Главная | Случайная
Обратная связь

ТОР 5 статей:

Методические подходы к анализу финансового состояния предприятия

Проблема периодизации русской литературы ХХ века. Краткая характеристика второй половины ХХ века

Ценовые и неценовые факторы

Характеристика шлифовальных кругов и ее маркировка

Служебные части речи. Предлог. Союз. Частицы

КАТЕГОРИИ:






ТОЛЬКО ГЛУПЕЦ ДОВЕРЯЕТСЯ МОНСТРАДАБУСУ




 

Ты изумляешься, почему сей великий лжец,

Монстрадабус, в своих новых сочинениях

Совершенно не был открывателем

Взятия Кале и других замков?

В былые времена, когда бургундцы

Портили воздух, он без промедления

Изрекал предсказания, что мгновенно

Разносились повсюду его приспешниками.

Если бургундцы захватывали голубятню

Или шестерку сапных и ледащих лошадей,

Или когда французы терпели неудачу,

Или случалось еще что-либо дурное,

Всем тут же говорили:

«Монстрадабус, конечно, это предсказывал».

Но теперь, когда фортуна повернулась другой стороной,

Его слава сразу обернулась против него.

И каждый говорит, что этот Монстрадабус

В былое время служил лишь кощунству.[76]

 

Поскольку таких памфлетов появлялось еще немало и их авторы с редким единодушием сулили Нострадамусу скорое фиаско, салонский астролог счел нужным ответить им. 14 августа 1558 года, спустя несколько дней после завершения работы над очередным альманахом, Нострадамус пишет посвящение Джакомо Марии Сале, наместнику кардинала Александро Фарнезе и папскому легату Авиньона. Произведение, посвященное церковнику, озаглавлено «О значении затмения, которое случится 16 сентября 1559 года». Оно представляет собой пространное толкование предстоящего лунного затмения, которому суждено, как пишет Нострадамус, открыть новую страницу в истории Франции. Он сообщает, что кровь прольется в немыслимых количествах, что религиозные раздоры ослабят страну и породят долгую гражданскую смуту. Пагубное влияние затмения, согласно Нострадамусу, продлится до 1560 года, а его последствия будут ощущаться вплоть до начала XVII столетия.

В этом же сочинении, обозвав своих критиков скотами и неучами, Нострадамус обвинил их в полном незнании предмета, о котором они взялись судить. В частности, он упрекнул «Французского Геркулеса» за то, что тот взял свой псевдоним из литературной классики, не упомянув источника: «Затмение будет таким сильным, что его влияние полностью уничтожит влияние трина (угла в 120 градусов между планетами. – A.П.), что может показаться невозможным некоторым тупым и невежественным ослам, которые говорят о себе, что дали обет знать все, а [не знают] ничего и которые со всей своей клеветой и хулой будут брошены в огонь, как низкопробное серебро. Их злобная натура находит занятие лишь в том, чтобы злословить пером и устами. Но их грубый язык и дурные проклятия падут на них к их же великой погибели и конфузу. Это про них писано, они хотят ощипать красивую птицу, чтобы вырядиться в ее перья. Следует оставить их как они есть, а именно – ослами, ведь это животное присвоило себе звание философа, которое Марк Цицерон, отец римского красноречия, с его столькими добрыми заветами философии, не осмеливался себе присвоить. Это грубое животное столь дерзко и тупоумно, что именует себя философом.

Я уверен, что, кто бы ты ни был, ты поступаешь слишком глупо, используя цитаты из Боккаччо, и уверяю тебя, что если бы ты был философом, за которого себя выдаешь, ты бы не вставлял их в альманах… Что заставляет тебя клеветать на того, кто не делает и не говорит дурного никому в мире? Ведомо мне, что такова твоя натура, и знающим тебя хорошо известно, что ни разу в твоей жизни твой язык не изрекал ничего хорошего ни о ком. Должно быть, ты – тучное и горделивое животное наподобие быка, весьма похожее на то, которое я описываю.

Здесь не место для апологии, в которой я чуть более пространно сделаю внушение тебе и твоим приверженцам. Довольствуйтесь тем, что написано тут. И, возвращаясь к тому, с чего начали: «Поскольку этот аспект, то есть аспект Юпитера и Венеры, по причине противостояния этой другой планеты» уходит, чтобы продолжиться дальше, он не доходит до места затмения, «потому что он уничтожает благотворную силу Юпитера и Венеры по причине оппозиции этой другой планеты». Но сей еретик, или скорее ересиарх этого не разумеет, а еще меньше [это понимает] тот дерзкий дурак, то грубое животное, которое титулует себя философом, не зная дельфийского речения, согласно которому самое трудное в мире – это познать самого себя. О тупейшая скотина, ты не можешь оспорить, что ты – скотина и есть, слишком глупая, чтобы включить в своем невежестве и незнании уведомление, что ты заимствовал [свой псевдоним] из «Генеалогии богов» Боккаччо, где он говорит о поэтических сочинениях, [а также] из Палефатова "De поп credendis fabulosis narrationibus " и Гигинова "De rebus celestibus"».

Отметим, что бранная лексика Нострадамуса и его оппонентов была вполне обычной для того времени – в интеллектуальном поединке стороны слов не выбирали, и начало этому положили еще итальянские гуманисты, нередко печатно именовавшие своих оппонентов «тупицами», «негодяями», «содомитами» и так далее.

Несмотря на резкую критику, популярность Нострадамуса оставалась на чрезвычайно высоком уровне. Его альманахи циркулировали во всех слоях общества. Простые люди покупали их ради сельскохозяйственных рекомендаций. Жиль де Губервиль, нормандский провинциальный помещик, занимался исключительно земными вещами: выращиванием яблок, лошадей, баранов, изготовлением сидра, охотой, своей семьей и самим собой. В общем, этот человек читал не больше, чем требовали от него его немудреные занятия. Тем не менее в его дневнике, охватывающем период с 1558 по 1562 год, четыре раза упоминается Нострадамус:

«29 ноября 1558 года. Нострадамус говорит в своем альманахе, что в этот день надо прилежно работать.

19 ноября 1560 года. Сен-Сансон ездил в Байе… и привез альманах Нострадамуса, который стоил 8 денье…»[77]

Что касается высокопоставленных читателей, то они в первую очередь интересовались глобальными событиями, в указаниях на которые у Нострадамуса недостатка не было. Знаменитый маршал Блез де Монлюк рассказывает в своих мемуарах, что 21 июня 1558 года герцог де Гиз, руководящий осадой Тионвиля, был близок к взятию города. Он послал курьера, который должен был сообщить королю Генриху II о скорой победе. Курьер прибыл к монарху в тот же день. Оказывается, что «Его Величество накануне велел прочесть ему предсказания Нострадамуса и узнал, что завтра его ожидают добрые вести… На следующий день город сдался. Можно назвать это бреднями, если бы я не видел многих подобных вещей, связанных с этим человеком…».[78]Отметим доверие к провансальскому предсказателю со стороны крупного полководца, как и то, что король, оказывается, каждый день читал альманахи Нострадамуса.

Генриху II Нострадамус посвятил третье, законченное издание своих «Пророчеств». Именно эта книга являет собой камень преткновения исследователей жизни и творчества Мишеля Нострадамуса. Дело в том, что до наших дней дошли лишь посмертные издания, напечатанные в 1568–1588 годах. В то же время послание к Генриху II, предваряющее последние три центурии последнего издания, датировано июнем 1558 года (в начале письма упомянута более ранняя дата– март 1557-го). Прочел ли король, погибший летом 1559 года, послание Нострадамуса? В ноябре 1560 года посол Венеции в своем донесении процитировал катрен из десятой центурии; это показывает, что последние три центурии были написаны до этой даты, хотя могли расходиться и в рукописных копиях. В настоящее время библиографы предполагают, что в 1558–1566 годах вышло не менее четырех изданий «Пророчеств», ни одного экземпляра которых до наших дней не сохранилось. Скорее всего, некоторые из них уже содержали все 942 катрена и оба послания – Сезару и Генриху II.

Как бы то ни было, летом 1558 года Нострадамус закончил работу над своими «Пророчествами» и более к ним не возвращался. В октябре того же года умер Жюль Сезар Скалигер – друг и наставник Нострадамуса в аженский период его жизни. К моменту своей кончины он рассорился с бывшим учеником и писал на него злобные эпиграммы. Астрология тут ни при чем: известно, что Скалигер хорошо относился к этой науке и хвалил многих астрологов (например, Луку Гаурико). Причиной ссоры была, очевидно, банальная ревность к чужой славе.

1559 год стал прологом к грандиозной смуте, вошедшей в историю Франции под названием Религиозных войн. В конце царствования Генриха II экономика страны дала трещину – сказывались многолетние войны вкупе с непомерными аппетитами королевской фаворитки Дианы де Пуатье и ее окружения. 7 февраля Нострадамус закончил работу над альманахом на 1560 год, который впоследствии был напечатан в Париже у Гийома Ле Нуара. Посвящен он был его старинному другу – Клоду Савойскому, графу де Танду, губернатору Прованса. Полемизируя с хулителями, Нострадамус поместил в начало альманаха латинскую поговорку «Carpet citius aliquis quam imitabitur» – «легче порицать, чем подражать». Он опубликовал также другой прогноз, озаглавленный: «Большое новое предсказание на 1560 год», напечатанное в Лионе Жаном Брото и Антуаном Воланом. Оно посвящалось монсеньору де Савиньи, королевскому генерал-лейтенанту Лионской провинции.

 

Глава седьмая

ВОЙНА НА ПОРОГЕ

 

В апреле 1559 года Генрих II был вынужден заключить мир с Испанией и ее союзниками. По соглашению в Като-Камбрези Франция лишалась всех захваченных ею земель, а династия Валуа вступала в личный союз с испанским королем. Сестра Генриха Маргарита выходила замуж за герцога Савойского, а дочь Елизавета – за Филиппа II. Мир в Като-Камбрези знаменовал окончание многолетних Итальянских войн и одновременно начало смуты во Франции. Падение уровня жизни населения в сочетании с колоссальными тратами двора привело к подъему гугенотского движения. На юге страны дворяне-кальвинисты начали захватывать церковные владения. Ответом на это стали погромы протестантов, прошедшие в Париже во время Великого поста.

Огромная армия была распущена по домам. Тысячи людей, умеющих только грабить и убивать, остались не у дел. Логика событий подсказывала необходимость передела земли, чтобы обеспечить ветеранов работой и доходом. Но крупные сеньоры, духовные и светские, не собирались идти навстречу «попрошайкам», как они называли солдат и офицеров, многие из которых годами не получали жалованья, питаясь за счет военной добычи. В итоге правительство бросило демобилизованных солдат на произвол судьбы, а недовольным пригрозило виселицей. Обездоленные вояки стали легкой добычей противоборствующих сторон – как католиков, так и гугенотов, – что вкупе с экономическим банкротством страны способствовало началу гражданских войн.

2 июня 1559 года в Экуанском замке король подписал эдикт, фактически ставивший гугенотов вне закона. Однако эдикт натолкнулся на неожиданное сопротивление в Парижском парламенте, советник которого Анн Дюбур резко выступил против короля. Генрих пришел в ярость и бросил «хулителей короны» в тюрьму. В ходе торжеств в честь двойной династической свадьбы 1 июля был устроен рыцарский турнир – явный анахронизм для той эпохи, допущенный из любви к красивым зрелищам и ностальгии по «добрым старым временам». В одном из поединков приняли участие капитан шотландской гвардии Габриэль Монтгомери и сам король. По роковой случайности, обломок копья Монтгомери попал в прорезь королевского шлема, выбил Генриху II глаз и нанес ему тяжелую мозговую травму. 10 июля король умер, завещав своему преемнику, юному и болезненному Франциску II, защищать католическую веру. Франция содрогнулась. Юность наследника престола заставила многих вспомнить слова Екклесиаста: «Горе тебе, земля, когда царь твой отрок» (10.16).

В позднейшей литературе утверждается, что современники увидели в гибели короля реализацию пророчества Нострадамуса, изложенного в катрене 1—35:[79]

 

Le lyon jeune le vieux surmontera,

En champ bellique par singulier duelle,

Dans caige d'or les yeux luy crevera:

Deux classes une, puis mourir, mort cruelle.

 

Молодой лев победит старого

На ратном поле в одиночном поединке.

В золотой клетке выколет ему глаза.

Из двух флотов – один, затем умрет жестокой смертью.

 

У нас нет никаких свидетельств, что этот катрен увязывался со смертью короля при жизни Нострадамуса (первые зафиксированные утверждения об этом появились лишь в XVII веке). Однако он так часто упоминается адептами Нострадамуса как неоспоримое свидетельство его пророческого дара, что следует остановиться на нем подробнее.

Во-первых, нет никакого удовлетворительного объяснения «золотой клетке». Многие считают, что имеется в виду парадный золоченый шлем, но ни в одном документе не говорится, что король на турнире был в таком шлеме. Во-вторых, в катрене явно идет речь о выкалывании обоих глаз; король же погиб не по причине ослепления, а вследствие проникающего ранения головы. В-третьих, слово «флоты» (classes – от латинского classis) в последней строке совершенно не увязывается с историей смерти Генриха II. Наконец, можно ли считать Генриха «старым львом», если королю тогда было только 40 лет?

Очевидно, что в катрене 1—35 идет речь о событиях, весьма далеких от того, что на самом деле произошло 1 июля 1559 года. Не исключена его связь с катреном 6—77:

 

Par la victoire du deceu fraudulente,

Deux classes vne, la reuolte Germanie,

Le chef meurtry & son fils dans la tente,

Florence, Imole pourchassez dans Romaine.

 

После победы, одержанной обманом,

Из двух флотов – один, германский бунт.

Умерщвлены вождь и его сын в шатре,

Флоренция, Имола изгнаны в Романью.

 

Сам Нострадамус утверждал, что на гибель Генриха указывает совсем другой катрен. В альманахе на 1562 год он опубликовал послание к своему другу Жану де Возелю, который, по словам Нострадамуса, правильно понял многие его пророчества, такие, «как, например, „в год, когда во Франции будет править одно око, семя Блуа убьет своего друга“…».[80]Речь идет о катрене 3—55:

 

En l'an qu'un oeil en France regnera,

La court sera a un bien fascheux trouble:

Le grand de Bloys son ami tuera:

Le regne mis en mal & doute double.

 

В году, когда во Франции будет править одно око,

Двор будет ввергнут в весьма тягостное смятение.

Великий из Блуа убьет своего друга;

Царство ввергнуто во зло и удвоенный страх.

 

Очевидно, что Нострадамус задним числом заменил слово grand (великий) на grain (семя), чтобы связать предсказание с Монтгомери, который за службу королю получил земли в Блуа. Шотландского капитана никак нельзя было назвать «великим», хотя другом Генриха II он тоже мог считаться лишь с явной натяжкой.

Праздник сменился трауром. Жениха принцессы Елизаветы, Филиппа II Испанского, в Париже в те дни не было; он прислал вместо себя герцога Альбу, который представлял его во время бракосочетания. 26 августа английский посол в Испанских Нидерландах сэр Томас Челлонер сообщил государственному секретарю сэру Уильяму Сесилу, что испанский флот отплыл из Антверпена с монархом на борту:

«В минувшую пятницу король отправился со всем своим флотом в Испанию с очень слабым восточным ветром, близким к штилю, достаточным, однако, для того, чтобы он радостно попрощался с нами, словно слишком длительное пребывание здесь было ему в тягость. У него было 20 испанских и бискайских судов, 30 голландских галионов и 40 парусников меньшего типа. Он собирается высадиться в первой же части Испании, которой достигнет… Этот глупый Нострадамус с его угрозами бурь и кораблекрушений в этом месяце сильно напугал моряков.[81]И действительно, в альманахе Нострадамуса на 1559 год август отмечен как месяц, чрезвычайно опасный для навигации…

Брак Эммануила-Филиберта Савойского и Маргариты Французской 9 июля был отмечен более чем скромно. Коронование Франциска II имело место двумя месяцами позже в Реймсе (18 сентября), после чего герцог Савойский и его окружение направились в Ниццу. 21 сентября, узнав, что в его владениях бушует эпидемия чумы, герцог решил не спешить и остановился в Салоне, чтобы пообщаться со знаменитым Нострадамусом. Он появился в Салоне в октябре, но Нострадамуса там не было: провансальский врач отбыл в Нарбонн по делам. По пути он заехал в Безье по просьбе епископа Лоренцо Строцци, в 1557 году получившего сан кардинала. Епископ страдал от приступов головной боли, а также болей в плечах, ногах и желудке (возможно, речь идет об артрозе). Нострадамуса не остановила чума, унесшая в октябре в Безье 7–8 тысяч человеческих жизней, о чем сообщает в своих хрониках Сезар де Нотрдам.[82]Он посетил больного, осмотрел его и оставил подробное врачебное предписание, предваренное ссылками на астрологию «юдициарную и естественную». Предписание[83]сводилось к прижиганию (каутеризации) ног, имевшему целью вызвать истечение из них жидкости и вместе с нею недуга. Это лечение не помогло и, хотя епископ пережил самого Нострадамуса, он до конца жизни страдал от своей болезни.[84]Необходимо отметить, что прижигания были широко распространены в галеновой медицинской традиции и практиковались врачами вплоть до Нового времени.

В декабре Нострадамус был уже в Салоне. В этом месяце там сделала остановку принцесса Маргарита, которая следовала за мужем с многочисленным штатом придворных. В XVI веке уже было принято торжественно встречать важных особ с приветственными адресами. Как всегда, эрудиция Нострадамуса оказалась востребованной: магистраты и дворянство поручили ему составление приветственного адреса принцессе. Среди латинских строк, сочиненных Нострадамусом, были такие: «Sanguine Troiano, Troiana stirpe creata, et Regina Cypri» (Дочь троянской крови и троянского корня, королева Кипра). Согласно распространенной со времен Средневековья традиции, все три французские королевские династии (Меровинги, Каролинги и Капетинги) ведут свое происхождение от Франка, сына троянца Гектора и потомка Венеры Киприды. Номинальный титул королей Кипра, давно захваченного турками, сохранял Савойский дом, поэтому сестра Генриха II Маргарита Валуа, став женой герцога Савойского, именовалась кипрской королевой.

Принцесса остановилась в замке Эмпери, резиденции кардинала Ленонкура, только что назначенного архиепископом Арльским; замок был владением примасов этой епархии. Маргарита Французская лично встретилась с предсказателем и беседовала с ним. Сезар Нострадамус рассказывал, как дворянин, который присутствовал при всех этих событиях, уверял его, что принцесса очень долго разговаривала с его отцом и «оказала ему большую честь, последовав в этом по стопам королевской добродетели Франциска Великого, ее родителя».

В этом рассказе Сезара сомневаться не приходится; более чем вероятно, что Нострадамус действительно встречался с Маргаритой Савойской, которой он в начале следующего года посвятил свой очередной альманах. Канцлер Мишель де л'Опиталь, сопровождавший принцессу[85]во время этой поездки в Ниццу, сам уроженец Савойи, рассказал в 1560 году об этой поездке в своей поэме Iter Nicaeum («Дорога в Ниццу» или «Путь победы»). Вот что он пишет о знаменитом обитателе Салона:

 

Вдали появились крыши каменистого Салона.

Здесь лжет Нострадамус, вещая двусмысленные оракулы вопрошающим его людям,

Со своими речениями он уже царит в умах и сердцах суверенов и знати (какое безумие!)

Это ясновидение – не от Бога,

Ибо смертным не дозволено предвидеть грядущие события.[86]

 

Конечно, канцлер предпочел бы, чтобы суверены прислушивались к речам министров, а не предсказателей…

В 1559 году под именем Нострадамуса вышла еще одна книжка – «Превосходный трактат о болезнях». Французское издание до сих пор не найдено, но в Оксфордской библиотеке сохранился английский перевод (An excellent Tretise, shewing suche perillous, and contagious infirmities, as shall insue 1559 and 1560 with the signes, causes, accidentes, and curation, for the health of such as inhabit the 7, 8, and 9 climat compiled by Maister Michael Nostrodamus, Doctor in Phisicke, and translated into Englysh at the desire of Laurentius Philotus, Туl.). В предисловии, датированном 12 августа 1558 года, автор обращается к Аманье де Фу, епископу Макона. Сообщается, что трактат написан по пожеланию означенного епископа, который, ознакомившись с альманахами Нострадамуса, 26 мая 1558 года прислал ему письмо с просьбой опубликовать результаты своих медицинских штудий – они-де пригодятся всем добрым людям в следующем году, в котором, как следует из тех же альманахов, надо опасаться эпидемий самых разных болезней, в том числе и смертельных. За предисловием следует десяток глав с описанием разных болезней и способов их лечения. Однако в момент публикации книги епископ Аманье был давно уже мертв! После же ознакомления с так называемыми рецептами (безграмотными и бесполезными) не остается сомнений, что перед нами – подделка, попытка издателей заработать на имени Нострадамуса.

Осенью 1559 года советник парижского парламента Анн дю Бур, арестованный по приказу Генриха II за симпатии к протестантам, неоднократно обращался к властям предержащим с просьбой о своем освобождении. Все его обращения остались без ответа; более того, в сентябре кардинал Парижа приказал удвоить охрану дю Бура, ибо, по его мнению, готовился заговор с целью освобождения последнего. На это якобы указывала строка из катрена Нострадамуса, помещенного в альманахе на соответствующий период: «…добрый Бур будет далеко». Свидетельствует современник:

«В те же дни посредством прокурора Дюрана, коему по недосмотру было адресовано письмо, которое он тут же доставил председателю Сент-Андре, было установлено, что некие друзья советника дю Бура собираются попытаться освободить его из заключения, условия которого по этой причине были ужесточены, вплоть до помещения его в железную клетку, в ожидании извещения кардинала. А поскольку Нострадамус, астролог и заклинатель бесов, написал ранее в своих предсказаниях „добрый Бур окажется далеко“, то кардинал, жаждущий крови этого человека (дю Бура), приказал усилить его охрану, да так, что если кто-нибудь, проходя мимо Бастилии, останавливался, ему грозило самому оказаться узником…»[87]

С февраля следующего года Нострадамус начал писать очередной альманах – на 1561 год, который был предназначен для публикации в Париже у Гийома ле Нуара. Посвятительное предисловие, как уже отмечалось, было адресовано Маргарите Савойской. Однако получилось так, что альманах вышел уже осенью – издателям, да и самому автору было не до него. В жизнь Нострадамуса и миллионов его сограждан ворвалась гражданская война. Уже в 1560 году столкновения на религиозной почве усилились. В то время как основная масса населения оставалась католиками, дворяне и интеллектуалы охотно переходили в кальвинизм. Даже те из них, кто не отрекался от католической веры, высказывали большую или меньшую симпатию новым религиозным веяниям. Новые идеи, однако, вызывали неприятие у простых горожан и особенно крестьян, которые, подогреваемые проповедями фанатично настроенных священников, видели в них угрозу вековым устоям жизни. Все, кто выделялся из общего ряда, занимаясь такими «сомнительными» науками, как натурфилософия или астрология, подозревались в несогласии с церковными догмами. В силу этого на Нострадамуса с самого начала конфликта многие смотрели как на заблудшую овцу – то ли тайного иудея, то ли лютеранина или кальвиниста (простонародье плохо разбиралось в различиях между направлениями протестантизма). Тем более что среди сторонников протестантских течений тоже было немало христиан еврейского происхождения…

Хотя Нострадамус и не был гугенотом, он пребывал в хороших отношениях с местным нобилитетом и интеллектуальными кругами – например, с семьей д'Озье, Крапонами и родственниками его супруги Понсарами. Первый консул Салона, Паламед Марк, был личным другом предсказателя. Все эти люди оказались последователями протестантизма, и с началом религиозного конфликта дружба с ними стала опасной. Даже предельная осторожность не избавляла Нострадамуса от подозрений, а, скорее, усугубляла их. Так, в одном из альманахов Нострадамус осуждает реформатов, чья религия «больше похожа на иудаизм, чем на христианство». Однако для антисемита такие слова в устах крещеного еврея – скорее похвала, чем осуждение. Да и более подробные ортодоксальные рассуждения в посланиях Сезару и Генриху II не могли защитить пророка от возбужденной, фанатично настроенной толпы неграмотных крестьян…

Как пишет Сезар Нострадамус, его отец чуть было не разделил судьбу своего друга, нотариуса Этьена д'Озье, который, будучи заподозренным в принадлежности к новой религии, подвергся нападению «бушлатов» и позднее умер от побоев (его топтали ногами). «Бушлатами» (cabans) в Салоне и других городах Прованса называли крестьян из окрестных деревень из-за длинных курток серого цвета с рукавами и капюшонами, которыми они зимой покрывали головы.

Погромы и убийства начались с того, что сторонники нового культа «ввели в обращение» лютеранские песнопения, которые их дети распевали на улицах и в местах для прогулок. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы католические фанатики учинили погром. Явных протестантов пришлось даже заключить в тюрьму, чтобы спасти от самосуда толпы. Безусловно, во многом дело было не в религии, а в политике. Католики Салона пытались захватить власть в городе, используя «бушлатов» как весомый рычаг давления, в то время как «лютеры» из числа дворян и буржуазии оказались не готовыми к такой игре. 1 мая 1560 года сельское население устроило беспорядки, спровоцированные Луи Вилерменом-Курнье и другими лидерами католической партии. Селяне собрались на пути от площади Бур-Неф до площади дез Арбр, выкрикивая: «Ура религии! Долой лютеров!» Большая часть крестьян была вооружена большими палками, чьи концы увенчивались крестами из белой бумаги. В качестве отличительного знака они втыкали в волосы или в головные уборы петушиные перья. Не тратя времени на митинги и речи, «бушлаты» устремились к домам заподозренных в лютеранстве, выволокли их жителей на улицу и, подгоняя палками, потащили в тюрьму в замок Эмпери, не прекращая скандировать: «Долой лютеров! Ура „бушлатам“!»

По сообщению Сезара Нострадамуса, беспорядки длились около пяти дней. Окна домов горели по ночам ярким светом, чтобы освещать путь смутьянам, которые беспрерывно маршировали по улицам под звуки барабанов и труб, выкрикивая угрозы в адрес «лютеров». Их заводила Виллермен-Курнье находился в смертельной вражде с Антуаном Марком Триполи, также заподозренном в принадлежности к новой религии. По злосчастному совпадению, Антуан Марк был близким другом Нострадамуса. О последствиях этого рассказывает Сезар:

«Так как былые обиды сделали эту неприязнь непримиримой – один был из дворян, другой из народа, – случилось так, что 2 июля, в первый день нон, посвященный Посещению Богородицей святой Елизаветы, Виллермен был сражен пулей из аркебузы и час спустя помер. Тотчас же слух начал шириться, бежать и облетать город, переходя из ушей в уши и из уст в уста. Взволнованно сообщали, что убили и первого консула и что лютеране вознамерились захватить город. В этом столкновении „бушлаты“ выступили с большими напором и наглостью, чем ранее. Они шли, как дикие звери, с воем, роняя пену, как кабаны, с оружием, с вероломными криками и кровавыми угрозами стереть с лица земли лютеранские дома и взять на шпагу всех подозреваемых… Они били в колокола всех церквей и в набаты всех колоколен, как если бы город охватил пожар или враги уже подкопались под городские стены».[88]

Этот второй мятеж «был поистине ужасен», хотя в нем было «больше беспорядка, страха и шума, чем крови, несчастий и разрушений». К счастью, подошло время жатвы. «Бушлаты» большей частью оставили город, а «оставшихся было так мало, что их легко привели к повиновению – уговорами или силой». Можно себе представить, что испытывал маленький Сезар вместе со своей семьей в дни беспорядков, если через полвека он описывал события так ярко и экспрессивно. Между прочим, сын предсказателя упоминает, что его семейство также подверглось грабежам и вымогательству.

Сражения происходили не только на городских улицах, но и на бумаге. В 1560 году вновь активизировался былой критик Нострадамуса Антуан Куйяр – автор первой пародии на «Пророчества». Его новый памфлет был озаглавлен «Опровержение сеньором дю Павийоном лживых и непотребных пророчеств Нострадамуса». Как сообщает сам автор, сей труд был задуман им еще в 1555 году. Интересно, что автор упоминает имя Нострадамуса уже в названии своей книжки – разумеется, чтобы заинтересовать покупателя, учитывая широкую известность салонского пророка. Сам труд представляет собой искреннюю попытку опровергнуть пророчества Нострадамуса, а также и других астрологов, осмеливающихся предвещать глобальные события. С особым удовольствием он издевается над астрологическими предсказаниями больших перемен в Европе около 1789 года. Без сомнения, Куйяр имеет в виду строки из послания Нострадамуса Генриху II, ставшими знаменитыми после Французской революции: «Начиная с этого года будет организовано величайшее гонение на христианскую церковь, какого не бывало [даже] в Африке, и оно продлится до 1792 года, который будут полагать [годом] возобновления века».

В сентябре 1560 года вышел другой памфлет, на этот раз в Лондоне, подписанный Уильямом Фулком (1538–1589): «Антипрогностикон, или Инвектива против тщетных и бесполезных предсказаний астрологов вроде Ностродамуса» (Antiprognosticon that is to saye, an Invectiue agaynst vayne and unprofitable predictions of the Astrologians as Nostrodame). Допустив ошибку в имени Нострадамуса (Фулк пишет ее через два «о»), автор возмущается безапелляционностью пророчеств провансальского «волшебника» и легковерием народа:

«Надо ли умалчивать, с какой нерадивостью народ, соблазненный смешными пророчествами Ностродамуса, в прошлом [1559] году отдавался отправлению Господнего культа? Боже милостивый, какой трепет! какой страх! какое напряженное ожидание! какое опасение того, что все будет потрясено сверху донизу, до того, что почти никто из тех, кто придает некоторое основание предсказаниям, не осмеливался исповедовать религию или веру, скрытую в своем сердце. Ибо Ностродамус со своими пророчествами царит здесь столь тиранически, что без его предсказаний ничего не делается. Знаете, что говорит чернь? „Сегодня римский епископ непременно будет исключен из Парламентского совета; завтра королева получит титул высшего главы государства; через двадцать дней все пойдет прахом; не пройдет и месяца, как случится Страшный суд!“ Так что если бы проповедники Божественного Глагола не делали бы строгих внушений народу, который повсюду верит предсказаниям, то не было бы конца напряженному ожиданию и трепету.

Но до чего же ловок этот Ностродамус, облекающий свои пророчества в столь темные и малопонятные обороты, что никто не может извлечь из них смысл или определенное значение! О да, он явно наслышан об оракулах Аполлона в Дельфах, которые сатана через посредство идола поверял тем, кто вопрошал о советах, а именно о двусмысленных безапелляционных оракулах, которые могли осуществиться тем или совершенно иным способом, как тот, который был дан Пирру: "Aio te, Aeacida, Romanes vincere posse "» (знаменитый двусмысленный ответ дельфийского оракула эпирскому царю Пирру, приведенный Цицероном в трактате «О предсказаниях» (2,56) означающий либо «Эакид (то есть Пирр) может победить римлян», либо «Римляне могут победить Эакида». – А.П .).[89]

К тому же 1560 году относится поездка Нострадамуса в Лион, во время которой он предсказал этому городу серьезные невзгоды. Свидетельство об этом пророчестве тем более ценно, что исходит от критика Нострадамуса, каноника Габриеля Саконе:

«За два года до первой смуты [1562 года] Нострадамус во время пребывания в Лионе был приглашен отобедать в хорошей компании в одном из самых красивых и высоких домов в городе. После обеда он высунул голову в окно и некоторое время стоял, созерцая город, который был виден оттуда почти целиком. Когда его спросили, о чем он думает, он ответил: „Я смотрю на эту красивую церковь Святого Иоанна, разрушение которой предопределено, и, хотя она и находится под Господней защитой ввиду богослужений, которые совершаются в ней столь благоговейно, от нее скоро не останется камня на камне“. И пусть теперь не говорят, будто сатана непричастен к замешиванию этих козней, поскольку он так хорошо предуведомил о них своего любимчика Нострадамуса».[90]

Во время Религиозных войн, 30 апреля 1562 года, собор Святого Иоанна действительно был разграблен и осквернен реформатами. Саконе своими глазами видел, с каким ожесточением гугеноты уничтожали образа, о чем написал в 1569 году: «Один из их главарей по имени Руфи, вооруженный двуручным мечом, который он носил на свои проповеди, вошел со своими спутниками в большой собор Святого Иоанна, где сбил и растоптал изображение Распятия».[91]Через три года Саконе написал другую антипротестантскую книгу, в которой сообщил о предсказании покойного пророка: «Нострадамус предсказал времена, когда гугеноты взбунтуются – быть может, под влиянием звезд, или же сатана, которых их вел, предуведомил его».[92]

Но это было позже, а пока слухи о грозных пророчествах Нострадамуса продолжали разноситься по Европе. Ламарк, камердинер французского двора, был отправлен в Шотландию, чтобы справиться о состоянии здоровья Марии Лотарингской. Однако 9 января 1560 года английские власти арестовали его по подозрению в шпионаже. Томас Рэндольф, английский чиновник, в письме военному казначею сообщает о багаже Ламарка: «С собой он привез три книги: одна – из самых папистских, которые когда-либо были написаны; другая о любви, для поддержания его ослабленного духа; третья – предсказания почтенного Нострадамуса на этот год. Я бы отправил ее Вам, но и здесь слишком многие верят подобным глупостям».[93]Католический памфлет, любовный роман и книжка Нострадамуса – вот вся библиотека одинокого француза в чужой стране…

Летом или осенью 1560 года у предсказателя появился секретарь по имени Жан де Шевиньи. Долгое время его отождествляли с первым биографом Нострадамуса Жаном-Эме де Шавиньи, выпустившим в 1594 году книгу «Первый лик французского Януса». Она стала первым систематизированным трудом, посвященным трактованию катренов. Шавиньи озаботился поиском параллелей между пророчествами и событиями французской истории; в предисловии он пообещал в скором времени выпустить другую книгу – «Второй лик французского Януса», которая должна была быть посвящена толкованиям катренов, касающихся будущих событий. Эта книга так и не увидела свет.

«Янус» написан на хорошем французском языке с полным параллельным латинским переводом, также выполненным на высоком уровне. Судя по всему, Жан-Эме де Шавиньи был хорошо образован для своего времени; он вскользь говорит, что учился у королевского поэта Жана Дора. Впрочем, больше о себе он почти ничего не сообщает – мы даже не знаем его возраста к моменту написания «Януса». Двуязычность книги открыла пророчествам Нострадамуса путь в общеевропейскую культуру. К 1594 году Нострадамуса уже 28 лет как не было на свете; его громкая слава, которой он был обязан исключительно своим альманахам, переводившимся на немецкий, итальянский и английский языки, осталась позади. Шавиньи, снабдив «Януса» латинским подстрочником, сделал «Пророчества магистра Мишеля Нострадамуса» достоянием всех грамотных европейцев, для которых латынь являлась языком международного общения на огромном пространстве от Испании и Британии до Речи Посполитой и Московии.

Книга Шавиньи предваряется пространным рассказом о жизни прорицателя, выполненным в стиле жизнеописаний древнеримского историка и биографа Светония. Биография носит идеализированный характер, как, собственно, большинство подобных сочинений того времени. Рассказ Шавиньи, утверждающего, что он был учеником и секретарем Нострадамуса в последние годы жизни прорицателя, естественно, вызывает доверие. Тем более что книга Шавиньи содержит первую в истории биографию Нострадамуса и первый подробный рассказ об участии Нострадамуса в борьбе с эпидемиями чумы на юге Франции, а также об его ученых дедах, якобы научивших будущего пророка астрологии и другим наукам, о теплых отношениях между Нострадамусом и королевской семьей и прочие сведения, которые впоследствии легли в прочный фундамент легенды о Нострадамусе. У Шавиньи же опубликован и рассказ о первом браке Нострадамуса, в котором он прижил двоих детей и который трагически окончился гибелью всей его семьи от чумы. То же касается и обстоятельств смерти самого Нострадамуса, якобы предсказанной им самим, и его религиозных взглядов, бывших, по утверждению Шавиньи, ультракатолическими. Все эти эпизоды впоследствии некритично заимствовались сотнями авторов во Франции и за ее пределами. Почти все книги на русском языке, посвященные Нострадамусу и его пророчествам, в своей биографической части так или иначе отталкиваются от «Януса» – разумеется, речь идет не о прямых, а о косвенных заимствованиях.

В том, что касается катренов (письма королю Генриху II и сыну Сезару Шавиньи игнорирует), автор применяет весьма спорные методы. Во-первых, сообщает он, катрены из альманахов описывают события отнюдь не 1555–1567 годов, как, собственно, следует из самой сути этих изданий, а других времен. Во-вторых, по его утверждению, центурий всего не 10, а 12, однако последние две остались незавершенными; Шавиньи предлагает читателю эти апокрифы общим числом 13 катренов. Число центурий, по Шавиньи, противоречит словам самого Нострадамуса, который в послании Генриху II четко и ясно возвестил, что посвящает монарху «три центурии остатка моих пророчеств, завершающие мириад». Мириад – это тысяча, а не 1200. В-третьих, Шавиньи «препарирует» катрены, разбивая их не только на строки, но и на полустрочия, привязывая полученные фрагменты к событиям истории и местностям, отстоящим друг от друга на десятки лет и тысячи миль. И если некоторые лексические и исторические сведения, приводимые Шавиньи в комментариях, никак нельзя назвать бесполезными, то вольность его обращения с оригинальными текстами Нострадамуса вызывает возражения. Но, в конце концов, книга написана четыреста с лишним лет назад и в наши планы не входит спор с ее автором о методах трактовки катренов (к слову сказать, катрены из нескольких не дошедших до наших дней альманахов сохранились именно благодаря Шавиньи). Необходимо провести четкую границу между правдой и вымыслом, определить, чему у Шавиньи можно верить, а чему – нет.

При прочтении биографии Нострадамуса в изложении Шавиньи возникает множество вопросов. Например, на первой же странице этого жизнеописания Шавиньи безапелляционно заявляет, что Нострадамус не был евреем по происхождению; такое заявление нужно Шавиньи, чтобы, как он пишет, «заткнуть рот некоторым завистникам, которые проклинали его… не зная правды». Однако как раз эта сторона родословной Нострадамуса не вызывает разногласий; как было доказано, в частности, доктором Эдгаром Леруа, Нострадамус был евреем по обеим линиям своей родословной.

Вызывает вопросы и утверждение Шавиньи о будто бы активной прокатолической жизненной позиции Нострадамуса, якобы «призывавшего католиков теснее сплотить ряды против протестантов». Как мы знаем из вновь обнаруженных документов (в том числе и таких важных, как личная переписка самого прорицателя), взгляды Нострадамуса были гораздо более терпимыми, и если он и порицал кого-либо во время религиозных войн во Франции, то как раз папистов, а не гугенотов. На закате жизни он сам чуть не стал жертвой разъяренного простонародья; Шавиньи вскользь сообщает об этом, «забыв» уточнить, что причиной этого стали подозрения в скрытой принадлежности Нострадамуса к протестантизму.

Комментарии Шавиньи к катренам, представляющие конечно же большой интерес и позволяющие судить о том, как современники воспринимали тексты Нострадамуса, также не свободны от ошибок, иногда в самых неожиданных местах. Комментируя строку «Меr close, monde ouvert» («Море закрыто, мир открыт»), взятую из катрена на ноябрь 1557 года и содержащую аллюзии на древнеримские «таr е clausum* и «mundus patet» (первое выражение указывает на закрытие навигационного сезона с 11 ноября, а второе – на 8 ноября, один из трех дней в году, когда, согласно древнеримской религии, подлунный мир открыт для контактов с царством теней), Шавиньи коротко бросает: «Он (Нострадамус) играет милой антитезой». То есть, согласно Шавиньи, «море закрыто, мир открыт» – поэтический оборот, и не более того. Однако Нострадамус был прежде всего прорицателем, весьма дорожившим емкостью поэтической строки, и среди многих недостатков его слога нет склонности к красивым, но бессмысленным, не несущим полезной информации пассажам. К тому же такой подход выдает элементарное непонимание Шавиньи текстов Нострадамуса – по крайней мере их части.

В целом книга Шавиньи изобилует ошибками разной степени серьезности. Рано или поздно возникает ощущение, что тут что-то не так и автор был не настолько близок к Нострадамусу, как утверждает. Эдгар Леони, глубокий американский исследователь жизни и творчества Нострадамуса, предложил даже считать Шавиньи самозванцем – на основании подобных ошибок в книге и потому, что его имя не фигурирует в завещании пророка, в котором не были забыты даже самые далекие родственники. Было бы логичным предположить, рассуждает Леони, что любимый и близкий друг и ученик Нострадамуса мог рассчитывать хотя бы на мелкое вознаграждение – в память о своем покровителе.

В 1990-е годы три историка – французы Жан Сэар и Жан Дюпеб и канадец Пьер Брендамур – исследовали фигуру Шавиньи настолько тщательно, насколько это вообще возможно. Результаты их изысканий столь неожиданны, что с ними будет полезно ознакомиться всем, кто так или иначе интересуется жизнью и пророчествами Мишеля Нострадамуса. Жан де Шевиньи родился в городе Боне 23 января 1533 года. Он действительно учился в Париже у Жана Дора и в 1560 году познакомился с Нострадамусом, к которому его направили парижские поэты. И Пьер Ронсар, и сам Дора с большой теплотой и уважением относились к прорицателю с Юга; видимо, Жан де Шевиньи был призван служить своего рода посредником между столичными литературными интеллектуалами и резиденцией салонского пророка. Нострадамус составляет гороскоп де Шевиньи, и тот просит выполнить такую же работу для своего брата Жерара. К концу лета 1561 года де Шевиньи уже живет в доме пророка. В 1563 году, после вынужденного бегства в Авиньон от агрессивно настроенной толпы Нострадамуса и других именитых салонских горожан, пророк высоко отзывается о своем секретаре в присутствии Жана-Фабриса де Сербеллона, кузена римского папы и губернатора Авиньона. Губернатор предложил Жану де Шевиньи перейти к нему на службу, однако получил отказ, который сам де Шевиньи мотивировал тем, что работа у Нострадамуса полностью утоляет его жажду знаний и любовь к «счастливому спокойствию» (beata tranquillitas). С мая 1563 года эти слова становятся его личным девизом – по-латыни и по-древнегречески. Де Шевиньи сочиняет катрен и двустишие, опубликованные в «Альманахе» Нострадамуса на 1566 год.

В конце 1565 года Нострадамус, жестоко страдающий от приступов артрита, диктует письмо «своему Жану Шевиньи», как говорит он в этом письме. Де Шевиньи действительно не фигурирует в завещании пророка, однако наследует все его бумаги (кроме, по-видимому, личной переписки). В год смерти Нострадамуса де Шевиньи пропадает из поля зрения биографов, чтобы вновь появиться в 1570 году, когда он делает латинский перевод поэмы Жана Дора, посвященной рождению в Париже 21 июля 1570 года гермафродита. Поэт и бывший секретарь прорицателя, увидевшие в этом событии реализацию одного из пророчеств Нострадамуса (катрен 2—45), истолковали рождение урода как знак свыше, предрекающий великие победы королю Карлу IX и его брату, будущему Генриху III, в то время польскому властителю.

 

2-45

Trop le ciel pleure l" Androgyn рrосrtее,

Pres de ce ciel sang humain respandu,

Par mort trop tarde grand peuple recree

Tard & tost vient le secours attendu.

 

Небо горько оплакивает рождение гермафродита.

Близ этого неба пролита человеческая кровь.

Слишком поздней смертью возрожден великий народ.

Рано и поздно придет ожидаемое спасение.

 

В 1577 году де Шевиньи вновь выходит на сцену в качестве автора стихотворения памяти Антуана дю Вердье. В следующем году он принимает участие в издании книги известного французского хрониста XVI века Гийома Парадена, а также в публикации интересной утопии (некоторые исследователи, напротив, называют ее первой антиутопией в истории литературы) флорентийца Франческо Дони «Миры небесные, земные и адские» и нескольких других книг. Все они вышли в Лионе. С 1578 года де Шевиньи исчезает навсегда; вероятно, этот год стал последним не только в его литературной карьере, но и в жизни.

Однако в 1582 году на литературной сцене появляется другой уроженец города Бона, Жан-Эме де Шавиньи. В книжке, посвященной памяти своего друга Антуана Фиансе Бизонтена, «новый» Шавиньи обращается к безвременно ушедшему товарищу как к ровеснику. Поскольку Бизонтен, согласно эпитафии того же Шавиньи, опубликованной в той же книге, родился в 1552 году и умер в неполные 30 лет, получается, что Жан-Эме де Шавиньи младше Жана де Шевиньи на 20 лет или около того. Таким образом, новоявленный Шавиньи принадлежит к поколению Сезара Нострадамуса, сына прорицателя.

Жан-Эме действительно тоже учился древнегреческому у королевского поэта Жана Дора и в 1588 году, незадолго до смерти мэтра, посвятил ему диалог, позднее напечатанный в «Янусе». В диалоге принимают участие сам Шавиньи, под прозвищем Collector (Собиратель), и Жан Дора. Тема диалога – пророчества Нострадамуса и комментарии к ним. Диалог проходит в дружеском тоне, и несогласие между учеными проявляется лишь в отношении к осознанности пророчеств. Дора утверждает, что Нострадамус, записывая свои предсказания за диктовавшим ангелом, не понимал ни слова из того, что он фиксирует на бумаге. Собиратель же придерживается противоположной точки зрения. В заключение Дора призывает автора быть осторожнее в своих писаниях: «Говори со сдержанностью о правителях и с еще большей сдержанностью – о религии».

К этому можно добавить, что Жан Дора считался первым толкователем предсказаний Нострадамуса. По сообщению современника, Ла Круа дю Мена, «все ученые люди немало почитают пророчества упомянутого Нострадамуса, и среди них я назову господина Дора, королевского поэта, столь почитаемого своим веком и настолько удачливого толмача или толкователя этих катренов, что он кажется гением упомянутого автора, как бы подпророком, какового греки называли Гипофитом». Дворянин Антуан дю Вердье писал в своих мемуарах, что королевский поэт активно интересовался «центуриями Нострадамуса, содержащими некие пророчества, которым он давал истолкования, подтвержденные многими событиями, и говорил, что они были продиктованы написавшему их Мишелю Нострадамусу ангелом». Однако поэт не оставил после себя никаких записей и тем более печатных публикаций на эту тему; это делал его ученик Жан-Эме де Шавиньи, который вследствие недоразумения в дальнейшем стал считаться учеником самого Нострадамуса, хотя он явно не мог им быть. И хотя Жан-Эме де Шавиньи взял себе девиз Шевиньи – Beata tranquillitas, – эти два автора отнюдь не тождественны друг другу.

В 1589 году в Гренобле Шавиньи создает большую рукопись, представляющую собой попытку объединения под одной обложкой прозаических предсказаний Нострадамуса, взятых из его альманахов, с историческими и текстологическими комментариями. Этот текст так и не был издан – автор особо оговорил на второй странице манускрипта, что старается исключительно для себя и своих друзей. Позже Шавиньи публикует еще несколько книжек, связанных с пророчествами: о Турции и о грядущем торжестве Генриха IV, которому он прочил мировое господство. Итак, было два человека с похожими фамилиями; возможно даже, они были родственниками, и Шавиньи унаследовал какие-то материалы, доставшиеся Жану от Нострадамуса. Однако Жан-Эме не был знаком с пророком, не работал у него секретарем, и, хотя он оставил книгу, значение которой трудно переоценить, биографические сведения, приводимые в ней, грешат против исторической истины. Это важно хотя бы потому, что версия биографии Нострадамуса, предложенная Шавиньи, на разные лады в течение веков повторялась более поздними авторами и активно эксплуатируется по сей день.

Жан Дора был наставником не только Шавиньи, но и великих поэтов «Плеяды» Пьера Ронсара и Жоашена дю Белле, которые также являлись горячими поклонниками Нострадамуса. В 1560 году Ронсар посвятил провансальскому предсказателю стихотворный панегирик. В своих «Речах о несчастьях нашего времени», в «Элегии Гийому Дезотелю» поэт упрекает Францию в глухоте к голосу прорицателя:

 

И столь же ты глуха к пророкам, что Господь

Избрал меж чад своих, и коим кровь и плоть

Дал в сем краю, чтоб здесь твою беду пророчить

Грядущую, но ты спешишь их опорочить.

Да, может быть, смогла миров Господних высь

Чрез Нострадамуса с пророчеством срастись,

Иль мужем демон злой иль добрый дух владеет,

Иль от природы он душой взмывать умеет,

Засим среди небес сей смертный муж парит,

Пророчества свои нам сверху говорит,

Иль мрачный ум его, томясь глухой тоскою,

От жидкостей густых стал сочинять такое:

Но он таков, как есть: что ни тверди мы, все ж

Неясные слова, что в нас вселяют дрожь,

Как встарь у эллинов оракул, многократно

Предсказывали нам весь ход судьбы превратной.

И я б не верил им, коль Неба, что дает

Нам зло или добро, я в них не видел ход.[94]

 

Эти стихи не остались без ответа: через три года анонимные критики Нострадамуса выступят с пародиями на них. Гораздо менее известны строки Ронсара, написанные в 1567 году, уже после смерти Нострадамуса, в разгар Религиозных войн во Франции, где поэт говорит о наследии пророка как о том, чем не следует увлекаться, пока душа молода и не отягощена печалями. Обращаясь к де Вердену, королевскому секретарю и советнику, Ронсар наставляет его:

 

Будь веселым, здоровым и радостным,

Ни завистливым, ни озабоченным

Материями, которые гложут душу.

Беги от всех скорбей

И не беспокойся о несчастьях,

Предсказанных Нотрдамом.[95]

 

При дворе также внимательно прислушивались к оракулам салонского астролога. В ноябре 1560 года там активно обсуждался катрен 10–39 из «Пророчеств» Нострадамуса:

 

Premier fils vefue malheureux mariage,

Sans nuls enfans deux Isles en discord:

Auant dixhuict incompetant eage,

De l'autre pres plus bas sera l'accord.

 

Первый сын вдовы [от] несчастного брака

Совсем бездетен, – два острова в раздоре, —

Не достигнув восемнадцати, в несознательном возрасте

Наряду с другим, младшим, заключит помолвку.

 

В этих строках легко узнавались династические перипетии тех дней. Молодой король Франциск II, которому не было еще 16 лет, заболел лихорадкой и находился на грани смерти. Он был старшим сыном Генриха II, а его жена, шотландская принцесса Мария Стюарт, как раз в тот период заявила о своих правах на английский престол (Шотландия и Англия и были «двумя островами в раздоре»; островами тогда назывались не только части суши, со всех сторон окруженные водой, но и любые страны, куда нужно было плыть по морю). Детей у них не было в силу юности и болезненности монарха. Мария, которая была старше мужа на два года, компенсировала отсутствие супружеских отношений, принимая ухаживания галантных французских дворян. Среди них был и Пьер Ронсар, расточавший стихотворные комплименты красоте и обаянию молодой королевы.

Упомянутый катрен был написан весьма туманным языком, но сказанного в нем оказалось достаточно, чтобы вызвать беспокойство. Микеле Суриано (Сориано), венецианский посол во Франции, сообщал в своем донесении: «[Здесь] также обсуждают предсказание, сделанное астрологами, а именно что король не переживет 18-й год своей жизни. Так что каждый рассказывает сообразно своим тревогам, приводя расчеты, по которым ожидается некое несчастье в это время, которое Господь не пожелает предотвратить – не только замешательство тех, кто ныне находится у власти, но и полную перемену королевства в том, что касается религии, поскольку его наследник, вследствие юного возраста, будет отдан под опеку короля Наварры, как более старшего и близкого по крови. Тот же, либо уступая общему настроению народа, в значительной массе своей зараженного этой болезнью (протестантизмом. – А.П .), или же не имея возможности сдержать и обуздать его, откроет дорогу распущенности и беспорядку, которые приведут к крушению королевства и всего христианского мира, поскольку с таким примером соседние страны, и особенно Италия, станут заносчивыми и не будут более подчиняться правящим особам».[96]

В последний день октября 1560 года английский посол сэр Николас Трокмортон в письме из Парижа уведомил своего начальника, сэра Уильяма Сесила, о концентрации французских войск в Нанте и Орлеане под командованием герцога Гиза. К донесению он приложил копию приказа о сборе войск в Орлеане, а также… альманах Нострадамуса! Все эти дипломатические казусы объединяет то, что их авторам явно не нужно было объяснять своим правителям, кто такой Нострадамус. Его слава давно перешагнула Пиренеи, Альпы и Ла-Манш.

В письме от 3 декабря 1560 года тосканский посол Лоренцо Торнабуони писал своему государю Козимо Медичи, цитируя альманах Нострадамуса на следующий год: «Состояние здоровья короля все еще неопределенное. Вот что говорят люди, в частности Нострадамус, путем пророческого духа, который в своем предсказании на нынешний месяц говорит, что „юнец потеряет царство из-за внезапной болезни“».[97]И действительно, Франциск умер 5 декабря, а на следующий день трагически погиб 12-летний маркиз де Бопро, сын одного из младших принцев королевского дома. Испанский посол Шантоне писал Филиппу II 12 января 1561 года из Орлеана: «Было отмечено, что за месяц умерли первый и последний по порядку члены царственного дома. На следующий день после кончины короля мимо [маркиза] проехал какой-то юноша на большой лошади, которая… несколько раз лягнула его в голову. Эти трагедии вызвали при дворе ошеломление, в том числе из-за угроз Нострадамуса, которого стоило лучше высечь, чем позволять продавать свои предсказания, способствующие пустым суевериям».

Новым королем стал второй сын Генриха – 10-летний Карл IX. Другой венецианский посол Джованни Микеле сообщал в своем отчете: «Ныне этот государь рискует, как говорят, потерять глаз, что напоминает мне очень популярное во Франции пророчество знаменитого астролога по имени Нострадамус, которое угрожает всем принцам, утверждая, что королева всех их увидит на троне».[98]Опять Нострадамус!

Поневоле создается впечатление, что в те дни предсказания салонского пророка обсуждались чуть ли не в каждом доме.

В 1561 году Микеле Суриано вновь пишет Козимо Медичи из Парижа: «Что продолжает здесь вызывать подозрения, так это то, что астролог Нострадам, который уже давно всегда предсказывал правду о многочисленных невзгодах во французском королевстве и обрел доверие многих, предсказал королеве, что она увидит королями всех своих сыновей. Поскольку она уже видела на троне двоих, Франциска и Карла, остаются двое – Александр, герцог Орлеанский, и Генрих, герцог Анжуйский; второму 10 лет, первому семь. Королеве необходимо понять по их поводу, что такая задержка очень скоро вызовет полное разрушение королевства, поскольку, если и дальше будет продолжаться долгое царство отроков, не достигших взрослого возраста и управляемых опекунами, слишком нескоро придет король, наделенный верховной властью, которого слушаются подданные и уважают соседи, который внушит страх смутьянам и своими надлежащими замечательными деяниями вернет короне ее славу и величие».[99]

Здесь, вероятно, впервые упоминается знаменитая легенда о пророчестве Нострадамуса, сделанном при посещении им Парижа в октябре 1555 года. В присутствии Екатерины Медичи он якобы предсказал, что все четверо ее сыновей будут один за другим занимать французский престол. Никакие свидетели не подтверждают этот случай, и, вероятнее всего, предсказание было просто выдумано задним числом. Тем не менее оно почти сбылось – из четырех принцев королем не стал только рожденный в 1554 году Франциск, герцог Алансонский, а затем Анжуйский. Этот любитель авантюр истощил свой организм всевозможными излишествами и умер от лихорадки во время военного похода во Фландрию, едва дожив до 30 лет. Надо сказать, что все сыновья Генриха II отличались слабым здоровьем; это стало одной из причин, по которой они не оставили потомства и привели династию Валуа к печальному концу.

Велик соблазн предположить, что при виде принцев Нострадамус наметанным глазом врача определил их недолговечность, после чего и изрек свое предсказание. Им могло руководить и политическое чутье: слишком неустойчивой была политическая обстановка во Франции, чтобы юные, не блещущие силой и здоровьем короли могли долго усидеть на троне. Именно в такие эпохи интерес к предсказаниям обостряется как никогда, и этому обстоятельству Нострадамус не в последнюю очередь был обязан своей громкой славой.

 

Глава восьмая




Не нашли, что искали? Воспользуйтесь поиском:

vikidalka.ru - 2015-2019 год. Все права принадлежат их авторам! Нарушение авторских прав | Нарушение персональных данных