализму и догматической омертвелости и базирующегося на непосредственном психотехническом опыте. Данная тенденция нашла наивысшее выражение в образах махасиддхов («великих совершенных»), людей, которые предпочли опыт индивидуального отшельничества и йогического совершенствования монастырской замкнутости. В образах махасиддхов (Тилопа, Наропа, Марипа и др.) много гротескного, юродствующего, порой шокирующего среднего обывателя с его расхожими представлениями о святости и благочестии. Махасиддхи были прежде всего практиками, йогинами, которых интересовало именно скорейшее достижение религиозной цели, а не схоластические тонкости интерпретации Дхармы и ставшие самоцелью бесконечные дискуссии о них в монастырских центрах. Йогины-махасиддхи не связывали себя принятием формальных обетов, вели свободный образ жизни и даже внешне, своими длинными волосами и бородами, отличались от бритых монахов. Не имея догматических предубеждений, они свободно общались с такими же, как и они, индуистскими йогинами, что приводило к неограниченному обмену идеями и методами йогической практики. В этой среде и формировались приемы и образы, характерные для наивысшей йоги (расцвет движения махасиддхов – X-XI века), усвоенные много позднее и лишь отчасти монастырским буддизмом.

Что бросается в глаза при чтении тантрических текстов наивысшей йоги, так это мотивы греховного, преступного и ужасного, повторяющиеся в положительных контекстах темы прелюбодеяния, кровосмешения, убийства, воровства и даже каннибализма. Все это рекомендуется к совершению истинному йогину, все, что, казалось бы, совершенно противоположно самому духу буддизма, всегда проповедовавшего нравственную чистоту, сострадание ко всему живому и воздержание. Заявления о том, что путь удовлетворения всех страстей тождествен пути их пресечения, проповеди с призывами убивать родителей и учителей, совершать акты самого чудовищного инцеста, есть не только мясо животных, но и предаваться каннибализму, а также совершать подношения Будде мясом, кровью и нечистотами. Как это не покажется странным, но таким образом, Ваджраяна, пытается бороться с темными бессознательными влечениями, имеющиеся в каждой человеческой душе, используя его безумные сюрреалистические образы и архетипы для быстрого выкорчевывания самих корней аффектов: страстей, влечений (порой патологических), привязанностей, – всего того, что могло и не осознаваться самим практикующим, бомбардируя, однако, его сознание «изнутри».

Все тантрические тексты высокознаковы, символичны и не рассчитаны на дословное понимание (не забудем, что речь идет о тайном, скрытом и опасном для непосвященных учении). Многое в их интерпретации зависит от уровня, на котором текст истолковывается. Так, на одном уровне требование убить родителей может означать искоренение стереотипов и дуалистического видения реальности, служащих как бы родителями для сансарического существа, а на другом – пресечение движения потоков энергии (праны) в позвоночном столбе посредством задержки дыхания в ходе йогической практики тантр. Тантрическая йога высшего уровня является отнюдь не техникой секса, проповедуемой шарлатанами, и не способом получения чувственного удовольствия посредством мистического эротизма, а сложнейшей системой работы с психикой, с подсознанием для реализации религиозного идеала махаянского буддизма – психотехникой, включавшей в себя и своеобразный психоанализ и психотерапию.

Эти ритуалы продолжали практиковаться и позднее, в том числе и в Тибете, однако только йогинами, не принявшими монашеских обетов. Практика подобных ритуалов и йогических методов для монахов была строго запрещена как несовместимая с Винаей, о чем совершенно отчетливо высказывались такие авторитеты тибетской буддийской традиции, как Атиша (XI в.) и Цзонкхапа (XIV–XV вв.), никоим образом, однако, не осуждавшие сами методы, если они практиковались йогинами-мирянами.

В монастырях распространение получила практика других методов тантр. Все тантры, то есть доктринальные тексты Ваджраяны, представляющие собой, подобно сутрам, наставления, вложенные авторами в уста самого Будды. Основные методы, предлагаемые тантрами, могут быть сведены к совершению особых, имеющих сложное символическое значение ритуалов-литургий и к практике мантр, технике визуализации (мысленного воспроизведения образов) божеств и созерцанию мандал.

Практика чтения мантр имеет в Ваджраяне столь большое значение, что ее часто даже называют Мантраяной – Колесницей Мантр. Строго говоря, практика произнесения молитв-мантр хорошо известна и классической махаяне. Но если в ней акцент делается на понимание смысла составляющих их слов и предложений, то в ваджраяне внимание уделяется священной непереводимости. Правда подобные элементы встречаются и ранее. Так, наиболее известная махаянская мантра бодхисатвы Авалокитешвары: «Ом мани падме хум» («Ом! Драгоценно-лотосовый! Хум!») имеет слоги, ом и хум, которые носят священней характер и не переводится, что роднит ее с тантрическими мантрами. Последние же, состоят из звукосочетаний (хум, ах, хри, э-ма-хо и т.п.) не имеющих никакого словарного смысла и рассчитаны на непосредственное воздействие их звучания, звуковых колебаний и модуляций голоса при их произнесении на сознание и психофизические параметры повторяющего их йогина. Произнесение мантр подразумевает также созерцательное сосредоточение и понимание внутреннего (эзотерического) смысла мантры и ее воздействия, которое позволяет достичь пробуждения за короткий период.

Мандала, в значении «круг меди­тации», – это круглая или многоугольная диаграмма. Геометрическая схема, которая лежит в основе мандалы, – круг, вписанный в квадрат, который в свою очередь также впи­сан в круг, – представляет собой форму осознания пространства чело­веком, построение универсальной модели Вселенной. Детали изображения в мандале зависят уже от того, в каком именно ритуале она использу­ется и кому она посвящается. Этим определяется цвет основ­ного поля, набор изобра­жений внутри каждого из сегментов внутренне­го круга и многое другое. Способов изображения мандал великое множество: живописные и скульптурные, из металлов простых и драгоценных, инкрустированные драгоценными камнями, из песка, теста, цветов и т.д. Созерцание мандал и концентрация на исходящих от нее силах позволяют пережить пробуждение.

Ваджраяна основана на концепции Адибудды – верховного единого божества, по отношению к которому отдельные будды (в том числе исторический Гаутама) считаются только формами его воплощения. В ваджраяне разработана четкая иерархия существ: будды, бодхисатвы, пратьекабудды, архаты, идамы, учителя веры, местные божества. Средством достижения состояния будды в ваджраяне считается йогическая практика (психотренинг) в сочетании с эзотерической и магической практикой, медитация, чтение мантр, почитание духовного наставника. В ваджраяне имеется отсутствующий в других направлениях буддизма институт «живых богов» как реализованная на практике концепция перерождения и воплощения персонажей божественного пантеона в живых людей.

Тантрический буддизм фактически стал ведущим направлением поздней индийской Махаяны эпохи правления царей династии Палов, последних буддийских монархов Индии (VIII – начало XIII вв.), и был в таком же статусе заимствован формировавшейся синхронно тибетской традицией. Начиная с VIII века в ваджраяне начали возникать отдельные школы. Под влиянием ваджраяны в контакте с местными верованиями образовалось новые местные течения буддизма, в которых буддийские философские идеи слились с многовековой народной религиозной практикой: тибетский, монгольский, бурятский, калмыцкий или тувинский буддизм, которые сохранились до настоящего времени. В Тибете ваджраяна считается венцом учения Будды.

Буддизм в Китае и Японии (Чань-буддизм и Амидаизм)

Китайский буддизм, ставший, по существу, своеобразным продуктом синтеза китайской и индийской культур, распространился из Китая по всем странам Дальнего Востока (Корея, Япония, Вьетнам), неся с собой некоторые аспекты китайской культуры, которые к собственно буддизму непосредственного отношения не имели. Распространение буддизма из Китая за его пределы стало решающим фактором в формировании дальневосточного историко–культурного региона и цивилизации. Буддизм, за столетия существования в Китае, не только сумел раз и навсегда вписаться в китайское общество, но и во многом трансформировать многие важные аспекты китайского взгляда на мир. Сам буддизм в ходе этого процесса претерпел огромные изменения, превратившись, по существу, в особую буддийскую конфессию в рамках махаянской традиции. Поэтому процесс становления буддийской традиции в Китае вполне обоснованно называется процессом «китаизации буддизма».

Буддизм начинает проникать в Китай в I веке н.э. Существует легенда, что императору Мин-ди династии Хань явился во сне некий святой, сияющий золотым блеском. Утром император созвал своих мудрых сановников, чтобы узнать, что это за святой. Все они были в недоумении, и только один мудрец сказал: «Ваш подданный слышал, что на Западе есть божество, его называют Буддой. Это божество и явилось Вашему Величеству». Тогда император снарядил посольство в Западный Край, которое вернулось, в сопровождении монахов, с буддийскими текстами и священными изображениями, которые везли на белом коне. В столице империи – Лояне – был воздвигнут первый буддийский монастырь – Монастырь Белого Коня (Баймасы).

Но до III веке в Китае не было монахов-китайцев. Буддизм оставался для китайцев малопонятным экзотическим учением, которое зачастую воспринималось в качестве одного из направлений даосизма. Возникает легенда, что Лао-цзы, уйдя на Запад (об этом говорилось еще в добуддийских текстах), пришел в Индию, где и стал наставником или даже отцом Будды. Таким образом, получалось, что буддизм есть нечто вторичное и производное от даосизма, что льстило китайскому самолюбию.

Традиционные китайские учения (даосизм и конфуцианство) не знали никаких аналогов буддийских доктрин сансары и кармы и поэтому не создали концепции религиозного освобождения как некоего идеала, реализуемого вне и помимо космоса. Традиционный китайский и буддийский взгляды на мир могут сопоставляться друг с другом как онтологический оптимизм (космос есть благо) и онтологический пессимизм (космос продукт заблуждения, омраченности и влечений; благо – освобождение понимается как удаление причин, вызвавших сансарическое существование и космос в целом). В области этики буддизм ориентируется монашеские идеалы безбрачия и ухода от мира. Китайские учения тесно связаны с культом предков, семейных ценностей и деторождения. Принципиально новой для китайцев была и идея повторных рождений-смертей, идея, казавшаяся им скорее положительной и обнадеживающей, нежели свидетельствующей о всеобщей неудовлетворительности существования.

Эти расхождения заставляли изменять ряд положений проповедников буддизма в Китае. Обвинения членов сангхи в тунеядстве и безделье из уст конфуцианских критиков способствовали развитию в Китае мирского буддизма, утверждавшего идеалы буддиста-мирянина, а в монастырях практики труда монахов. Устанавливалась подконтрольность сангхи государству, регламентировавшему все стороны монашеской деятельности, включая признание того или иного человека монашествующим (иногда для этого даже требовался экзамен на знание основных сутр) и регулирование численности монашества.

При проповеди буддизма возникала опасность подмены буддийских понятий традиционными китайскими, что было связано с иероглифической письменностью. В V веке монах-переводчик Кумараджива выдвинул принцип «подбора значений», согласно которому понятиями традиционной китайской философии можно было пользоваться весьма ограниченно, отдавая предпочтение неологизмам, более точно отражавшим суть учения, исходя из этимологического соответствия индийскому термину; например, унь хуэй (лунь – колесо; хунь – вращение, круговорот) – сансара; или транскрибирования индийских терминов (бодхи – пути; нирвана – непань; бодхисаттва – путисадо, пуса). К VI веку буддизм в Китае стал мощной идейной силой. По всей стране существовало множество монастырей, пользовавшихся покровительством императоров. Шел активный процесс оформления китайской национальной религии или, так называемой «триады учений» (сань цзяо), т. е. конфуцианства, даосизма и буддизма.

Школа Чань относится к наиболее китаизированным школам дальневосточного буддизма, и некоторые исследователи даже склонны видеть в ней квинтэссенцию китайского буддизма. Слово чань (сокращение от чаньна) это транскрипция санскритского дхьяна (созерцание, медитация). Это указывает на преимущественно йогическую, психопрактическую ориентацию данного направления буддизма. Другое, малоизвестное, название этой школы – школа «Сердца Будды». Согласно традиции, основал ее сам Будда Шакьямуни, который один раз поднял перед учениками цветок и улыбнулся. Но никто кроме Махакашьяпы, не понял смысла этого жеста Будды. Махакашьяпа же ответил Будде, тоже подняв цветок и улыбнувшись. В это мгновение он пережил пробуждение: состояние пробуждения было передано ему Буддой непосредственно, без наставлений в устной или письменной форме. Так, согласно Чань, началась традиция прямой («от сердца к сердцу») передачи пробуждения от учителя к ученику. В Индии учение передавалась в течение двадцати восьми поколений наставников, последним из которых был Бодхидхарма, брахман из Южной Индии, который в качестве проповедника прибыл в Китай и стал здесь первым патриархом Чань. Предание гласит, что около 475 года н. э. он добрался до Китая морским путём, где, начал проповедовать своё учение и поселился в незадолго до этого возникший монастырь Шаолинь, где основал первые школы чань-буддизм. До середины IX века школа Чань была менее влиятельной, чем другие, но они сошли на нет в результате антибуддийских гонений императора У-цзуна. В X–XI веках Чань превращается в одну из ведущих школ, создает большие монастыри и духовную иерархию.

Основными принципами школы Чань являются следующие положения: «Смотри в свою природу, и станешь Буддой» и «Пробуждение передается особым образом от сердца к сердцу без опоры на письменные знаки». Первое из этих положений означало, что поскольку каждое живое существо наделено природой Будды, более того, является Буддой, но не знает об этом, то любой человек может усмотреть, непосредственно узреть эту природу в качестве своей собственной сути, своего истинного «я». И для этого вовсе не нужно ни изучать многочисленные и сложные философские тексты, ни в течение многих жизней постепенно восходить по ступеням пути бодхисатвы. Обретение состояния Будды в этой жизни («в одном теле») – вот цель Чань. Для подчеркивания принципа непосредственности, «безопорности» этой передачи и для искоренения у учеников привязанности к букве, образу, символу многие чаньские наставники раннего периода демонстративно сжигали тексты сутр и священные изображения. Монах Линьцзи И-сюань даже сказал: «Встретишь Будду – убей Будду. Встретишь патриарха – убей патриарха». Смысл этого высказывания в том, что следует убить в себе привязанность ко всему внешнему, ко всем образам и именам; Будда – это сам человек в его истинности, а не некий религиозный авторитет или законоучитель. Вместе с тем чаньская практика предполагала строжайшую дисциплину и полный авторитет учителя для ученика, что было закреплено в XII–XIII веках в нормативных уставах чаньских монастырей («чистые правила» – цин гуй), своеобразной чаньской Винае. Из чань–буддийского учения следовало, что истину нельзя выразить на письме или объяснить словами, ибо любое представление, любая мысль только замутнят изначальную пустотность нашего со­знания, сравнимую, разве что, с чистотой самого Будды Шакьямуни. Упрямым и рьяным почитателям внешней формы буддистской религии в пример приводилась судьба монаха Сунакшати, который старательно изучил до последней буквы ее вероучение, но переродился в аду, ибо земля не выдержала его учености.

Большинство направлений Чань предписывало монахам пребывать в состоянии созерцания при любых формах деятельности, даже во время занятий физическим трудом, бывшим обязательным для всех чаньских монахов (принцип учителя Бай-чжана: «День без работы – день без еды»). А продвинутые монахи должны были уметь заниматься созерцательной практикой даже во сне. Характерной чертой чань-буддийской медитации является под­крепление индивидуальных и коллективных медитативных упраж­нений индивидуальными беседами со своим наставником, которые по обычаю происходят каждый вечер или чаще. Отношения между учителем и учени­ком вытекают из основополагающего для чань-буддизма принципа несовершенства текстов для постижения истинной мудрости. Но инициатива в завязывании таких отношений принадлежит именно ученику. Учитель не может научить ученика чань-буддизму, его задача – только помочь ученику осуществить «прирожденную реализацию» его собственной внутренней сущности.

Наиболее распространенными и специфически чаньскими объектами сосредоточения были так называемые «вопросы-ответы», то есть парадоксальные и алогичные беседы учителя и ученика и так называемые гун-ань (в японии они получили наименование «коан») – парадоксальные высказывания, цель которых – пробуждение сознания ученика. Иногда «гун-ань» представляли собой извлечения из «вопросов–ответов». Вот примеры некоторых характерных «гун-ань»: «Как звучит хлопок одной ладони?», «Каково было твое лицо прежде, чем родились твои родители?» (имеется в виду изначальная и нерожденная «природа Будды» как истинное «лицо» человека). Логическая неразрешимость «гун-ань» должна стимулировать некий интуитивный прорыв сознания ученика за пределы всякой двойственности и вызвать в нем видение собственной природы как природы Будды.

Практика коанов, точно также как и практика медитации, да и весь чань–буддизм в целом должна проводиться под руководством мастера Чань. Но мастер не пассивно контролирует и дисциплинирует ученика, он активно воздействует на него средствами «шокотерапии». Это непонятные команды наставников своим ученикам, внешне несвоевременные вопросы, цитаты из какого-ни­будь священного текста, грубые жесты, а то и неожиданные удары посохом изо всех сил. Последнее действие можно сравнить с после­дним взмахом кисти, каким опытный творец завершает свое произ­ведение. Опираясь на развитую длительными тренировками интуи­цию, наставники должны уловить в замученном затраченными усилиями и внутренними сомнениями сознании ученика тот момент, когда ему будет достаточно одного толчка, чтобы подняться на каче­ственно новый уровень. Еще одной широко распространившейся практикой чань-буддизма, приближающей последователя к внезапному озарению стали различные гимнастические и дыхательные упражнения, например кунг-фу, у-шу.

Школа Чань быстро распространяется из Китая в другие страны региона. Во Вьетнаме в X-XIV веках Чань (Тхиен) фактически был официальной идеологией династий Ли и Чан. Сходная ситуация была и в Корее, где Чань (Сон) играл очень важную роль, однако позднее, в связи с утверждением конфуцианства, деятельность буддийской сангхи была подвергнута многочисленным ограничениям. В Японию школа Чань (Дзэн) проникла поздно, на рубеже XII–XIII веков, но очень быстро приобрел огромное влияние, в особенности в самурайской среде. В Японии дзэн-буддизм нашел воплощение в таких ныне широко известных явлениях японской культуры, как икэбана, чайная цере­мония, поэтический жанр хокку (хайку). Искусство икэбаны берет начало в практике дзэн-буддийской медитации, где цветки или вет­ки приобрели самостоятельное значение как объекты созерцания, от­талкиваясь от которых можно было перейти к размышлениям о сущ­ности Вселенной и природы, их единстве с человеком.

Пришедший одновременно с Дзэн культ Будды Амитабхи (амидаизм) получил особое распространение в демократической среде: между горожанами – ремесленниками и торговцами, а также среди крестьян. По существу, сосуществование и даже синтез Чань и «Чистой Земли» (культ Будды Амитабхи) определяют в настоящее время жизнь буддийских общин в Китае, Корее и Вьетнаме, тогда как в Японии, несмотря на все свое влияние, Дзэн уступает по численности таким школам буддизма, как «Чистая Земля».

Школа Чистой Земли (Цзинту цзун) оформляется с V века в Китае. С большим правом считаться основателем школы Цзинту может монах Шань-дао (613–681 гг.), который основал собственную школу в городе Чаньань. Но до XIII века она представляла весьма аморфное образование, поддерживавшееся только единством культа Будды Амитабхи, становившегося все популярнее. В основе учения школы Чистой Земли лежит общемахаянский культ Будды Амитабхи, оформившийся в Китае в особое учение, проповедовавшее этот культ как единственно возможное в нашу эпоху средство спасения. От прочих буддийских школ школа Чистой Земли отличается тем, что освобождение от сансары в ней достигалось не собственными силами, а благодаря спасительной силе «другого», Будды Амитабхи. Необходимость опоры на силы Амитабхи объяснялась последователями этой школы исходя из принципа угасания способностей существ в эпоху «конца Учения» (последнего периода проповеди буддизма). Единственный путь – возложить все свои надежды на спасительную силу сострадания Амитабхи. Главной формой религиозной практики школы Цзинту было постоянное повторение мантры «Наму Амито-фо» («Поклонение Будде Амитабхе»), что называлось «памятованием о Будде» и считалось при наличии полной веры главным способом обретения рождения в Чистой Земле. Школа Цзинту не была чисто монашеской: простота вероучения и практики, созвучие представлениям народного буддизма делали ее массовым направлением не только монашеского, но и мирского буддизма.

В Японию школа Цзинту (Дзёдо-сю) проникла из Китая в конце XII века и вскоре из нее выделилось собственно японское направление – Дзёдо син-сю («Истинная вера Чистой Земли»), основанное Синраном (1173-1262 гг.). Синран еще больше усилил роль веры в Амитабху (яп. Амида; отсюда – амидаизм, термин, которым на Западе часто обозначают школу Чистой Земли) как личного спасителя каждого человека и подчеркнул особую значимость обета Амитабхи спасти все без исключения живые существа. Отсюда более мирской характер направления Синрана по сравнению с китайской традицией: в ней даже монахи могли иметь семью, есть мясо и т. д. – все это неважно по сравнению с верой в Будду Амитабху и его спасительные обеты. Со временем школа Дзёдо син-сю стала ведущей буддийской школой Японии (сейчас ей принадлежит 21,5 тыс. храмов и монастырей). В настоящее время школа Чистой Земли получила распространение на Западе (прежде всего в США – Гавайи, Калифорния), преимущественно в японской форме Дзёдо син-сю. Вначале ее носителями были в основном представители японской и китайской диаспоры, но позднее к школе стали примыкать и последователи из иных этноконфессиональных групп.




Не нашли, что искали? Воспользуйтесь поиском:

vikidalka.ru - 2015-2019 год. Все права принадлежат их авторам! Нарушение авторских прав | Нарушение персональных данных