Главная | Случайная
Обратная связь

ТОР 5 статей:

Методические подходы к анализу финансового состояния предприятия

Проблема периодизации русской литературы ХХ века. Краткая характеристика второй половины ХХ века

Ценовые и неценовые факторы

Характеристика шлифовальных кругов и ее маркировка

Служебные части речи. Предлог. Союз. Частицы

КАТЕГОРИИ:






Интерлюдия в темноте 14 страница




Так кем же он был?

Не той сущностью, какой он себя считал: таков был ответ, и ответ не слишком утешительный. Потому что он знал: то «я», каким он был теперь, никогда бы не могло додуматься до всего того, что могло его прежнее «я». Он чувствовал себя неполноценным. Он чувствовал себя способным на ошибки, ограниченным и… тупым.

Только думай позитивно. Шаблоны, образы, сильные аналогии… пусть зло работает во благо. Напрягись…

Ну что ж, если он – больше не он, значит, так тому и быть.

По отношению к своему прежнему «я» он был тем же, чем был его дистанционный автономник по отношению к его нынешнему «я» (очень мило).

Дистанционный автономник был больше, чем его глаза и уши на поверхности, на базе мутаторов и вблизи нее, больше, чем наблюдательный пост, больше, чем простой помощник в сомнительной, безумной попытке вооружиться и спрятаться, которая будет предпринята, если автономник поднимет тревогу. Больше. И меньше.

Ты посмотри с другой стороны, думай о хорошем. Разве он не был умным? Да, был.

Его побег с корабля, собранного из запасных частей, был (пусть и по его собственной оценке) изумительно мастерским и блестящим. Его отважное использование гиперпространства так глубоко в гравитационном колодце назвали бы полным безрассудством при любых обстоятельствах, кроме тех, крайних, в которых он оказался, но он тем не менее проявил превосходное искусство. А его невероятный переход из одного мира в другой – из гиперпространства в реальное пространство – не только был блестящим сам по себе и даже более дерзким, чем все, что он делал раньше; почти наверняка это было первым таким событием. Огромное количество информации, хранившееся внутри Разума, не содержало никакого указания на то, что кто-то делал это прежде. Он гордился содеянным.

Но в конечном счете он оказался здесь, в ловушке: интеллектуальный калека, философская тень своего прежнего «я».

Теперь он мог только ждать и надеяться, что тот, кто придет за ним, не будет к нему враждебен. Культура должна обо всем знать. Разум был уверен, что его сигнал прошел и где-нибудь его примут. Но идиране тоже наверняка были в курсе. Разум не думал, что они попытаются взять его силой, – ведь они не хуже его знали, что Дра’Азона лучше не сердить. Но что, если идиране сумеют найти путь на планету, а Культура – нет? Что, если все пространство вокруг Сумрачного Залива теперь занято идиранами? Разум знал, что, попадись он в руки идиранам, ему останется только одно, но он не хотел прибегать к самоуничтожению не только по чисто личным причинам. Он не хотел ни в коем случае (по тем же причинам, по которым идиране опасались брать его штурмом) уничтожаться где-либо вблизи Мира Шкара. Но если его все же захватят в плен на планете, то в этот момент у него будет последний шанс самоуничтожиться. К тому времени, когда идиране увезут его с планеты, они наверняка найдут способ отключить опцию самоуничтожения.

Может быть, он вообще совершил ошибку, спасшись. Может быть, ему следовало погибнуть вместе с кораблем – тогда не было бы всех этих волнений и трудностей. Но эта возможность была словно послана ему самим небом – оказаться так близко к Планете Мертвых, когда он подвергся нападению. Конечно, он хотел жить, но было бы… расточительством отказаться от такого великолепного случая, даже если бы собственное выживание или уничтожение было ему совершенно безразлично.

Так или иначе, но теперь поделать ничего было нельзя. Он был здесь, и ему оставалось только ждать. Ждать и думать. Размышлять над реальными вариантами выбора (их было мало) и всеми возможностями вообще (их было много). Проверить свои воспоминания самым тщательным образом: вдруг обнаружится что-нибудь подходящее, что поможет ему. Например (единственный по-настоящему интересный факт, установленный им, но довольно обескураживающий), он обнаружил, что идиране, видимо, использовали одного из мутаторов, который служил в команде смотрителей на Мире Шкара. Конечно, могло статься, что этот человек давно мертв, или получил другое задание, или находится слишком далеко, или информация была некорректна и отдел Культуры по сбору информации что-то перепутал… Но если все сошлось бы, тогда этого человека в первую очередь и послали бы отыскать нечто, прячущееся в туннелях Командной системы.

В саму конструкцию Разума (на всех уровнях) была заложена вера в то, что не существует такого понятия, как плохие сведения, разве что если рассуждать в очень относительных терминах; но ему очень хотелось бы, чтобы в его банках памяти не было этой информации. Он предпочел бы ничего не знать об этом человеке, мутаторе, который бывал на Мире Шкара и, возможно, работал на идиран. (При всем том, как ни странно, ему хотелось бы знать имя этого человека.)

Но если удача хоть немного улыбнется ему, этот мутатор окажется далеко или же Культура найдет Разум первой. Или же Дра’Азон признает, что его сотоварищ, Разум, попал в беду, и поможет ему, или… случится еще что-нибудь.

Разум ждал в темноте.

 

Сотни этих планет были пусты; сотни миллионов башен, составленных из комнат, были на своем месте; маленькие комнаты, шкафы, ящики и карточки и место на бумаге для цифр и букв были на своем месте, вот только на них ничего не было написано, они – эти карточки – ничего не содержали… (Иногда Разуму нравилось представлять себе, как он перемещается по узким проходам между шкафов, как один из его дистанционных автономников плывет между берегов памяти, по тесным коридорам, из комнаты в комнату, с этажа на этаж, километр за километром, над скрытыми континентами комнат, заполненными океанами комнат, выровненными горными хребтами, поваленными лесами, укрытыми пустынями комнат.) Все эти системы темных планет, эти триллионы квадратных километров чистой бумаги являли собой будущее Разума; пространства, которые он заполнит в своей грядущей жизни.

Если эта жизнь у него будет.

 

ПАРТИЯ В УЩЕРБ

 

«Ущерб – игра, запрещенная повсеместно. Они соберутся сегодня в этом малопривлекательном здании под куполом на другой стороне площади – игроки Кануна Разрушения… избранная группа богатых психопатов человеческой галактики будет играть в игру, которая соотносится с реальной жизнью так же, как мыльная опера с высокой трагедией.

Мы находимся в городе двух портов Эваноте на орбиталище Вавач, том самом орбиталище Вавач, которое приблизительно через одиннадцать стандартных часов будет взорвано, разметано на атомы, так как в войне между идиранами и Культурой в этой части галактики, вблизи Сверкающего Берега и Сумрачного Залива, снова торжествует принцип «несмотря-ни-на-что-не-поступлюсьпринципами» и под натиском его снова отступает здравый смысл. Именно грядущее разрушение и привлекло сюда этих скатологических хищников, а вовсе не знаменитые мегакорабли или лазурно-голубые технические чудеса Кругоморя. Нет, эти люди прибыли сюда, потому что все орбиталище обречено на скорое уничтожение, и они находят забавным играть в Ущерб – обычную карточную игру, слегка усовершенствованную, чтобы стать более привлекательной для людей с умственными отклонениями, – в местах, которые вот-вот перестанут существовать.

Они играли на планетах накануне сильнейшего кометного или метеоритного дождя, на вулканических кальдерах перед извержением, в городах, ожидавших атомной бомбардировки в ходе ритуальных войн, на астероидах, направляющихся к центру звезды, перед подвижными массами льда или лавы, внутри таинственных инопланетных кораблей, пустых, заброшенных и летящих курсом на черные дыры, в огромных дворцах перед их разграблением толпой андроидов, и практически в любом месте, где вы бы не захотели оказаться сразу же после ухода игроков. Думаю, такой способ получать удовольствие кому-то может показаться странным, но галактика велика, и кого в ней только не встретишь.

И вот они заявились, эти супербогачи, эти бездельники – в арендованных кораблях или на собственных крейсерах. Сейчас они трезвеют, проходят курс пластической хирургии или поведенческой терапии (или того и другого), чтобы выглядеть приемлемо, потому что даже в этих рафинированных кругах существует такое понятие, как «приличное общество», а выглядеть прилично ох как непросто после месяцев, проведенных в роскошных и невообразимых дебошах или извращениях, особенно для них, притягательных или модных сегодня. В то же самое время они сами или с помощью шестерок собирают все свои аоишские кредиты (только наличность, никаких долговых расписок) и прочесывают больницы, сумасшедшие дома и криохранилища в поисках новых Жизней.

Сюда же прибыли и прихлебатели – те, что околачиваются рядом с Ущербом, искатели удачи, когда-то проигравшие и теперь отчаянно желающие взять реванш, если только удастся наскрести денег и Жизни… и человеческие подонки особого рода: эмоти, жертвы эмоциональных осадков игры; падалыцики, которые живут, подъедая крошки с барского стола и терзания, срывающихся с губ их героев – Игроков в Ущерб.

Никому не известно, как все они узнают об игре и даже как добираются сюда вовремя, но слухи всегда доходят до тех, кому это по-настоящему нужно или просто любопытно, и они появляются, как вампиры, готовые к игре и разрушению.

Первоначально в Ущерб играли при чрезвычайных обстоятельствах, потому что в местах, хотя бы отдаленно притязающих на принадлежность к цивилизованному галактическому сообществу (хотите верьте, хотите нет, но игроки считают себя его частью), в эту игру можно было играть лишь тогда, когда закон и мораль сходят на нет, только в условиях смятения и хаоса накануне грандиозных катастроф. Теперь возникновение новой звезды, взрыв планеты и прочие катаклизмы считаются своего рода метафизическим символом бренности всего сущего, и поскольку Жизни, занятые в Полной Игре, это исключительно добровольцы, власти многих мест (как, например, старого доброго, толерантного Вавача, оплота гедонизма) дают официальное разрешение на проведение игры. Некоторые говорят, что прежде игра была другой, что теперь она стала чем-то вроде рекламного хода, но я утверждаю, что она остается игрой для безумцев и дурных людей; богатых и беззаботных, но не безразличных, отвязанных… но и приземленных. Люди по-прежнему умирают при игре в Ущерб, и не только Жизни или игроки.

Ущерб называют самой упадочнической игрой в истории. В его защиту можно сказать, пожалуй, только то, что кое-кто из самых порочных людей в галактике посвящает свое время Ущербу, отвернувшись от реальности; одни боги знают, до чего бы они додумались, не будь этой игры. И если от нее есть какая-то польза, кроме напоминания (словно мы нуждаемся в таком напоминании) о том, насколько могут обезуметь кислородпотребляющие двуногие углеводные формы, то польза эта в том, что игроки в Ущерб, случается, расстаются с жизнью и другие на какое-то время с перепугу затихают. В эти безумные, как считается порой, времена любое уменьшение или отступление сумасшествия нужно приветствовать.

Вскоре я начну еще один репортаж – уже после начала игры, из аудиториума, если только смогу попасть туда. А пока до свидания и всего наилучшего. Это был Сарбл Глаз из города Эванот на Ваваче».

Изображение человека, стоящего под лучами солнца на площади, погасло на наручном экране; моложавое лицо в полумаске исчезло.

Хорза опустил рукав на свой экран. Индикатор медленно мигнул, отсчитывая секунды, оставшиеся до разрушения Вавача.

Сарбл Глаз, один из самых знаменитых независимых журналистов гуманоидной галактики – прославившийся, кроме прочего, умением попадать в те места, где его меньше всего ждали, – теперь, вероятно, пытался проникнуть в игровой зал, если только уже не пробрался туда; репортаж, который только что видел Хорза, был записан этим днем. Сарбл, конечно же, загримируется, а потому Хорза был рад, что заранее сунул на лапу кому надо и пробрался в зал до выхода в эфир этого репортажа: после выступления Сарбла охранники стали еще бдительнее, хотя и до того были настороже.

Хорза в обличье Крейклина выдавал себя за эмоти (одного из эмоциональных наркоманов, которые, следуя неверными и тайными путями, посещали основные игры на самых поразительных задворках цивилизации), обнаружившего, что все места, кроме самых дорогих, уже распроданы днем ранее. Пять десятых аоишского кредита, которые имелись у него утром, уменьшились до трех, хотя еще оставались кое-какие деньги на двух приобретенных им кредитных карточках. Но по мере того, как приближалось уничтожение, реальная стоимость этих денег должна была падать.

Хорза, глубоко и удовлетворенно вздохнув, оглядел большую арену. Он заблаговременно забрался как можно выше по ступенькам, пандусам и мосткам, чтобы видеть зрелище целиком.

Купол над ареной был прозрачным, сквозь него виднелись звезды и яркая светящаяся линия – дальняя сторона орбиталища, на которой теперь был день. На небе прочерчивали огненные следы прибывающие и убывающие (в основном убывающие) шаттлы. Под куполом висела дымка, подсвеченная потрескивающими огоньками небольшого фейерверка. Воздух полнился хоровыми песнопениями – на дальней стороне аудиториума стоял хор чешуеконусников. Эти гуманоиды казались одинаковыми на лицо, различаясь по телосложению и по высоте звуков, выходивших из раздутой груди через длинное горло. Могло показаться, что именно они создают весь шумовой фон, но, приглядевшись к арене, Хорза разглядел в воздухе слабые алые кромки в тех местах, где действовали другие звуковые поля, – над небольшими сценами, где танцевали танцоры, пели певцы, стриптизировали стриптизеры, боксировали боксеры или просто стояли, разговаривая, люди.

Вокруг огромным роем вертелось все, что сопутствовало игре. Десять или даже двадцать тысяч разных существ, в основном гуманоиды, но также и представители совершенно других видов, включая несколько машин и автономников, сидели, лежали, прохаживались или стояли, наблюдая за представлениями магов, жонглеров, борцов, жертвоприносителей, загипнотизированных, совокупителей, актеров, ораторов и сотен других затейников, выступающих один за другим. На нескольких больших балконах были поставлены палатки, на других – ряды сидений и кушеток. Над небольшими сценами сиял свет, поднимался дым, сверкали голограммы и солиграммы. Хорза видел распростертый над несколькими балконами трехмерный лабиринт, наполненный трубками и угольниками: некоторые из них были прозрачными, некоторые – матовыми, некоторые двигались, некоторые оставались неподвижными. Внутри перемещались тени и силуэты.

Наверху на трапеции неторопливо демонстрировали свое искусство животные-акробаты. Хорза узнал их: позднее представление перейдет в смертельную схватку.

Мимо Хорзы прошли несколько человек – высокие гуманоиды в сказочных одеяниях, сверкающих, как красочный ночной город, увиденный сверху. Они разговаривали на почти недоступных обычному уху высоких тонах, а из плетения тонких, окрашенных в золотой цвет трубочек, торчащих из их темно-пурпурных лиц, выдувались крохотные облачка цветастого газа, окутывая их получешуйчатые шеи и обнаженные плечи и оставляя за ними нечеткий огненно-оранжевый след. Хорза проводил людей взглядом. Их раздувавшиеся плащи – вряд ли тяжелее воздуха, сквозь который они шли, – сверкали изображением инопланетного лица. На каждом из плащей была лишь часть этого громадного изображения, словно сверху на группу идущих людей направили прожектор, проецировавший картинку. Оранжевый газ коснулся ноздрей Хорзы, и голова его на миг закружилась. Он позволил своим иммунным железам погасить действие наркотика и продолжил разглядывать арену.

Глаз шторма – тихая, неподвижная точка – был так мал, что его вполне можно было и не заметить, даже разглядывая аудиториум неспешно и методично. Глаз был смещен от центра к краю эллипсоида и находился на уровне земли (он же – самый низкий из видимых уровней арены). Там, под балдахинами все еще не зажженных осветительных приборов, стоял круглый стол, достаточно большой, чтобы вокруг него можно было поставить шестнадцать широких разностильных кресел, каждому из которых соответствовал определенный цветовой сектор на столешнице. Против кресел располагались вмонтированные в стол консоли: на них лежали ремни и другие приспособления, призванные ограничивать движения. За каждым из кресел находилось свободное пространство, на котором помещались небольшие сиденья – по двенадцать на кресло. Маленькая загородка отделяла их от больших кресел перед столом, а еще одна отгораживала двенадцать сидений от площадки сзади, где уже тихо ждали люди – главным образом эмоти.

Начало игры, похоже, откладывалось. Хорза сел на что -тото ли на какое-то слишком уж вычурное сиденье, то ли на незамысловатую скульптуру. Он находился почти на самом высоком уровне балконов и отсюда мог хорошо видеть все, что происходит на арене. Рядом с Хорзой никого не было. Он залез глубоко под рубаху, отшелушил от живота немного искусственной кожи, скатал ее в шарик и бросил в большой горшок с маленьким деревцем – прямо за своим сиденьем. Потом проверил свой аоишский кредит, карту памяти на предъявителя, карманный терминал и легкий лазерный пистолет, спрятанный под складкой фальшивой кожи. Уголком глаза он увидел, что к нему приближается невысокий, одетый в темное человек. Тот остановился метрах в пяти, посмотрел на Хорзу, наклонив голову, потом подошел ближе.

– Эй, не хотите стать Жизнью?

– Нет. Всего хорошего, – сказал Хорза.

Человечек шмыгнул носом и отошел в сторону; он остановился немного дальше в проходе и заговорил с кем-то, лежащим у края узкого балкона. Хорза присмотрелся и увидел там женщину; она пьяноватым движением подняла голову и медленно потрясла ею, ее растрепанные белые волосы при этом волнообразно заколыхались. Лицо женщины обрисовалось на мгновение в свете висящего наверху прожектора – она была красива, но казалась очень усталой. Человечек снова заговорил с ней, но она опять покачала головой и сделала жест рукой. Человечек пошел дальше.

 

Полет в бывшем шаттле Культуры прошел без особых приключений. После нескольких неудачных попыток Хорза сумел связаться с навигационной системой орбиталища, установил свое местонахождение относительно последних известных координат «Олмедреки» и отправился на поиски того, что осталось от мегакорабля. Он вышел на новостную службу, подкармливаясь неприкосновенным запасом Культуры, и в указателе нашел ссылку на «Олмедреку». На картинке виднелся корабль, шедший в окружении льдин по спокойному морю с небольшим креном на нос; первый километр его корпуса, похоже, был вмят в громадный столовый айсберг. Над этими гигантскими остатками кораблекрушения парили несколько шаттлов и небольшой самолет, словно мухи над телом динозавра. Комментарий, сопровождавший картинку, сообщал о таинственном втором ядерном взрыве на корабле. Сообщалось также, что прибывшая полиция никого на мегакорабле не нашла.

Услышав это, Хорза сразу же изменил курс шаттла и развернул его в сторону Эванота.

У Хорзы было три десятых аоишского кредита. Шаттл он продал за пять десятых. Это было до нелепости дешево, в особенности с учетом неизбежного уничтожения орбиталища, но Хорза торопился, а дилер, купивший шаттл, шел на риск – ясно, что машина была изделием Культуры, и не менее ясно – что ее мозг был расстрелян, а потому аппарат почти наверняка был украден. Культура приравняла бы уничтожение сознания машины к убийству.

За три часа Хорза продал шаттл, купил одежду, карточки, пистолет, два терминала и кое-какую информацию. Все, кроме информации, досталось ему дешево.

Теперь Хорза знал, что существует некий летательный аппарат, подходящий под описание «Турбулентности чистого воздуха», что он находится на орбиталище – или скорее под ним, внутри принадлежавшего раньше Культуре всесистемного корабля под названием «Цели изобретения». Хорзе трудно было в это поверить, но никакого другого судна, похожего на «ТЧВ», не обнаружилось. В соответствии со сведениями, предоставленными информационным агентством, корабль, о котором шла речь, был доставлен на борт одним из кораблестроителей порта Эванот для ремонта гипердвигателей. Судно отбуксировали туда двумя днями ранее, и у него работали только ядерные двигатели. Однако ни его названия, ни точного местоположения Хорза так и не узнал.

Судя по всему, решил Хорза, Крейклин с помощью дистанционного управления вызвал «ТЧВ» для спасения оставшихся в живых. Корабль, видимо, перевалил за кольцевую стену, используя гипердвигатели, подобрал вольный отряд и быстро ретировался, но в ходе всего этого гипердвигатели оказались повреждены.

Хорзе не удалось также узнать, кто из членов отряда остался в живых, но он предполагал, что один из них – Крейклин: никто другой не смог бы привести «ТЧВ» к стене. Он надеялся встретить Крейклина на игре. Но в любом случае Хорза решил, что после этого отправится на «ТЧВ». Он все еще намеревался добраться до Мира Шкара, а наиболее подходящим средством для этого был «ТЧВ». Он надеялся, что Йелсон тоже спаслась. Еще он надеялся, что «Цели изобретения» и в самом деле полностью разоружены, а в пространстве вокруг Вавача нет кораблей Культуры. Он отдавал должное Разумам Культуры – те, должно быть, уже узнали, что «ТЧВ» находился в том же объеме пространства, что и «Длань Божья 137», когда последняя подверглась нападению, и сделали из этого соответствующие выводы.

Хорза сидел на своем сиденье – или скульптуре – и расслаблялся, выкидывая из головы и из тела образ эмоти. Ему нужно было снова начать мыслить по-крейклиновски. Хорза закрыл глаза.

Несколько минут спустя до него донеслись звуки, свидетельствующие о том, что внизу, на арене, начали разворачиваться события. Хорза вернулся к реальности и оглянулся. Беловолосая женщина, лежавшая на балконе неподалеку, теперь была на ногах. Она нетвердым шагом спускалась на арену; длинное тяжелое платье волочилось по ступеням. Хорза тоже поднялся и последовал вниз, за ней, в шлейфе ее духов. Женщина даже не посмотрела на Хорзу, когда он обогнал ее. Она теребила свою сидящую набекрень тиару.

Над цветным столом, на котором должна была проводиться игра, зажегся свет. На одних площадках в аудиториуме представления прекратились, другие перестали освещаться. Люди постепенно стягивались к игровому столу, к креслам, предназначенным для игроков, и к стоячим местам. В сиянии света сверху медленно двигались высокие, облаченные в черное фигуры, проверявшие готовность игрового оборудования. То были судьи – ишлорсинами. Этот вид был известен полным отсутствием воображения и чувства юмора, ханжеством, честностью и неподкупностью – других таких в галактике было не сыскать, и они неизменно судили игры Ущерба, потому что никому другому доверить это было нельзя.

Хорза остановился у продовольственной палатки, чтобы запастись едой и питьем; пока выполняли его заказ, он смотрел на игровой стол и фигуры вокруг него. Беловолосая женщина в тяжелом платье прошла мимо него, продолжая спуск по лестнице. Тиара ее теперь сидела почти прямо, но длинное, свободное платье было помято. Проходя мимо Хорзы, она зевнула.

Хорза расплатился за заказ с помощью карточки, потом снова последовал за женщиной – туда, где росла толпа людей и машин, начавшая собираться на внешнем периметре игровой площадки. Женщина смерила Хорзу подозрительным взглядом, когда тот снова обогнал ее быстрым шагом, сбиваясь на бег.

Чтобы попасть на балкон получше, Хорза подкупил охранника. Он вытащил капюшон из воротника своей объемистой куртки и натянул его на голову, скрывая лицо. Он вовсе не хотел, чтобы настоящий Крейклин увидел его теперь. Выбранный им балкон нависал над нижними чуть под углом, предоставляя отличный вид как на стол внизу, так и на пространство вверху. Большинство огороженных участков вокруг игрового стола тоже были видны оттуда. Хорза уселся на мягкий диван неподалеку от шумной группы каких-то трехногих, которые громко ухали и постоянно плевали в большой горшок, стоявший посередине между их слегка покачивающимися сиденьями.

Ишлорсинами, казалось, остались довольны и состоянием оборудования, и степенью его готовности. Они спустились по пандусу на эллипс арены. Несколько прожекторов погасли. Поле бесшумности медленно погасило звуки в остальной части аудиториума. Хорза мельком оглянулся. На нескольких подмостках все еще горели огни, но действо повсюду сворачивалось. Продолжалось медленное представление на звериной трапеции, но это происходило высоко в темноте, под звездным небом: огромные тяжеловесные животные раскачивались в воздухе, их сбруя посверкивала. Они совершали сальто и кружились, но теперь, оказываясь друг подле друга в воздухе, вытягивали свои когтистые лапы и вспарывали мех друг на дружке – неторопливо и беззвучно. Никто больше на них, похоже, не смотрел.

Хорза был удивлен, заметив, что женщина, которую он дважды обогнал на лестнице, снова прошла мимо него и картинно опустилась на свободное кресло, зарезервированное в первом ряду балкона. Ему почему-то казалось, что она не настолько богата, чтобы позволить себе такую роскошь.

Без всяких фанфар или объявлений появились игроки Кануна Разрушения – они поднялись по пандусу на арену, ведомые одним из ишлорсинами. Хорза проверил свой терминал: до уничтожения орбиталища оставалось ровно восемь стандартных часов. Игроков приветствовали аплодисментами, выкриками и (по крайней мере, рядом с Хорзой) громким уханьем, хотя поля бесшумности и приглушали все эти звуки. Некоторые игроки, появившиеся на арене, ответили на приветствия публики, другие полностью проигнорировали их.

Хорза узнал кое-кого из игроков. Тех, кто был ему известен в лицо (или хотя бы понаслышке), звали Галссел, Тенгайет Дой Суут, Уилгр и Нипорлакс. Галссел командовал Рейдерами Галлсела, вероятно, одним из самых успешных вольных отрядов. Хорза слышал, как прибыл корабль с этими наемниками, с расстояния километров в одиннадцать, пока заключал сделку с дилершей, покупавшей шаттлы. Та на миг замерла, глаза ее остекленели. Хорза не стал спрашивать, о чем она подумала: о том, что Культура решила уничтожить орбиталище на несколько часов раньше срока, или о том, что ее пришли арестовывать за приобретение ворованного шаттла.

Галлсел был среднего роста, коренастого сложения и, значит, происходил с планеты, имеющей высокую гравитацию; от него, однако, не исходило ощущения внутренней силы, которой обычно обладают люди этого типа. Одет он был просто, а голова у него была выбрита наголо. Вероятно, только игра в Ущерб, где такие вещи были запрещены, могла заставить Галлсела снять скафандр, который он носил всегда.

Тенгайет Дой Суут был высок, очень темнокож и одет тоже просто. Суут был чемпионом игры в Ущерб как по количеству выигрышей, так и по количеству кредитов. Он был уроженцем планеты, контакт с которой установили совсем недавно – двадцать лет назад, и у себя дома тоже был чемпионом в играх, требовавших умения блефовать и основанных на везении. Там-то ему и удалили лицо, заменив его маской из нержавеющей стали, на которой живыми оставались только глаза – посаженные в отформованный металл мягкие бриллианты, лишенные всякого выражения. Маска имела матовую поверхность, чтобы противники не видели в ней отражения карт Суута.

Следующим шел Уилгр. Подниматься по пандусу ему помогали несколько рабов из его свиты. Глядя на этого облаченного в зеркальное одеяние голубого гиганта с Ожлеха, можно было подумать, что его закатывают наверх маленькие человечки, упираясь в него сзади, хотя полы его одеяния время от времени расходились, и тогда были видны четыре коротких неуклюжих ноги, поднимавшие его громадное тело вверх по пандусу. В одной руке он держал большое зеркало, а в другой – поводок в виде бича, к которому был привязан абсолютно белый, словно в наркотическом кошмаре, ослепленный роготуйр: четыре его лапы были инкрустированы драгоценными металлами, челюсти сжимал платиновый намордник, а вместо глаз посверкивали изумруды. Гигантская голова животного раскачивалась из стороны в сторону – таким образом его ультразвуковые сенсоры помогали ему ориентироваться в пространстве. На другом балконе, почти напротив Хорзы, отбросив в стороны свои одеяния и опираясь на локти и колени, все тридцать две наложницы Уилгра приветствовали своего господина. Он коротко махнул зеркалом в их сторону. Все увеличители и микрокамеры, тайно пронесенные в аудиториум, тоже повернулись в сторону тридцати двух тщательно отобранных женщин: считалось, что это лучший в галактике однополый гарем.

Нипорлакс являл собой полный контраст с Уилгром. Этот молодой человек был нескладен, высок, облачен в дешевую одежду, часто мигал в свете прожекторов и держал в руках мягкую игрушку. Парень этот был, возможно, вторым игроком в Ущерб во всей галактике, но всегда раздавал свои выигрыши, и портье среднего отеля с почасовой сдачей номеров дважды подумал бы, прежде чем впустить такого постояльца; Нипорлакс был альбиносом – больным, полуслепым, страдавшим недержанием. Голова его в напряженные моменты начинала непроизвольно трястись, но руки держали голографические карты так, что эти пластиковые штуковины казались вделанными в скалу. Ему тоже помогли подняться по пандусу – молодая девушка довела его до кресла, причесала и поцеловала в щечку, а потом отправилась на отгороженную площадку за двенадцатью сиденьями, относящимися к креслу Нипорлакса.

Уилгр поднял одну из своих пухлых синих рук и бросил в толпу за ограждением несколько сотых монеток. Люди бросились поднимать их. Уилгр всегда примешивал к сотым монеты более крупного достоинства. Несколькими годами ранее, во время игры на луне, летящей в черную дыру, он вместе с мелочью выкинул миллиард, одним движением руки облегчив свой карман приблизительно на десятую долю процента своего состояния. В результате престарелый астероидный бродяга, которого только что отвергли в качестве Жизни – он был одноруким, – смог купить себе планету.




Не нашли, что искали? Воспользуйтесь поиском:

vikidalka.ru - 2015-2019 год. Все права принадлежат их авторам! Нарушение авторских прав | Нарушение персональных данных