Главная

Популярная публикация

Научная публикация

Случайная публикация

Обратная связь

ТОР 5 статей:

Методические подходы к анализу финансового состояния предприятия

Проблема периодизации русской литературы ХХ века. Краткая характеристика второй половины ХХ века

Ценовые и неценовые факторы

Характеристика шлифовальных кругов и ее маркировка

Служебные части речи. Предлог. Союз. Частицы

КАТЕГОРИИ:






КОММУНИКАЦИЯ И РЕЧЕВАЯ АКТИВНОСТЬ 19 страница





естествознания (подобные коперниканско-галилеевской революции в астрономии и физике), он приходит к выводу, что новая парадигма обычно является созданием гения, способного порвать с привычным взглядом на вещи. В меру своей достаточности для разрешения кризиса новая парадигма завоевывает науку. Этот процесс сопровождается оже­сточенными спорами, вызванными взаимным непониманием из-за им­плицитного характера основной части фундаментальных допущений1.

Теория научных революций Томаса Куна дает яркое и узнаваемое описание глобальных концептуальных изменений, лежащих в основе раз­вития научных представлений (см. 6.3.1). В отечественной философской литературе, по понятным причинам, длительное время была особенно широко представлена точка зрения марксистской истории и методоло­гии науки. Для последней существенно предположение о поступатель­ности и прогрессивности развития. Отвергая психологические («ирраци­ональные») моменты концепции научных революций, марксизм одновременно подчеркивает революционность всякого крупного про­движения науки вперед. Прогресс научного знания определяется, со­гласно этой точке зрения, законами гегелевской диалектики: перехода количественных изменений в качественные и отрицания отрицания — развития путем противоречия в соответствии с принципом смены тези­са антитезисом и разрешения противоречия на стадии синтезиса (см. 1.4.1). В силу этих особенностей развития науки на новых витках спира­ли возможно возвращение к старым проблемам, но на более высоком уровне обсуждения и с более мощным арсеналом средств их решения.

Однако возвращение к старым проблемам может происходить и при движении по кругу. В этом случае возможна смена парадигм и довольно живая иллюзия революционных изменений. Эти процессы, особенно если они охватывают научные сообщества, насчитывающие тысячи чле­нов, напоминают колебания гигантского маятника. Интересен в этом отношении проведенный С.Л. Рубинштейном еще в 1940 году анализ, позволивший ему сделать вывод, что подобные колебания в психологии могут осуществляться одновременно в ряде плоскостей: сенсуализм-ра­ционализм, натурализм-спиритуализм, элементаризм-холизм, иррацио­нализм-интеллектуализм и т.д. Значительно позже похожий анализ про­вел создатель семантического дифференциала Чарльз Осгуд (Osgood, 1980), который выделил два основных полюса колебаний парадигм в психологии и лингвистике На одном полюсе локализованы бихевио­ризм и традиционные (сравнительно-описательные) направления линг­вистики. На другом — когнитивизм и трансформационные течения, прежде всего порождающая грамматика Хомского. Одним из 25 (') кор­релирующих противопоставлений оказалась классическая пара «эмпи­ризм-рационализм» (см. 1.1.2).

1 Свидетельством возникающих при этом трудностей является замечание Макса План­ка. «Новая научная истина прокладывает дорогу к триумфу не посредством убеждения оппонентов и принуждения их видеть мир в новом свете, но скорее потому, что ее оппо­ненты рано или поздно умирают и вырастает новое поколение, которое привыкло к ней» 284 (1966, с. 188-189)


Для внешнего наблюдателя психология к началу этого периода представляла собой картину почти тотального когнитивизма. Этому под­ходу отводилась значительная часть симпозиумов международных конг­рессов. Когнитивный ментализм утвердился в лингвистике (см. 7.3.2) и все чаще становился предметом философского анализа. Это нашло выра­жение в решениях специальной междисциплинарной конференции, со­стоявшейся в 1979 году в Сан-Диего по инициативе Дональда Нормана. Здесь было впервые официально объявлено о создании когнитивной на­уки, призванной синтезировать психологию с лингвистикой, антрополо­гией и такими разделами кибернетики, как искусственный интеллект и машинное зрение. Появились и новые журналы под тем же названием. Интересно, что нейрофизиология и нейропсихология первоначально ос­тавались в стороне от этого развития, за исключением цикла работ по анализу специализации левого и правого полушарий, проведенного Род­жером Сперри и его коллегами. За последние два десятилетия достиже­ния в области когнитивной науки трижды отмечались Нобелевским ко­митетом — премии получили Р. Сперри (по медицине и физиологии), Г. Саймон и Д. Канеман (оба по экономике).

Вернемся, однако, к психологии, где когнитивный подход охватил самые разные области исследований. Это проявилось, например, в быс­трой ассимиляции американскими психологами теории развития Пиа­же, а затем и Выготского. Этот подход также быстро распространился на изучение эмоционально-аффективной сферы и личности, начало чему положили ранние когнитивные теории социальной психологии (см. 1.3.3). В наиболее известных когнитивных теориях эмоций и стресса, свя­занных, прежде всего, с именами С. Шектера, Дж. Сингера, Р. Лазаруса и Дж. Мандлера, эмоциональные состояния описывались как результат, с одной стороны, физиологической активации и, с другой, когнитивной оценки (appraisal) ситуации. Физиологическая активация определяет при этом лишь интенсивность и генерализованные «телесные» проявле­ния эмоций, когнитивная оценка — их качество и субъективное содер­жание. Следует отметить, что в данном отношении эти теории хорошо вписывались в картезианские представления, согласно которым неспе­цифические проявления «страстей души» относятся к сфере простран­ственной телесности, а не духовности (см. 1.1.1)2.

Авторы практически всех обзорных работ, подводивших в 1980-е годы итоги исследований мотивационных процессов, полагали, что они могут быть сведены к формуле «мысль направляет действие» («thought directs action»). В работах такого крупного европейского исследователя, как Хайнц Хекхаузен (2003), представление об аффективной или эмо­циональной детерминации поведения объявлялось «гедонистическим»

2 Экспериментальные результаты и допущения этих когнитивных теорий эмоций очень
скоро стали предметом критического анализа (см. 9.4.3) 285


и было заменено представлением о мотивах как о некоторых когнитив­ных конструктах, включающих рациональную оценку ситуации и учи­тывающих вероятность достижения той или иной цели. Важнейшим опосредующим звеном мотивированного когнитивными конструктами поведения считается каузальная атрибуция — та или иная стратегия объяснения успешности результатов собственных действий. Так, в слу­чае неудачи ее можно объяснить отсутствием способностей, недоста­точными усилиями или, наконец, просто случайным стечением обсто­ятельств — «невезением». Продолжение активности будет, очевидно, зависеть от подобного, выбранного на основании индивидуальной стратегии атрибуции объяснения (см. 6.4.3 и 8.4.1).

На фоне все более широкого распространения когнитивной терми­нологии меньший энтузиазм постепенно стал наблюдаться в тех облас­тях, где когнитивная психология первоначально возникла. Признаки замешательства появились, когда выяснилось, что основанные на ис­пользовании компьютерной метафоры мультикомпонентные модели памяти не имеют того общего характера, который им приписывался. Настоящей аномалией в куновском смысле слова оказались эксперимен­тальные данные о возможности долговременного сохранения гигант­ских массивов сложной невербальной информации, подобной видовым слайдам (см. 5.2.1). Последующие модификации этого поколения моде­лей памяти стали настолько громоздкими, что они фактически потеря­ли возможность выполнять объяснительные функции. Рост числа их ча­стных вариантов, различимых, пожалуй, лишь с помощью факторного анализа, стал практически бесконтрольным. Аналогичная судьба по­стигла глобальные когнитивные модели (см. 6.4.1). Даже наиболее ус­пешные из них срочно подстраиваются сегодня под нейрофизиологи­ческие объяснительные схемы (рис. 9.1).

Первым резкой критике подверг когнитивную психологию один из пионеров вычислительного моделирования мышления Алан Ньюэлл (Newell, 1974b). Позднее с основными выводами его анализа солидаризи­ровались А. Олпорт и М. Айзенк. По мнению всех этих авторов, для ког­нитивной психологии стала типичной концентрация усилий на изуче­нии феноменов, полученных в очень специальных лабораторных условиях. Исследование этих феноменов обычно ведется в контексте ди­хотомических противопоставлений: последовательный или параллель­ный, периферический или центральный, непрерывный или дискретный, врожденный или приобретенный... — Ньюэлл обнаружил свыше 20 та­ких оппозиций. В зависимости от доминирующих в данный момент тео­ретических настроений эти оппозиции могут приобретать еще и оценоч­ный оттенок «плохой — хороший». При этом действительно важные вопросы остаются неизученными. Если эта практика будет продолжать­ся, предупреждал Ньюэлл, то от будущего нельзя ожидать ничего хоро­шего: «Другая сотня плюс-минус дюжина феноменов. Сорок новых 286



 


Рис. 9.1. Нейрофизиологическая модификация модели ACT-R Дж.Р. Андерсона (по: Taatgen & van Rijn, 2005).


противопоставлений. Будет ли в результате развиваться психология? Мне кажется, что... с течением времени картина просто будет становить­ся все более мутной» (Newell, 1974b, p. 287—289).

И в самом деле, общая картина перестает быть понятной даже для активных участников исследований. Складывается ситуация, описан­ная одним из когнитивных психологов следующим образом: «Мы напо­минаем обитателей тысяч островов, расположенных в одной части оке­ана, но не имеющих сообщения друг с другом. На каждом острове развивается своя культура, свой язык. Иногда мы видим на соседнем острове группы каких-то людей, которые, судя по всему, танцуют, изда­вая при этом непонятные крики. Но поскольку мы не знаем, что все это означает, то эти впечатления быстро забываются» (Claxton, 1980, р. 15).

Критическая оценка состояния психологии, связанная с отсут­ствием систематического накопления знаний, отчетливо проявилась в работах ведущих американских авторов, вышедших в связи со 100-лет­ним юбилеем научной психологии в 1979 году. Многие участники се­рии юбилейных симпозиумов, среди них такие известные авторы, как



Дж. Гибсон, 3. Кох, Р. Кетелл, Дж. Левенджер, Р. Льюс и даже патриарх американской математической психологии У. Эстес, пришли к выводу, что за этот период прогресс психологии оказался либо очень скромным, либо отсутствовал, либо обернулся регрессом3. В качестве ведущего на­правления последних десятилетий когнитивная психология несет часть вины за это положение. К близкому выводу пришел и Тулвинг (Tulving, 1979), который подвел итоги исследований в области психологии памя­ти, одной из центральных для когнитивного подхода. Основным при­знаком развития науки, по его мнению, является то, что результаты предыдущих исследований «глубоко укореняются в кумулятивно разво­рачивающейся структуре знания». Однако за прошедшие 100 лет в этой области так и не появилось инвариантного, окончательно установлен­ного ядра.

Особый интерес представляет мнение Найссера, «Когнитивная пси­хология» которого в течение длительного времени была основным руко­водством не только для работающих психологов, но и для студентов аме­риканских университетов. В следующей книге «Познание и реальность» (Найссер, 1981) он пришел к выводу, что когнитивная психология дает искаженный образ природы человека, копируя стандартные лаборатор­ные процедуры и традиционные способы объяснения. Заимствуя термин у Брунсвика и Гибсона, он призывает к экологической валидности исследо­ваний познавательных процессов. «Короче говоря, — пишет Найссер, — результаты 100 лет исследований памяти несколько обескураживают. Мы установили надежные эмпирические обобщения, но большинство из них столь очевидны, что известны даже десятилетнему ребенку... По­звольте мне быть искренним: я не вижу никаких фатальных ошибок в мультикомпонентных моделях памяти, в принципе специфического ко­дирования Тулвинга, в моделе АС Τ Андерсона и т.д.... Но они говорят так мало о повседневном использовании памяти, что кажутся мне со­зревшими для судьбы, которая сравнительно недавно постигла бихеви­ористскую теорию научения» (Neisser, 1978, р. 12—13).

Экологическая валидность для Найссера — это также соответствие теоретических представлений экологическому подходу, который связан с именем Гибсона. Речь идет прежде всего о модели перцептивного цик­ла, описывающей восприятие как процесс развернутого во времени вза­имодействия организма и окружения (см. 3.3.3). По мнению Найссера,

3 Критике, в частности, был подвергнут «методизм» — приоритет, отдаваемый част­ным методическим приемам перед содержательным анализом проблемы, словом, то, что Выготский более хлестко называл «фельдшеризмом» в психологии. Д. Лири описывал сло­жившуюся к началу 1980-х годов ситуацию как своеобразное межвременье: «...критика логического позитивизма...», «...разочарование в идеале прогресса психологии...», «...в отсутствие какой-либо общепризнанной альтернативы многие психологи продолжают работать так, как они это делали в прошлом, но без убежденности в правоте своего дела, 288 характерной для предыдущих поколений...» (Leary, 1980).


в это взаимодействие равный вклад вносят внутренние когнитивные схемы, активность организма и внешнее окружение. Найссер, следова­тельно, не настолько радикален, чтобы вообще отрицать существование внутренних репрезентаций окружения даже в столь общей форме, как схемы. Именно такое отрицание содержится в работах Гибсона и его последователей (см. 9.3.1).

Сомнениям, как мы видим, подвергается не только главное мето­дическое средство научной психологии — гипотетико-дедуктивный эк­сперимент, но и центральное для когнитивного подхода понятие внут­ренней репрезентации (см. 2.2.1). «Каждый, кто попытался бы читать современную литературу о когнитивных репрезентациях, довольно ско­ро пришел бы в недоумение, — отметил четверть века назад Стивен Палмер, — и с полным на то основанием. Эта область запутана, плохо определена и крайне дезорганизована. Среди наиболее популярных тер­минов можно найти следующие: зрительные коды, вербальные коды, пространственные коды, физические коды, наименования, образы, ана­логовые, цифровые и векторные репрезентации, изоморфизмы первого и второго порядков, многомерные пространства, шаблоны, признаки, структурные описания, семантические сети и даже голограммы. Эта из­быточность терминов... была бы хорошим делом, если бы все различе­ния были ясны и систематически дополняли друг друга. Факт состоит в том, что они не ясны и не соотносимы между собой... Это не характерно для области с глубоким пониманием своих проблем и серьезным стрем­лением к их разрешению» (Palmer, 1978, р. 259).

9.1.2 Произвольность формальных моделей

В чем заключалась причина этого нового кризиса? Возникновение ком­
пьютерной метафоры было связано с принятием двух решений, упроща­
ющих процедуры исследований. Первое решение состояло в отказе от
анализа всякого достаточно сложного, развернутого во времени есте­
ственного поведения. Второе — в отказе от анализа мозговых механиз­
мов (см. 2.2.3). Исходная идея разделения психологического «софтвера»
и физиологического «хардвера» полностью соответствовала духу карте­
зианского дуализма, с его верой в мощь математической интуиции (см.
1.1.1). Считалось, что абстрактные символьные модели, особенно в
форме компьютерных программ, являются идеальным инструментом
для объяснения познавательных процессов. Но во многих случаях этот
инструмент оказался... слишком мощным. Всякая формула, снабженная
достаточным числом свободных параметров, позволяет путем подбора
их числовых значений описать практически любой массив эмпиричес­
ких" данных. Проблема произвольности формальных моделей стала для
когнитивного подхода наиболее серьезной причиной методологическо­
го кризиса 1980-х годов. 289


Например, Дж. Таунсэнд (Townsend, 1976) проанализировал основа­ния для выбора моделей решения задач бинарной классификации, ши­роко представленных в исследованиях познания (см. 2.2.3 и 5.1.2). Он показал, как трудно подобрать массив хронометрических данных, ко­торый бы позволил остановиться на одной из моделей. В частности, типичные данные стернберговского эксперимента могут быть аппрок­симированы не только моделью последовательного, но и моделями па­раллельного поиска Акцент на формальном моделировании привел к появлению десятков моделей, представляющих разные комбинации допущений об обработке информации в этой сравнительно простой за­даче. Дж. Тейос (Theios, 1977) выдвинул модель последовательного са­мооканчивающегося поиска, который распространяется и на «отрица­тельное множество», то есть на элементы, не входящие в положительное множество данной пробы. Существуют модели самооканчивающегося поиска в обратном направлении и исчерпывающего, но параллельного поиска. В одной из работ (Reed, 1976) обсуждалось сразу 14 подобных моделей, тогда как другие авторы доказывали, что, изменяя параметры базовой параллельно-зависимой модели (все процессы переработки па­раллельны, но их скорость лимитируется ресурсами внимания), можно описать практически любой массив данных. Как отметил У. Чейз, «пос­ле проведения сотен исследований нужно честно признаться, что вопрос о том, является ли поиск в памяти последовательным или параллель­ным, самооканчивающимся или исчерпывающим, по-прежнему остает­ся открытым» (Chase, 1978, р. 36).

В последующие годы интерес к этой проблеме просто угас. В других областях исследований сложилась очень похожая ситуация. Так, после появления десятков работ по психосемантике, направленных на сравне­ние пространственных и сетевых моделей репрезентации значений, не­ожиданно было показано, что с математической точки зрения они пол­ностью эквивалентны, так что при желании можно выбрать любую из этих форм описания данных (Hollan, 1975). Сама эта проблема быстро потеряла актуальность. Ведущиеся в настоящее время в рамках когни­тивной науки исследования направлены скорее на выявление нейрофи­зиологических механизмов сохранения семантической информации (см. 6.1.3) и на проведение лингвистического анализа функционирования концептуальных структур в процессах понимания и порождения речи (о так называемых грамматиках конструкций см. 7.3.2).

В ряде классических дискуссий, таких как дискуссия об образах (imagery debate — см. 5.3.1иб. 3.1), некоторые авторы склоняются к мыс­ли, что можно произвольно выбрать любую из точек зрения о характере репрезентаций. Так, Дж.Р. Андерсон (Anderson, 1978; Андерсон, 2002) последовательно подчеркивает, что любое утверждение о когнитивных репрезентациях невозможно оценить до тех пор, пока не указаны про­цессы, которые оперируют над ними. Комбинируя в разных соотноше­ниях разнообразные «ментальные акты» и «ментальные элементы», можно дать множество разных описаний любой системы эмпирических данных. Это точка зрения известна как «теорема мимикрии Андерсона»


(Hayes-Roth, 1979). Следует признать, что в силу выраженной зависимо­сти данных от процедуры измерения психологический эксперимент яв­ляется не очень точным средством проверки гипотез, поэтому темпы со­здания формальных моделей в течение последних 30 лет намного превышали скорость, с которой они проверялись. Если Андерсон прав, всякий эксперимент оказывается вообще ненужным — снимаются все ограничения на пути формального моделирования ради моделирования.

На примере проблемы образов можно увидеть, в каком направле­нии возможен выход из наметившегося тупика. Хотя сегодня никто не будет отрицать значение воображения для познавательной активности, природа образов продолжает вызывать оживленные споры (см. 5.3.1 и 6.3.1). Дискуссия была начата Пылишиным (Pylyshyn, 1981), атаковав­шим исследования образной памяти за чрезмерную «картинность» ле­жащей в их основе метафоры. Фактически утверждается, что наглядные образы являются эпифеноменами, а эффективная форма репрезента­ции — это дискретные логические функции, или пропозиции. Спор об аналоговой или пропозициональной природе образов продолжался несколько десятилетий, приобретая такой характер, что для его разре­шения нужно было бы уметь буквально «заглянуть в мысли» другого человека. Интересно, что позиция, занимаемая в этой дискуссии, кор­релирует с особенностями зрительных образов участников и различия­ми в их подготовке, причем сторонники картинной метафоры тяготеют к гуманитарным наукам и биологии, а представители пропозициональ­ной точки зрения — к математике и языкам программирования4.

Для эмпиризма, равно как и для значительной части традиционной психологии, представления были ослабленными копиями восприятий. В когнитивной психологии первоначально также не делалось качественно­го различения между ними: восприятие, воображение и галлюцинация понимались как явления одного порядка, иногда как результат возбужде­ния одной и той же гипотетической структуры — «зрительного буфера». Так, видный представитель аналоговой точки зрения Косслин описыва­ет образы как изображения на экране электронно-лучевой трубки, кото­рые генерируются из более абстрактных репрезентаций долговременной памяти. Механизмы интерпретации («мысленный взор») обрабатывают («смотрит на») эти внутренние дисплеи и классифицируют изображения в терминах семантических категорий (Kosslyn, 1981).

Проблематичность подобной трактовки образов была отмечена не только сторонниками пропозиционального формата описания знаний (см. 6.3.1), но и Улриком Найссером (см. 5.3.1). Восприятие, познание и

4 Один из основателей дифференциальной психологии Фрэнсис Гальтон показал в кон­
це 19-го века, что у части людей (по его данным, примерно 10%) зрительные образы инт­
роспективно отсутствуют. В условиях, когда остается слишком много степеней свободы ин­
терпретации данных, объяснительные схемы начинают черпаться исследователем, как за­
метил Эдвард Толмен, «из своей собственной феноменологии» (Tolman, 1959, р. 147). 291


действие понимаются им как процессы циклического взаимодействия организма и окружения. В таком взаимодействии нельзя выделить от­дельные фрагменты — есть только все более полно воспринимаемое ок­ружение. Схемы, перцептивная активность и предметы включены в бо­лее широкий контекст: когнитивные карты, локомоции субъекта и реальный мир. Включение перцепции в устойчивые структуры знания об окружении позволяет предвосхитить изменения окружения во время перемещений (путешествий) в пространстве. Воображение — это внут­ренний аспект пространственной антиципации. Когда кто-то сообщает о своих наглядных образах, то в действительности он говорит о том, что ожидал увидеть, но по каким-то причинам не увидел. Иными словами, найссеровская теория зрительных образов — Это теория неподтвердив-шихся ожиданий.

Воспользуемся этими соображениями, чтобы дать описание образов, альтернативное их пониманию как картинок или логико-лингвистичес­ких описаний. Оно состоит в трактовке образов как инициированных, но затем задержанных движений — «действий про себя». Подобно внеш­ним движениям человека, образ есть в общем случае амальгама вкладов разных уровней (см. 1.1.3 и 8.4.3). В основе микроструктуры образных явлений обычно лежит работа пространственно-предметных механиз­мов уровней С и D. Например, включенность перцептивных автоматиз­мов в знания и умения иллюстрируют результаты исследований, пока­завших, что взрослый образованный человек располагает знанием об очертаниях частотных слов, написанных привычным шрифтом (см. 7.2.1). Эта процедурная форма памяти обычно недоступна для интро­спекции и специфически связана с процессами чтения. Точно так же среди подобных «действий про себя» могут быть и воображаемые враще­ния трехмерного предмета. При их экспериментальном анализе может быть установлено хорошее соответствие динамики мысленного и реаль­ного вращения, хотя сомнительно, что при этом происходит какое-либо физическое вращение в голове самого наблюдателя (см. 9.3.3).

Более сложные образные явления учитывают не только простран­
ственно-предметные, но также социальные и эмоциональные аспекты
ситуаций. В зависимости от характера вкладов различных уровневых
механизмов возможны те или иные классификации образов. Так, Пиа­
же и Инельдер (Piaget & Inhelder, 1966) различали репродуктивные и ан­
тиципирующие образы,
появление которых они связывали, соответ­
ственно, со стадиями дооперационального мышления (два года) и
конкретных операций (шесть лет). Когда процессы воображения пре­
имущественно репродуктивны, то ведущим для них может быть уровень
концептуальных структур Е. Однако часто для воображения в качестве
ведущего уровня необходимо использование уровня метакогнитивных
координации F с характерной для него возможностью релятивизации
знания и рассуждения в модальности «как если бы» (см. 8.1.1). Не слу­
чайно дети-аутисты, у которых неразвита индивидуальная теория психи­
ки,
то есть нарушена рефлексивная оценка собственного и чужого зна-
292 ния ° ситуации, испытывают специфические трудности именно тогда,


когда они должны представить себе — вообразить — нереалистические ситуации (Scott & Baron-Cohen, 1996).

В предыдущей главе было показано (см. 8.1.3), что уровень F распо­лагает средствами, позволяющими решать подобные задачи. К ним прежде всего относятся метапроцедуры ПРЕДСТАВЛИВАНИЕ и КОН­ТРОЛЬ. Например, чтобы разметить цветочную клумбу, мы обычно сна­чала просто пытаемся увидеть ее в том или ином положении на пока еще ровной лужайке. Информация, которая явно не подтверждает такое вос­приятие, — отсутствие перепадов цвета и текстуры на «границах» клум­бы и лужайки — должна при этом игнорироваться, для чего приходится использовать стратегию произвольного подавления зрительной информа­ции (метапроцедура КОНТРОЛЬ). Сам факт такого подавления не прохо­дит бесследно, его результатом оказывается то, что воображение имеет для нас подчеркнуто субъективный характер. С этим обстоятельством связа­на важнейшая роль воображения в решении творческих (продуктивных) задач. Поскольку такие задачи по определению не могут быть решены пу­тем ВОСПРОИЗВЕДЕНИЯ готовых знаний из памяти, для них необходи­мо особое пространство движения в модальности «как если бы» (см. 8.3.2). В качестве процесса, связывающего сенсомоторные предвосхищения с произвольным (эндогенным) КОНТРОЛЕМ, воображение и создает тот особый пространственно-смысловой контекст, который позволяет нам работать с моделями гипотетических и контрфактических ситуаций5.

Трудности формализации содержательных предметных областей и даже строгого обоснования самой математической логики во многом определяли направленность центральных научных дискуссий прошед­шего века, которые были начаты знаменитым перечнем нерешенных математических проблем, составленным Давидом Гильбертом (см. 2.1.1). Надо полагать, что сегодня, в начале 21-го века, таких нерешен­ных математических проблем осталось никак не меньше. К ним, безус­ловно, относятся такие проблемы применения математики в когнитив­ной науке, как моделирование рефлексивного сознания и описание взаимодействия компонентов многоуровневых развивающихся систем. Одна из причин возникающих на этом пути методологических затруд­нений была отмечена голландским математиком, основателем интуи­ционизма Л.Э.Я. Брауэром, по мнению которого «тот, кто говорит на формализованном языке, часто теряет суть проблемы, поскольку при абстрагировании мы отвлекаемся, прежде всего, от содержания» (цит. по: Непейвода, 2000). Этот видный оппонент Гильберта инициировал развитие неклассических логик, которые могут стать одной из основ

5 Ослабление префронтального контроля во сне, при психотических состояниях и
фармакологических воздействиях ведет к тому, что качественные различия между вос­
приятием и образными представлениями могут исчезать, в результате чего последние при­
обретают галлюцинаторно-реалистический характер (Collerton, Perry & McKeith, 2005 in
press). Похожий эффект может иметь ослабление сенсорной основы восприятия, напри­
мер, при зрительном восприятии в темноте, когда мы «куст принять готовы за медведя»
(см. 3.3.3). 293


более успешного применения логико-математических средств к содер­жательным когнитивным системам (см. 9.2.2).

9.1.3 Нейрокогнитивизм и теория идентичности

В современных теориях образных явлений и других психологических феноменов все чаще используются данные о работе мозга. С начала 1990-х годов для психологии и когнитивной науки в целом становится типичным обращение к нейрофизиологическим объяснительным схе­мам и методам. Эта новая смена парадигмы была подготовлена разви­тием нейронаук, в частности, нейропсихологии, постепенно выявляв­ших все более полную связь мозгового субстрата и психологических функций (см. 2.4.3 и 8.4.3). Тесная связь с субстратом обнаружилась не только для сравнительно элементарных сенсомоторных процессов, но и в случае более сложных функций, таких как самосознание, принятие ре­шений и понимание поэтических метафор (7.4.2 и 8.1.1). Хотя можно было бы и дальше рассматривать эти данные с позиций параллелизма, современная когнитивная наука предпочитает избегать избыточного уд­воения языков описаний. Переход к исследованию «психики/мозга» (mind/brain) был ускорен революционными изменениями методологии, в первую очередь появлением методов трехмерного картирования, по­зволившим визуализировать данные о функционировании мозга в про­цессе решения задач (см. 2.4.2).






Не нашли, что искали? Воспользуйтесь поиском:

vikidalka.ru - 2015-2024 год. Все права принадлежат их авторам! Нарушение авторских прав | Нарушение персональных данных