Главная | Случайная
Обратная связь

ТОР 5 статей:

Методические подходы к анализу финансового состояния предприятия

Проблема периодизации русской литературы ХХ века. Краткая характеристика второй половины ХХ века

Ценовые и неценовые факторы

Характеристика шлифовальных кругов и ее маркировка

Служебные части речи. Предлог. Союз. Частицы

КАТЕГОРИИ:






Двадцать пять лет с летучими мышами




 

Весной 1936 года профессор Бурдель из Парижского музея естественной истории вручил мне сотню алюминиевых колец, чтобы я окольцовывал встречающихся мне в пещерах летучих мышей. При этом он сказал, что о жизни и повадках этих маленьких животных известно очень мало и было бы интересно кольцевать их более или менее регулярно, чтобы точнее определить продолжительность их жизни, которая, как полагают, достигает трех или четырех лет.

Я весьма легкомысленно отнесся к своему новому оригинальному занятию — метить этих зверюшек — и отправился в хорошо известную мне пещеру, где еще раньше приметил колонию рукокрылых, висящих на своде на высоте шести или семи метров.

Вероятно, 8 апреля 1936 года можно считать исторической датой в анналах истории изучения летучих мышей, так как именно в этот день я стал первым во Франции, кто занялся отловом, кольцеванием и систематическим изучением их в естественной среде.

Теперь мною создана целая школа, а служба центра изучения миграции млекопитающих и птиц при Парижском музее насчитывает добрую сотню кольцевальщиков летучих мышей, в том числе, кажется, одну женщину.

Итак, вооружившись громадным полотняным сачком на длинной ручке, я отправился в пещеру Тиньяхюст (так на местном наречии называются летучие мыши). Начало оказалось успешным: добросовестно поводив сачком по своду, где висела колония, я сразу же до отказа наполнил свою ловушку.

Выйдя из пещеры, я расположился у входа и осмотрел добычу — двести двадцать пять летучих мышей вида мурин[28](Myotis myotis). Это самые крупные летучие мыши в нашей стране (в среднем 40–42 см ).

К счастью, летучие мыши были в состоянии оцепенения, почти зимней спячки. Они двигались и защищались вяло, и я без труда брал их в руки, осматривал и окольцевал штук сто. Это заняло у меня довольно много времени: ведь у меня не было опыта, и я еще не научился надевать крошечное алюминиевое колечко не на лапу, а на крыло животного. На каждом кольце очень тонко, почти незаметно выгравированы слова "Парижский музей", затем буква, обозначающая серию, и регистрационный номер.

Первый сеанс кольцевания остался у меня в памяти как скучная и довольно неприятная процедура, так как животные, пробуждаясь, становились агрессивными, с ними было труднее справляться, и они награждали меня многочисленными укусами. По окончании кольцевания мне не пришлось нести мою добычу обратно в пещеру. Почти все животные проснулись и смогли сами долететь до своего родного свода.

Итак, в этот день я окольцевал сотню летучих мышей без всякого восторга, и, признаюсь, не имею особого желания продолжать это занятие, тем более что, вернувшись домой, должен был сесть за скучнейшее дело: передавая мне кольца, профессор Бурдель вручил также печатные листки, которые надо было заполнить в трех экземплярах на каждое окольцованное животное. В этих листках следовало аккуратно отметить дату и место кольцевания, вид, пол и возраст (молодая, взрослая или старая) каждой летучей мыши. С этого момента животные заносились в регистр, в котором предусмотрены также другие графы — дата, место и обстоятельства повторного отлова данной особи.

Насколько мне известно, на летучих мышей никто не претендует, даже собственники пещер, в которых они обычно живут, и каждый раз, когда я ловил одну из них, кольцевал и регистрировал, мне было приятно думать, что она становилась немножко моей собственностью! Сегодня это сделало бы меня сказочно богатым обладателем стада более чем в двенадцать тысяч голов летучих мышей: ведь именно столько рукокрылых я окольцевал с тех пор!

Не эта ли забавная и сомнительная награда влечет меня к "моим" летучим мышам? Не думаю. Но во всяком случае я довольно скоро проникся интересом и даже некоторой нежностью к этим робким, всеми презираемым и оклеветанным созданиям.

Должен сказать, что моя жена тоже разделила со мной эту весьма редкую склонность и, став ловким кольцевальщиком, всегда отпускала своих временных пленников не иначе, как нежно почесав у них за ушками!

Раньше я относился к этим подземным обитателям с полным безразличием. Кое-что я, конечно, успел заметить мимоходом (например, что летучие мыши, по-видимому, имеют свои излюбленные пещеры). Много раз я был свидетелем их неправдоподобной ловкости, когда, пролетая по очень узким проходам, они лишь слегка задевали меня. Иногда во время зимней спячки я снимал их со стен пещеры, рассматривал их перепончатые крылья, мягкую и густую короткую шерстку и "страшное лицо, застывшее в гримасе".

Но с того дня, когда я впервые окольцевал и зарегистрировал летучих мышей пещеры Тиньяхюст, я проникся к ним интересом, который возрастал, по мере того как я, изучая и наблюдая их повадки и нравы, открывал удивительные вещи.

Пещера Тиньяхюст оказалась идеальным местом для наблюдений. Она расположена в двадцати километрах от Сен-Годенса, и до нее легко добраться на велосипеде, а это мой любимый способ передвижения. Достаточно отдаленная и хорошо замаскированная на склоне крутой и лесистой горы, она практически никому не известна, в ней нет ничего особенно привлекательного, и никто ее не посещает. Поэтому я был уверен, что смогу без помех проводить наблюдения, предполагая вести их в течение полного годового цикла.

Я стал отлавливать и кольцевать летучих мышей и сразу же натолкнулся на первую странность — в колонии примерно в тысячу особей были только самки.

Вскоре у меня образовалась привычка всегда навещать эту спящую глубоким сном стаю. Позднее я решил, что, поскольку летучие мыши — животные ночные, наблюдения надо вести ночью, если хочешь получить какие-нибудь результаты. Действительно, оказалось, что рукокрылые не только зимуют в пещерах с ноября по апрель, когда находятся в состоянии спячки, но и спят в них также в течение всего дня в другие времена года. С наступлением ночи они пробуждаются и оживленно вылетают на охоту за насекомыми, которых ловят на лету, как настоящие ночные ласточки.

Я совершенно не представлял себе, в какое время летучие мыши отправляются на охоту. После многократных наблюдений заметил, что они вылетают через час после захода солнца. Наблюдение за вылетом открыло новые необъяснимые, или, лучше сказать, необъясненные, особенности их поведения.

Пещера Тиньяхюст состоит из двух смежных залов, соединенных низким и узким проходом. Колония летучих мышей расположилась во втором зале, примерно в шестидесяти метрах от входа в пещеру. Здесь всегда царит полный мрак.

Вот как развивались события: место для наблюдений я выбрал под наклонной аркой входа. Я расположился на своем посту, как только зашло солнце, часов в восемь (дело происходило в мае), и замер, стараясь ничем не напугать летучих мышей, чтобы они не изменили своего обычного поведения.

Сумерки сгущались и переходили в ночь, и я ожидал, что сейчас колония пробудится от дневного сна и вылетит дружно, как стая воробьев, чего вполне можно было ожидать от таких стадных животных, как летучие мыши.

Однако только около девяти часов, то есть через час после того, как солнце скрылось за горизонтом, я услышал характерный звук, производимый одним или двумя животными (этот звук возникает, когда летучая мышь энергично бьет крыльями, чтобы затормозить перед поворотом). Одна-две летучие мыши влетели в первый зал. Я слышал, как они приближались, пересекли порог пещеры, пролетев в нескольких сантиметрах от моего лица, и сразу пропали на фоне ночного неба.

Прошло несколько минут. Быстро по прямой линии пролетает еще семь-восемь летучих мышей. Затем число вылетающих животных возрастает, и они летят уже сплошным потоком.

Но довольно скоро поток начинает редеть. Теперь я опять различаю каждое отдельное вылетающее животное и могу пересчитать их. Ритм вылета заметно снижается. Еще несколько летучих мышей покинули пещеру, и наконец я отмечаю, что последняя летучая мышь вылетела в десять часов пятнадцать минут. Странность такого нарастающего и снижающегося вылета побудила меня много раз повторять эти наблюдения в те бессонные ночи, которые я посвятил летучим мышам пещеры Тиньяхюст.

С того дня я вел наблюдения с блокнотом и карандашом в руке и светящимися часами на запястье, и результаты всегда совпадали с первоначальными. Теперь я мог сказать с полной уверенностью, что вылет всегда длится более часа (а это немало для колонии в какую-то тысячу особей). Сначала вылетает по одной летучей мыши в минуту, затем наступает максимум — пятьдесят особей в минуту, и под конец за последнюю минуту вылетает одно запоздавшее животное.

Точные цифры, которых здесь не буду приводить, давали на бумаге колоколообразную кривую, называемую "кривой Гаусса", заинтересовавшую многих метрологов.[29]Сам же механизм этого странного явления объяснить так и не удалось.

Теперь следовало определить, когда и в течение какого времени животные возвращаются с охоты.

Здесь наблюдения показали полнейшую анархию или по крайней мере такое разнообразие вариантов, что мне не удалось обнаружить в них какой-либо закономерности. Сравнивая отметки в моем блокноте в различные дни, я увидел, что первые летучие мыши возвращались около полуночи, а последние прилетали лишь на заре.

Иногда, впрочем, животные возвращались группами и гораздо раньше, например, между одиннадцатью часов вечера и часом ночи. Но эту кажущуюся неправильность всегда было легче понять, чем загадочный вылет "колоколом". Теплой безветренной ночью в воздухе летает много ночных насекомых, и летучие мыши быстро находят обильный корм и, насытившись, возвращаются в свою пещеру. Если же ночь холодная, ветреная, да к тому же немного дождливая, насекомых в воздухе совсем нет или во всяком случае очень мало, и муринам, чтобы насытиться, приходится долго охотиться, иногда до самого рассвета, всю ночь прочерчивая воздух в различных направлениях, чем и объясняется их возвращение в пещеру лишь к утру.

Когда я вел наблюдения в течение одной или нескольких действительно холодных ночей или в дождливую погоду, я отмечал, что, несмотря на наступление вечера, летучие мыши вообще не покидали пещеру. В это время они ничем не питались, и их пост длился столько же, сколько и дурная погода. Я заметил также, что им не требуется ничего, чтобы определять время суток. Безошибочный инстинкт подсказывает им это.

В Тиньяхюсте колонию летучих мышей отделяло от входа каких-нибудь шестьдесят метров, и можно было заподозрить внешние воздействия. Но я мог убедиться, что в других пещерах, где летучие мыши жили очень далеко от входа, иногда на глубине многих километров, они "знали", какая погода, и не трогались с места в те ночи, когда погода не благоприятствовала их полетам и не обещала хорошей добычи.

Однажды солнечным утром мы с моим другом аббатом Домиником Катала вошли в гигантскую пещеру Алден (департамент Од). Мы долго бродили по нижним горизонтам пещеры. На обратном пути около полуночи я увидел на высоком своде колонию летучих мышей, которую приметил еще утром. Она неподвижно и безмолвно висела в полном составе, и я легко пришел к определенному выводу.

— Мы намокнем, когда выйдем из пещеры. Идет дождь.

— Странно, — сказал аббат, — ведь утром была такая хорошая погода.

— Да, но теперь идет дождь.

— Вы что, колдун?

— Нет, но знаю, что идет дождь, — продолжал я упрямо настаивать.

Через двадцать минут, когда мы вышли под небольшой навес входа, мы заколебались, идти ли дальше, чтобы добраться до нашей машины, которую оставили в пятнадцати минутах ходьбы. Лил проливной дождь. Аббат Катала убедился в точности моего прогноза и был поражен, когда я поделился с ним секретом.

Я продолжал посещать пещеру Тиньяхюст и вести там наблюдения и был немало удивлен, когда заметил, что между 1 и 3 июня более тысячи самок, как одна, произвели на свет по детенышу (очень редко двух). Едва родившись, эти голые и слепые крошки с помощью маленьких коготков прицеплялись к матери и присасывались ротиком к ее соску. В таком положении они проводили примерно месяц. В течение этого времени мать и детеныш как бы составляли одно целое. Днем это не так удивительно, как ночью. В течение всего июня я наблюдал ночные вылеты мурин, и каждая самка вылетала на охоту вместе с детенышем.

Дети росли довольно быстро, и уже к концу июня самкам стало не под силу летать с такой ношей. И вот в одну прекрасную ночь мне пришлось присутствовать при удивительном, поистине единственном в своем роде зрелище.

В повадках летучих мышей все очень точно упорядочено (в том числе роды — все самки колонии разрешились от бремени в течение двух суток). Однажды ночью в конце июня самки, по-видимому, "решили", что детеныши могут теперь повисеть под сводом одни, пока взрослые летучие мыши будут заниматься своей обычной ночной охотой.

"Операция отделения" детенышей от матерей была проведена блестяще за один раз.

Самки "решили" избавиться от необходимости таскать на себе лишнюю тяжесть, а напуганные детеныши ни за что не хотели отпускать матерей. Началась страшная потасовка. Мурины "болтали" и кричали совсем как попугайчики. Можно себе представить, какой гам стоял в пещере. Наконец матери одержали верх, освободились от детенышей и улетели, а молодняк, повиснув на потолке, остался ждать их возвращения. Ждали они отнюдь не молча, а испуская все время резкий и жалобный писк, очень похожий на писк отбившихся цыплят.

Я заметил, что в этот раз, а также в следующие ночи летучие мыши возвращались гораздо раньше, чем обычно. Вероятно, они спешили к своему потомству. Можно было предположить, что у животных, ведущих стадный образ жизни, чувство коллективизма развилось до такой степени, что каждая самка воспитывает любого первого попавшегося детеныша. Но это совсем не так.

Мы наблюдали тысячу самок, которые, возвращаясь в пещеру к тысяче малышей, образующих копошащуюся в темноте массу, умудрялись каждая находить своего детеныша (как овца и ее ягненок находят друг друга в большом стаде). Чтобы убедиться в этом, мы много раз пытались оторвать детеныша от матери и заставить его прицепиться к чужой матери, но нам это ни разу не удалось. Самка начинала кусаться и не принимала чужого детеныша.

Наблюдения я вел в глубине пещеры Тиньяхюст, которую посещал много раз в полном одиночестве под покровом двойной ночи — ночи на земле и вечной ночи подземелья. Иногда я говорил себе, что вот сейчас полночь — час, когда театры, кино и мюзик-холлы переполнены публикой. Зрителям предлагают самые разнообразные, сенсационные и утонченные зрелища. Я же, усталый и невыспавшийся, не согласился бы променять свое место на ложу в опере, ибо вкушаю тот острый и хмельной восторг разума, ту радость познания, которая роднит между собой астрономов, физиков, химиков, философов, любых исследователей, даже любителя летучих мышей.

Да, любым зрелищам, любым театрам я предпочитаю мои пещеры, где я наслаждаюсь свободой, фантазией, неожиданными открытиями. Кроме мерного звука капель, падающих с потолка, ничто не нарушает полной тишины.

Однажды я заметил, что все летучие мыши покинули пещеру. Молодые мурины окончательно возмужали, стали самостоятельными и независимыми и отправились на ночную охоту вместе с матерями. Удвоенный за счет молодых животных контингент держался вместе еще два с половиной месяца. Но около 20 августа колония покинула свое обиталище и куда-то исчезла, куда — я так никогда и не узнал. Позднее я понял, что Тиньяхюст — это вроде "роддома" для летучих мышей. Сюда оплодотворенные самки прилетали в конце марта или в начале апреля одновременно с появлением ласточек в этой местности. Здесь они жили в течение всей беременности, родов, выкармливания и "отлучения от груди" детенышей. Как только молодь начинала достаточно хорошо летать, вся колония куда-то переселялась.

Среди младшего поколения, родившегося в Тиньяхюсте, самцов было столько же, сколько самок, но молодые самцы больше никогда не возвращались в родную пещеру, тогда как молодые самки неизменно возвращались вместе со своими матерями, бабушками и прабабушками.

Мне показалось, что наблюдать летучих мышей днем и ночью в течение пяти месяцев, которые они проводили в родной пещере, недостаточно, и я стал производить с ними различные опыты. Самыми интересными и, как мне кажется, самыми ценными были попытки отлавливать животных и переносить их в незнакомые места, чтобы заставить их проделать то, что я назвал "полет-возвращение".

В проведении этих опытов мне с большим воодушевлением помогала моя жена. Мы отлавливали в пещере двадцать — тридцать летучих мышей, кольцевали их, уносили на далекие расстояния и отпускали, наблюдая, сумеют ли эти животные найти пещеру, в которой обитали.

Что касается сравнительно коротких расстояний, как, например, Сен-Годенс или Сен-Мартори (от восемнадцати до тридцати шести километров), мы не были особенно удивлены тем, что летучие мыши легко отыскивали свой дом (что нам становилось ясно, когда мы обнаруживали в своем сачке животных, окольцованных для этих экспериментов). Окрыленные успехом, мы начали увеличивать расстояние. Иногда мы сами увозили подопытных животных в различные отдаленные места, иногда отправляли в плетеной корзине по железной дороге.

Мы выпускали летучих мышей в Тулузе (100 км ), Ажене (120), Каркассонне (150), Сен-Жан-де-Люз (180), Молье-Пляже в Ландах (200), Сет (265), Монпелье (280) и в Ангулеме (300 км ).

Все опыты увенчались успехом и показали, что летучие мыши одарены такой же удивительной способностью ориентироваться, как почтовые голуби и перелетные птицы. Кроме того, наши опыты показали, что все беременные мурины стремились разрешиться от бремени только в своей пещере Тиньяхюст и нигде больше.

Из-за трудности перевозок летучих мышей по железной дороге (очень много животных погибало в пути) я отказался от мысли выпускать летучих мышей дальше чем за триста километров. Мне казалось, что результаты опыта достаточно убедительны, и животное, способное найти дорогу на расстоянии триста километров, вероятно, сумеет найти ее также за четыреста и пятьсот километров.

Однажды нам представился случай быстро доставить в Париж десяток мурин. Это взяла на себя госпожа де Сед, принимавшая участие в окрашивании вод в Тру-дю-Торо в 1931 году. Она выпустила животных со своего балкона в Нейли в два часа ночи при свете луны.

Она не сразу отпустила всех летучих мышей, а выпускала их одну за другой, чтобы иметь возможность проследить за их поведением. Все животные сначала делали ориентировочный круг, обычный в таких случаях, и все затем прямо направлялись на юг, то есть к пещере Тиньяхюст, находившейся в семистах километрах по… полету летучей мыши. К сожалению, животных было только десять, и в своем сачке я так никогда и не нашел ни одной из этих путешественниц. Само собой разумеется, что в своих опытах и наблюдениях я не ограничивался пещерой Тиньяхюст.

Я окольцевал с тех пор свыше двенадцати тысяч летучих мышей (главным образом в департаментах Верхней Гаронны и Верхних Пиренеев), которые дали мне много драгоценных наблюдений.

Неоднократно я встречал, да и теперь встречаю, в тех или других пещерах окольцованных мною летучих мышей. Между прочим, я никогда бы не поверил, как часто поступают сведения об окольцованных летучих мышах из совершенно различных мест от людей, заинтригованных кольцом и охотно сообщающих о своей находке Парижскому музею. Смысл и цель кольцевания в том и состоит, что оно дает драгоценные свидетельства.

Чтобы рассказать только о самых удивительных случаях, я упомяну о скаутах из Бове (департамент Уаза), которые дважды сообщали в музей о находке в соседних подземных карьерах в Сен-Мартен-ле-Нод летучих мышей, окольцованных мною в Верхних Пиренеях, то есть за семьсот километров от места находки. Здесь уже не могло быть речи о "полете-возвращении", и животные перекочевывали добровольно. Был такой случай: особь семейства подковоносов (обычно считающегося оседлым), которую я окольцевал в пещере Гаргас (Верхние Пиренеи), отловили в Фринбахе в Баварии, то есть на расстоянии одной тысячи ста километров.

Я мог бы рассказать массу интересных историй, но ограничусь одной, в которой речь пойдет не о дальности преодоленного расстояния, а об удивительных совпадениях.

В мае 1938 года Андре Бонмезон, штукатур, ремонтировал деревенскую мэрию в Эсканекрабе (Верхняя Гаронна) и обнаружил забившуюся в трещину летучую мышь, на которой было кольцо с надписью "Парижский музей Н 149".

Бонмезон отпустил животное и, заинтригованный своей находкой, написал в Париж, что летучая мышь Н 149, которая "удрала из музея", обнаружена в Эсканекрабе.

Служба музея поблагодарила его и написала, что данная летучая мышь не беглянка из музея, а что ее окольцевал Норбер Кастере в феврале этого же, 1938 года в Сен-Годенсе, в пещере Тибиран (Верхние Пиренеи). Этот случай повторного отлова не представлял особого интереса: расстояние от места кольцевания всего тридцать три километра, время от момента кольцевания только три месяца.

Через шесть лет, 24 января 1944 года, в пещере Тибиран я обнаружил в своем сачке эту же летучую мышь, которая зимовала здесь же, как в 1938 году. Но представьте себе, что 5 мая этого же года тот же самый штукатур Бонмезон, ремонтируя стену церкви, опять нашел эту же летучую мышь! Она лежала в трещине мертвая, он без труда достал ее, снял кольцо с меткой Н 149 и отправил его мне. Как без кольцевания можно было бы узнать, что эта летучая мышь семейства подковоносов, зимовавшая в пещере Тибиран, имела обыкновение летом "посещать" мэрию и церковь в Эсканекрабе!

И кто знает, сколько раз она проделала этот путь! По меньшей мере в течение семи лет, как можно установить на основании этого интересного эксперимента, в котором главную роль сыграло самое невероятное совпадение — двукратная поимка животного одним и тем же человеком.

В настоящее время на основании своих наблюдений я могу составить некоторое представление о продолжительности жизни летучих мышей. Как помнит читатель, профессор Бурдель, вручая мне первые кольца, сказал, что эти животные живут примерно три-четыре года.

Я начал кольцевать летучих мышей с 1936 года и мог сообщать музею об отлове своих "подопечных", окольцованных пять, десять, пятнадцать лет тому назад.

В настоящее время рекорд (можно говорить о мировом рекорде, поскольку кольцевание проводится во многих странах и специальные публикации помещают результаты отловов для сведения кольцевателей) принадлежит особи семейства подковоносов, которую я повторно отловил 2 января 1960 года в пещере Лябастид (грот Рычащего Льва). Эта самка летучей мыши (кольцо G 106) — моя старая знакомая, так как я уже пять раз отлавливал ее в этой пещере, где она входит в колонию примерно из ста пятидесяти особей.

Я окольцевал ее 30 декабря 1938 года, то есть двадцать три года назад! Но поскольку к моменту кольцевания она была уже взрослым животным, можно считать, что этой летучей мыши по меньшей мере двадцать пять лет, а может быть, и гораздо больше.

Я внимательно осмотрел эту "старейшину" и не обнаружил никаких характерных признаков старости. Ее клыки стерты только наполовину, в то время как мне приходилось видеть животных с совершенно стертыми клыками. Сколько же лет в таком случае живут летучие мыши? Вопрос остается открытым.

Заканчивая главу, мне хочется сказать, что мы лишь слегка коснулись многих удивительных аспектов жизни рукокрылых, обитающих в небольшом уголке Пиренеев, тогда как эти животные обитают во всем мире: от экватора до полярного круга — и сильно различаются как повадками, так и размерами (крыланы или летучая лисица тропиков величиной с кошку, а нетопырь — карлик наших чердаков — весит всего четыре грамма!).

Мы ничего не рассказали, например, о знаменитом природном радаре (или, точнее, сонаре), позволяющем животным летать и находить направление в полной темноте самых глубоких пещер, так как это увело бы нас слишком далеко за рамки наших воспоминаний. И все же мы с сожалением покидаем этих робких и привлекательных созданий, совершенно безобидных и очень полезных. Они, кроме прочих заслуг, вдохновили французского изобретателя Клемента Адера, "отца авиации", который точнейшим образом скопировал строение крыла летучей мыши, когда создавал свою знаменитую "Летучую мышь", поднявшуюся 9 октября 1890 года над парком замка Арменвилье в департаменте Сена и Уаза.

 

XXIV

Пещеры и молния

 

Это произошло незадолго до моей женитьбы. Мы с матерью и братьями Жаном и Марсиалем поднялись на пик дю-Миди-де-Бигор. Это был наш первый поход в горы и наше первое восхождение.

В то время еще не было дороги, соединяющей перевал Турмалет с вершиной пика, и подъемника, конечно, тоже еще не существовало. Восхождение на пик дю Миди занимало тогда очень много времени. Мы вышли из селения Грип и шли ночью, чтобы до наступления дня добраться до вершины. Тогда было принято — отголоски эпохи романтизма — подниматься на горы и там встречать восход солнца. Мы еще принадлежали к этой школе и были очень рады, что достигли вершины до зари.

Из Сен-Мартори пик дю Миди кажется самой высокой точкой Пиренеев. Такое ложное впечатление создается благодаря тому, что эта вершина несколько выдвинута вперед к долине. Ее гармонично правильный купол притягивает к себе взгляды. Прекрасная гора была у нас перед глазами в течение всей нашей юности. Много раз у нас возникали и лопались планы восхождения на нее, но только сегодня нам наконец удалось осуществить эту мечту; мы ждали зарождения нового дня, дрожа и прижимаясь к триангуляционному знаку на вершине.

Наконец за гребнями Арьежа появилось солнце, и мы восторженно следили за его восходом над морем пиков и долинами Гаскони.

В те времена вершина еще не была срезана на семнадцать метров для установки на ней телевизионного пилона, и мы находились выше площадки, на которой стоит обсерватория.

Пока в этот утренний час мы дрожали от холода, на площадке появилась какая-то фигура. Это был наблюдатель. Он посмотрел на приборы, стоящие под навесом, взглянул на солнце и увидел нашу маленькую группу, сгрудившуюся у пирамидки, таким образом ища защиты от ледяного ветра, который поднялся с наступлением дня. Он нас окликнул, сказал, чтобы мы не замерзали там наверху, и пригласил погреться.

В ответ на это любезное приглашение мы двинулись вниз, стараясь рассмотреть человека, который ожидал нас на пороге своего дома. Высокий рост, немного сутулая фигура, рыжеватая борода и в особенности голос пробудили у нас с Жаном одинаковые воспоминания.

— Да ведь это Дозер! — сказали мы в один голос. За десять шагов до него всякие сомнения исчезли: мы узнали нашего бывшего учителя физики и химии в Тулузском лицее! Мы потеряли его из виду с начала войны 1914 года и не знали, что он стал директором обсерватории на пике дю Миди.

Конечно, это был Дозер. Он пригласил нас зайти, угостил обжигающим кофе в своем кабинете и наговорил маме комплиментов по поводу того, что она поднялась в горы ночью вместе со своими взрослыми сыновьями. Он добавил, что обычай ночных восхождений все больше уходит в прошлое.

Короче говоря, он был очарователен, полон внимания, и мы вновь нашли в нем любезнейшего человека, превосходного учителя, которого знали раньше. Он и не подозревал, что перед ним два его бывших ученика, но мы сказали ему об этом, и все вместе погрузились в старые довоенные воспоминания.

Дозер был очень гостеприимен и показал нам свою интереснейшую обсерваторию.

Это восхождение и посещение обсерватории не остались без последствий и не забылись.

В 1928 году я вновь поднялся на пик дю Миди с женой, на этот раз на лыжах, так как дело происходило 28 января. Снегопады были исключительно обильными (на террасе обсерватории снежный покров достигал шести метров). Из поселка Грип мы вышли ночью, и на восхождение нам понадобилось одиннадцать часов из-за большого количества снега, плохого снаряжения и наших неисправных лыж.

Хотя конец восхождения был очень мучителен из-за снежной бури, в общем это был прелестный поход и даже — я не сомневаюсь в этом — первый в своем роде: первое восхождение женщины на лыжах на пик дю Миди. Это маленькое обстоятельство занесли в журнал два сотрудника обсерватории — Убер Гарриг и Жозеф Дево.

Из-за снежной бури и лавин, которые делали невозможной любую попытку спуститься, мы три дня пользовались гостеприимством хозяев обсерватории.

Летом мы много раз поднимались на пик дю Миди и дважды нанесли визит господину и госпоже Дозер, жившим зимой в Баньер-де-Бигор.

Господин Дозер, обладавший острым умом ученого, интересовался решительно всем, даже нашими подземными исследованиями и наблюдениями, и неустанно расспрашивал о них. Здесь, наверху у пика, он начал проводить значительные строительные работы по расширению и модернизации помещений обсерватории. Это учреждение было делом всей его жизни, он отдавался ему целиком.

Проходили годы, и однажды весной 1937 года раздался телефонный звонок из Баньер-де-Бигор. Взволнованный и совершенно растерянный Дозер сообщил мне поистине удивительную новость и просил меня оказать ему большую услугу.

Положив телефонную трубку, я рассказал жене, которая в это время занималась в кабинете с нашими тремя детьми, какие неслыханные вещи произошли в обсерватории пика дю Миди и что случилось с беднягой Дозером.

В 1937 году страна переживала всевозможные потрясения. Отголоски этих событий достигли вершины пика дю Миди, где без всякого предупреждения покинули свои посты двое служащих обсерватории, обеспечивавшие работу метеорологической службы. Наверху остался только повар, который тоже не замедлил бы спуститься, не помешай ему то обстоятельство, что он плохо ходил на лыжах, а состояние снега было неблагоприятным.

В конце концов Дозер дал сигнал бедствия и умолял меня прийти на помощь, чтобы обсерватория не осталась покинутой и чтобы наблюдения, которые велись по точному расписанию в течение пятидесяти трех лет, не были прерваны столь досадным образом.

Помню, с какой готовностью Элизабет помогла сложить в рюкзак все, что могло мне понадобиться для жизни на большой высоте, где царили низкие температуры. Дети прильнули к окну, глядя на совершенно белый пик дю Миди, "где папа проживет целый месяц".

В полдень мы прибыли в Баньер, как раз вовремя, чтобы позавтракать с Дозерами. Потом меня ввели в курс моих обязанностей сменщика и наблюдателя. В обсерватории Баньер-Вилль были такие же приборы, как и в обсерватории пика, так что я смог ознакомиться со своими новыми функциями наблюдателя, и в шесть часов вечера Элизабет высадила меня в селении Грип, у подножия Турмалет, где я должен был переночевать и на следующее утро подняться в горы вместе с одним лыжником из долины, пожилым носильщиком, постоянно доставлявшим грузы в обсерваторию.

Наверху в обсерватории я встретил повара Кармуза, плотного горца лет пятидесяти, кроткого и приветливого, который обрадовался моему приходу, потому что телефонные провода были порваны лавиной и Кармуз был полностью отрезан от долины. Мы с ним поладили очень быстро.

Он поместил меня в собственной комнате генерала Нансути, основателя обсерватории, который провел здесь одиннадцать лет, зиму и лето, в очень изменчивых, часто опасных условиях.

Это была крошечная, очень темная комнатка, настоящая келья, но в ней я только спал. Все остальное время я проводил вне помещения, если температура была не слишком низкой, или в кабинете-столовой, где в моем распоряжении была библиотека, несколько, правда, старомодная, но интересная.

В полдень на первую трапезу подали артишоки. Вечером на ужин были тоже артишоки. На следующий день как на завтрак, так и на обед все весьма обильные блюда были опять из артишоков. На третий день Кармуз не моргнув глазом вновь поставил на стол… артишоки!

— У нас их еще много? — спросил я, несколько озадаченный.

— А что, вы их, может быть, не любите?

— Если бы я их не любил, я бы сказал вам об этом сразу. Я люблю артишоки, однако же не каждый день! Вы могли бы подавать их, скажем, через день-два…

— Ну хорошо, хорошо, — отвечал бодро Кармуз. И он объяснил мне, что здесь большой запас банок с консервированными артишоками, но оба наблюдателя запретили подавать артишоки, пригрозив, что забросают ими потолок, так как полностью пресытились и получили отвращение к ним до конца жизни.

Исключительная высота обсерватории над уровнем моря (2870 метров), живописность местности привлекают сюда летом многочисленных ученых и бесчисленных туристов. Но период бурной деятельности недолог — всего лишь с середины июля до конца сентября. В это время обычно поднимают сюда на мулах все припасы (топливо, продукты и т. д.). Вереницы туристов и вьючных мулов встречаются и расходятся на склонах гор, но уже к концу сентября высокогорье вступает в свои права и первый снежный шквал и туман без всякого перехода обрывают короткое лето. Пик вновь погружается в полное одиночество. Персонал обсерватории сокращается до зимней нормы: два наблюдателя и повар. Им предстоит жить так девять месяцев. В это время они не видят нового человеческого лица, кроме тех случаев, когда отважные и энергичные носильщики добираются до них на лыжах с несколькими килограммами мяса, свежих овощей и, главное, с письмами, которых наверху ждут с огромным нетерпением.

С тех пор как построена дорога почти до вершины пика, а к обсерватории подведен подъемник, соединяющий ее с долиной, условия жизни здесь, конечно, совершенно изменились.

Мы с Кармузом вели жизнь отшельников.

Он жил в своей кухне и кладовой, где в его распоряжении было целое царство провизии и консервных банок. В определенные дни он пек хлеб на целую неделю из муки, хранящейся в металлических коробках, так как здесь было много мышей и крыс. Каждый день ему приходилось ставить на плиту полные кастрюли снега, чтобы получить воду.

Мы встречались с ним только к вечеру и сумерничали у печки в столовой. Мы подолгу болтали, а иногда он читал "Кругосветное путешествие капитана Кука" в старом объемистом издании, в то время как я писал страницы своей будущей книги, которая, хоть и была написана на вершине пика, тем не менее называлась "На дне пропастей". Кроме того, я добросовестнейшим образом выполнял обязанности наблюдателя, ради которых поднялся в обсерваторию.

Главное место среди обстановки столовой занимал радиоприемник, громоздкий и бесполезный, "обезвреженный" моими предшественниками, которые, может быть, были чудаками, но не без здравого смысла и не желали, чтобы покой и одиночество пика тревожили отголоски внешнего мира.

Эти наблюдатели осуществляли эксперименты и исследования, вели собственную научную работу, и в результате оба написали здесь свои докторские диссертации. Физические упражнения тоже не оставались забытыми, поскольку на пике дю Миди приходилось заниматься изнурительным спортом, относящимся к самым трудным видам, — вечной ожесточенной борьбой против снежных заносов.

Обсерватория расположена на площадке длиной двадцать четыре метра и метров пятнадцать — двадцать в ширину. Кругом зияют пропасти. Поскольку площадка никак не защищена от почти постоянных ветров с гор, толщина снежного покрова на ней достигает каждую зиму пяти-шести метров. С заносами приходится неустанно бороться, чтобы не быть засыпанными и не оказаться в полной темноте, почти без воздуха.

Киркой и лопатой с грехом пополам прорывают глубокие траншеи перед дверьми и окнами, но стоит подуть ветру или пойти снегу, как траншеи вновь засыпает, и работу приходится начинать заново. Кроме того, на высоте почти трех тысяч метров работать мучительно: одышка и усталость из-за разреженного воздуха заставляют все делать медленно и с частыми передышками.

Как бы это ни казалось парадоксально, но наша горная обсерватория очень напоминала корабль. Огражденная барьером терраса, две мачты французского радиовещания (ТСФ) двадцатипятиметровой высоты напоминают мачты корабля, а блокгауз — капитанский мостик.

Подобно кораблю обсерватория часто погружается в туман и вдруг появляется из моря облаков и словно плывет по бескрайнему океану. Внутри сходство становится еще разительнее: узкие проходы, лестнички, тесные кабинки и койки, кабина ТСФ, угольный бункер, камбуз, цистерна с талым снегом, печь для выпечки хлеба. Наконец, чтобы ничего не упустить, вспомним бортовой журнал, в который каждые три часа заносятся результаты наблюдений за атмосферными явлениями, происшествия и достойные упоминания случаи.

Как на корабле, всегда кто-нибудь стоит на вахте, что бывало особенно затруднительно: ведь нас было только двое! В полночь, когда столько людей мирно спят или разбирают свои пальто в гардеробах театров и кинематографов, наблюдатель на пике вскакивает с койки и бежит по длинному подземному ходу, ведущему к блокгаузу, где открытые всем ветрам стоят приборы и инструменты.

Почти всегда приходится соскребывать покрывающий их слой льда, затем — еще взгляд по горизонту, чтобы определить состояние неба, направление ветра, и продрогший наблюдатель возвращается в свою каморку.

В три часа ночи будильник звонит подъем. Наблюдатель, настоящий мученик науки, надевает калоши, шубу, идет в ночной обход, записывает арктические температуры, которых не знают люди в долине.

Наконец в шесть часов утра, когда многие еще спят, дверь блокгауза вновь открывается. При ветре и метели, в холодном мраке или в великолепии ясной ночи, когда мерцают сигнальные огни Биарица и Тулузского аэропорта (отсюда 270 километров), под колдовским сиянием луны или в синеватом отблеске рассвета вновь появляется нелепая тень наблюдателя, которая движется туда-сюда, поворачивается, нагибается и исчезает. Упрямо, добросовестно он делает свою работу, выполняет свой долг каждый день, каждую ночь, в течение многих месяцев и долгих лет.

Однажды в девять часов утра, когда я возвращался из блокгауза к своим записям, Кармуз вбежал в столовую.

— Два лыжника выходят из ущелья Сенкур! Это не наши обычные снабженцы, — добавил он, — и даже можно подумать, что один из них — ребенок!

Случай был поистине необычный, можно даже сказать — исключительный. Впервые в этом году на склоне пика мы увидели лыжников, а если предположить, что один из них был действительно ребенком, то случай был совершенно неслыханный! Пик дю Миди, покладистый летом, зимой никак не годится для горнолыжников.

Мы вынесли на площадку сильную подзорную трубу с треножником, привели в боевую готовность, и я направил ее на два маленьких черных пятнышка, которые взбирались вверх и, казалось, собирались добраться до нашей обсерватории.

Более высокий из двух лыжников шел, сгибаясь под тяжестью большого мешка, тогда как другой двигался впереди и прокладывал лыжню, и я узнал его без труда.

— Я знаю этого ребенка, — сказал я Кармузу.

— Кто же это?

— Моя жена!

Это действительно была она. Вместе с Фуркадом — одним из лучших носильщиков — она поднималась из селения Грип.

Кармуз сразу же соорудил флягу с чаем. На высоте обсерватории вода кипит при 90? и чай никогда не удается, как говорят знатоки. Я взял флягу, завернутую в фуфайку, и быстро спустился навстречу нашим гостям, которые несли нам новости, письма и, главное, радость своего присутствия.

Чтобы не нарушать правила, запрещающего носильщикам задерживаться в обсерватории (так как иначе на них придется истратить часть съестных припасов, доставленных с таким трудом), Фуркад сразу же спустился вниз. Но для Элизабет было сделано исключение, и она прожила в обсерватории двое суток, познакомилась с моими наблюдениями и записями, увидела изумительную панораму заснеженной горной цепи, простирающуюся от Атлантического океана до Андорры; в некоторые дни можно различить даже Монтань Нуар, или Черную Гору.

Мне удалось дважды показать ей явление, которое многие никогда не видели, а другие вообще отрицают его существование, но которое довольно часто можно наблюдать на пике дю Миди как при восходе, так и при закате солнца. Я говорю о знаменитом зеленом луче.

Кармуз старался превзойти самого себя. Не слишком расточая свои запасы, он ухитрился приготовить сложное кондитерское изделие — нечто вроде гигантского бриоша, напоминающего пик по форме, причем к вершине шла тропка, представляющая собой сделанную карамелью надпись: "Добро пожаловать, мадам Кастере". Пользуясь удобным случаем, Кармуз трижды подал нам артишоки!

Прошел месяц. Наблюдатели, покинувшие свой пост, вернулись в обсерваторию (скажем в их оправдание и к их чести, что один из них провел на пике пять, а другой семь зимовок подряд).

Я спустился в долину в восторге от своего курса лечения одиночеством и полной изоляцией на одной из самых прекрасных вершин мира.

На этом не закончились наши связи и сотрудничество с Дозером. После того как он завлек меня на вершины гор и познакомил с метеорологическими явлениями, пришла моя очередь показать ему пещеры и раскрыть некоторые их тайны.

Камил Дозер, будучи физиком, давно уже занимался изучением зарождения гроз и града и для этого совместно с натуралистом-самоучкой Жозефом Буже вел обширный опрос в районе Баньер-де-Бигор о местах, пораженных ударами молнии.

Жозеф Буже пришел к заключению, что молния поражает обычно те породы, которые лучше всего проводят электричество. Он уточнил, что молния поражает не только определенные горные породы (сланцы и граниты), но в основном места контакта двух различных минералогических образований. Профессор Дозер развил и уточнил практические наблюдения своего коллеги и на основе их выдвинул новую гипотезу, утверждая, что степень притяжения молнии в той или иной местности зависит от степени ионизации воздуха, а ионизация в свою очередь зависит от степени радиоактивности. Таким образом, подтвердились наблюдения Жозефа Буже, согласно которым наиболее радиоактивными из горных пород являются граниты, а наименее — известняки.

Это дает возможность объяснить и установить зависимость частоты ударов молнии и геологического строения земной поверхности. И все же в отношении известняков, расположенных у входов пещер и пропастей, по-видимому, существует любопытное исключение.

Вот по этому вопросу и подключили меня к своим исследованиям Дозер и Буже, и я смог сообщить им, что часто у краев пропастей находил следы ударов молнии в виде воронки, растрескавшихся камней и в особенности деревьев, отмеченных характерными бороздами, остающимися от удара молнии.

Я приводил Дозера к сводам у входа в пещеры, где он с помощью счетчика Гейгера измерял ионизацию воздуха. Измерения производились также внутри пещер и подтвердили (Эльстер и Гейтель обнаружили это явление еще в 1930 году), что воздух подземных полостей радиоактивен.

Летом в период гроз пещеры, в которых наблюдается поток сильно ионизированного воздуха, улавливают электрический заряд молнии, которая ударяет в свод пещеры или в отверстие пропасти.

Под огромным скалистым порталом пещеры Лябастид я нашел великолепный фульгурит величиной с кулак, состоящий из одного стекла, — неоспоримое свидетельство удара молнии в это место. Э. А. Мартель уверял меня, что пропасть Падирак часто притягивает молнии во время сильных летних гроз.

Такого рода наблюдения и свидетельства бесчисленны, и нет никакого сомнения, что во время грозы было бы неосторожно искать убежища у входа в пещеру.

В заключение я хочу напомнить легенду о "молниях" Юпитера, выкованных Вулканом и циклопами в подземных жилищах, о знаменитых бронзовых молниях, которые пытался украсть из грота Меркурий в раннем детстве, но не смог унести, так как они оказались слишком тяжелыми.

Древние, часто показывавшие себя тонкими и проницательными наблюдателями, возможно, заметили, что пещеры "привлекают" молнии, и создали миф о подземном происхождении молний.

 

XXV




Не нашли, что искали? Воспользуйтесь поиском:

vikidalka.ru - 2015-2018 год. Все права принадлежат их авторам! Нарушение авторских прав | Нарушение персональных данных