Главная | Случайная
Обратная связь

ТОР 5 статей:

Методические подходы к анализу финансового состояния предприятия

Проблема периодизации русской литературы ХХ века. Краткая характеристика второй половины ХХ века

Ценовые и неценовые факторы

Характеристика шлифовальных кругов и ее маркировка

Служебные части речи. Предлог. Союз. Частицы

КАТЕГОРИИ:






Бог войны и богиня любви: о чем молчат исторические хроники 23 страница




Мартин набрал в грудь как можно больше воздуха, медленно выдохнул и заговорил спокойным голосом, сдерживая пронзающую его дрожь:

– Англичанку? О, я вижу, мудрейший, что Сабир сообщил вам о моем… гм… о моем не самом неприятном поручении от Ашера бен Соломона. Но при чем тут эта леди? Женщина для мужчины только утеха в часы досуга, и Сабир был бы более честен с вами, если бы рассказал о той, ради которой я старался выполнять любое повеление никейского даяна. Подарите мне Руфь бат Ашер, о, повелитель, – и я стану преданно служить вам!

И тут впервые по тонким губам имама проскользнуло что-то наподобие усмешки.

– Я не ожидал, что ты все еще так любишь дочь Ашера.

– Люблю дочь Ашера? О нет, наимудрейший. Как может любовь расти в саду предательства? И я ненавижу ее так же, как некогда любил. И жажду сам покарать изменницу.

Он говорил это с нарочитым пылом, а сам молил про себя: «Забудь о Джоанне, Синан, забудь!»

Старец Горы о чем-то размышлял, перебирая маленькие зерна четок, а потом взял что-то в углу, куда не попадали отблески огня, и, опустившись на прежнее место, протянул Мартину какой-то мешок.

– Я знал, что ты такой, как мне и виделось. Поэтому приготовил для тебя подарок, Тень. Развяжи же завязки этого мешка.

Мартин повиновался. И через миг держал в руках… голову Руфи.

Он смотрел на голову своей былой возлюбленной, своей невесты, как некогда он считал. От нее исходил запах бальзамирующего раствора, ее коротко обрезанные кудряшки облепили посиневшее лицо с закрытыми глазами и полуоткрытыми губами… какие он некогда целовал. И теперь ее убили из-за него.

Лицо Мартина осталось спокойным, хотя в теле будто разлился холодный давящий свинец. Зачем? Руфь… Мартин вдруг вспомнил, как она любила ярко одеваться, как они жарко целовались в саду и девушка пылко шептала ему: «О, как ты прекрасен, возлюбленный мой…» Синан будто прочел его мысли.

– Не сожалей о ней. Она предала тебя, и я, предугадав твое желание, покарал ее за тебя. Но теперь забудь Руфь бат Ашер. Сладострастные гурии в моих райских садах вскоре затмят в твоей памяти прелести юной еврейки.

Мартин поднял на него свои излучающие синий свет глаза, смотрел лишь миг, но потом отвернулся и судорожно сглотнул.

– Ашер не простит вам этого.

– Мне? Нет, Тень, он не простит этого тебе. Ведь он считает, что ты бежал! Старый еврей, несмотря на уверенность в своей прозорливости, так и не проведал, что Терпеливый – мой человек. И не узнает, ибо для него Сабир умер, когда изуродованное разбухшее тело его наемника выловили из вод озера близ городских стен Никеи. Узнать утопленника будет мудрено, но Терпеливый хитер и, прежде чем отправиться с тобой в плавание, обрядил подходящего человека в свой богатый парчовый халат и засунул ему за пояс свою приметную палицу с головой пантеры. Ашер опознал его в утопленнике… Как думаешь, что он решит? Правильно. Даян посчитает, что это ты убил и утопил Сабира, а сам скрылся. Ловкому Тени такое под силу. Ха! – повеселел Синан, и на его суровом худом лице снова появилось подобие улыбки. – Самодовольному Ашеру бен Соломону не повредит пожить в страхе из-за тебя. Он уже разослал своих лазутчиков, дав твои приметы. Но ведь это не спасло его дочь от мести обманутого им воспитанника!

В голосе Синана, обычно таком спокойном, теперь звучало торжество.

– Ашер люто ненавидит тебя, Тень, но еще больше боится. Он на все будет готов, чтобы избавиться от этого страха. И самое забавное, что именно ко мне он обратился, чтобы найти и убить тебя.

Мартин почувствовал, как кровь заледенела в жилах.

– И какую же цену вы с него востребуете, чтобы отдать мою голову?

Теперь на лице Старца Горы не было и намека на улыбку.

– А это уж будет зависеть от тебя, Тень.

Все, Синан не оставил ему выбора. И Мартин склонился к его ногам.

– Я понял. Вы спасаете меня от Ашера. Это стоит благодарности. Приказывайте, я повинуюсь!

Синан неспешно убрал голову Руфи в мешок и затянулся трубкой из кальяна – в сосуде слегка забулькало.

– Я должен убедиться, что ты будешь верно служить. Что предан мне душой, а не по принуждению, а также должен удостовериться, что ты сто́ишь моей защиты, что ты по-прежнему лучший из воспитанников Масиафа, не утративший своей ловкости и сноровки не только в схватке, но и в деле, какое можно поручить лишь ассасину. Поэтому через несколько дней, когда я решу, что мой Тень готов, ты отправишься в город Тир и там передашь человеку по имени Конрад Монферратский предупреждение от меня. Он должен понять, что виноват передо мной и обязан выполнить мой приказ. Но что я вижу? Ты хмуришься? Тебе страшно?

– Страшно, повелитель. Только глупец не страшится, когда рискует собой. Да, я привык выполнять опасные задания, но у Ашера я обычно старательно готовился и все обдумывал, чтобы не погибнуть во время своей миссии, а тут вы отправляете меня к Конраду Монферратскому, человеку, который знает меня. Он велит схватить меня еще до того, как я смогу передать ему послание.

Не сводя неподвижного взгляда с Тени, Синан снова затянулся.

– В тебе осталось слишком мало от истинного фидаи, который действует, не раздумывая. И все же ты умен и ловок, а твоя осторожность некогда помогла тебе пробраться в шатер проклятого Юсуфа ибн Айюба, который находился посреди лагеря его войска. Видишь, я ничего не забываю. Как и знаю, что тебя учили менять внешность до неузнаваемости, ловко притворяться и прокрадываться куда угодно. Твой учитель Далиль поручился за тебя, уверяя, что ты лучший. А лучшим я даю самые ответственные задания. От этого будет зависеть не только твоя жизнь, но и жизнь твоего учителя Далиля. И учти, – тут лицо Синана напряглось, резче обозначилась линия его острых скул, брови сошлись к переносице, – учти, ты не сможешь скрыться от служения мне. Ибо я не прощаю обмана. Если же ты справишься, тебя ждет награда. А если нет… У тебя будет слишком много врагов, желающих твоей смерти. Все воины Масиафа будут искать тебя, чтобы убить. И тебя будет искать Ашер. Поверь, у него и кроме тебя есть наемники, причем очень умелые. Однако я не стану угрожать, а скажу, что твое повиновение мне не только спасет тебя, но и возвысит. Более того, однажды, когда я поверю, что ты мой до глубины души… Что ж, однажды настанет день, когда я подарю тебе и голову твоего врага Ашера.

Мартин вздрогнул и припал к ногам имама.

– Я сделаю все, что в моих силах, наивысочайший! Ибо ничего я так не желаю, как отомстить тому, кто меня предал.

Глава 14

Рамла на пути в Иерусалим для крестоносцев считалась особым местом. И когда их армия дошла до руин этого города, было решено расположиться тут лагерем и совершить торжественный молебен в память о тысячах мирных паломников, каких зверски убили тут еще до начала Крестовых походов.

Сильный красивый голос нового епископа Яффы Рауля зычно гремел между библейскими псалмами, исполняемыми коленопреклоненными воинами Христа:

– Requiem aeternam dona eis Domine!..[71]И множество голосов отвечали слитно и едино:

– Et lux perpetua eis[72].

Король Ричард произносил эти слова вместе с тысячами и тысячами своих паладинов, но мысли его витали далеко, а его религиозное рвение словно уносил порывистый холодный ветер, столь неожиданный в этих краях, еще недавно жарких или же просто упоительно теплых, к каким крестоносцы привыкли во время пребывания в Яффе. Да, в Яффе все было благополучно, пока Ричард едва не лишился своего положения.

Он вспоминал.

В конце октября в большом шатре у восстановленных стен Яффы состоялся совет предводителей крестоносцев. И там вдруг неожиданно, вся в алом, словно яркое праведное пламя, появилась королева Иоанна Сицилийская.

Ричард тогда просто онемел. Меньше всего он ожидал увидеть здесь свою сестрицу Пиону! Он ведь сам наблюдал со стен Яффы, как она отправилась вместе с братом султана в Иерусалим. Это был тайный отъезд, мало кто знал о плане Ричарда закончить поход путем договора и брачного союза между мусульманским принцем аль-Адилем и христианской принцессой из царственного дома Плантагенетов. Ричард не сомневался, что в результате этого брака крестоносцы без кровопролития получат Иерусалим и, когда его паладины узнают, что доступ к святыням открыт, они поймут правоту английского короля. Но оказалось, что Иоанна и не думала вступать в брак с неверным. Об этом она и говорила на совете, взывая к пониманию единоверцев и живописуя, какую ужасную участь собирался навязать ей Ричард Львиное Сердце.

Какой же тогда поднялся шум после ее речи! Короля Англии, главу похода, обвиняли ни много ни мало в отступничестве от Креста! Причем возмущались все – и вожди, и рядовые воины, и священники, даже друг Ричарда епископ Солсбери гневно вопрошал Плантагенета, как такое могло прийти ему в голову? Всегда поддерживавший Ричарда Генрих Шампанский, его племянник, который, как оказалось, все это время укрывал у себя несчастную принуждаемую Иоанну, и тот укорял главу похода. Что уже говорить о его соперниках Гуго Бургундском и Леопольде Австрийском, последний из которых так и заявил, что Ричард, идущий на сговор с врагами, более недостоин возглавлять рати воинов Христовых.

Тогда словам Леопольда не придали значения – авторитет Ричарда был все еще непоколебим, чтобы кто-то осмелился посягнуть на его место, однако Иоанна подлила масла в огонь, поведав, что ее кузина Джоанна де Ринель вызвалась пожертвовать собой и, спасая королеву Сицилийскую, отправилась вместо нее в Иерусалим, в то время как сама Пиона тайно осталась в Яффе, чтобы дожидаться ответа на ее письмо к Папе Римскому. И ныне ответ от Святого Престола получен! – вскинула руку со свитком с печатью Его Святейшества Иоанна. Когда же она зачитала гневное послание Целестина III, шум в шатре перешел в настоящий рев. Ричарда никто не пожелал выслушать, несмотря на все его попытки объяснить свою позицию. В гневе Плантагенет даже толкнул напиравшего на него бургундского Медведя, они едва не подрались, а недавно прибывший из Акры епископ Бове, этот интриган в сутане поверх кольчуги, то и дело вопил, что прав был его повелитель Филипп Французский, уверявший Папу, что именно дурной нрав Ричарда приведет к ссорам и раздорам среди крестоносцев и это может повредить святой миссии их дела и свести на нет все достигнутые победы.

В итоге на разгневанного Ричарда навалились сразу несколько человек, причем короля держали даже его соратники-тамплиеры, которым повелел успокоить английского Льва его друг магистр Робер де Сабле.

Вот тогда-то на совете и вспомнили слова Леопольда о том, что бешеный Ричард Львиное Сердце не достоин возглавлять воинство Христово.

Да, Ричард был на грани поражения. И все это ему устроила сестрица Пиона, его любимая малышка, которой он прочил императорскую корону самого прославленного на земле королевства – королевства Иерусалимского!

После такого предательства сестры Ричард видеть ее не мог. Но теперь Пиону охраняли все, кто восстал против Ричарда, и единственное, что он смог сделать, так это лишить сестру удовольствия слушать пение ее любимого менестреля Блонделя. Ричард даже грубо заметил Пионе при посторонних, что она, отказавшись от великой чести стать женой Иерусалимского правителя, слишком много времени проводит со смазливым трубадуром. Откуда у нее эти не подобающие положению предпочтения? Сначала увлеклась шотландцем Осбертом Олифардом, о чем сплетничали даже лагерные прачки, а теперь у нее в любимцах низкородный менестрель Блондель, которого Ричард возвысил только из уважения к его дару музицирования. Причем сам Блондель вовсе не обиделся на Ричарда и в тот вечер после совета был единственным, кто остался подле монарха, тешил его дивным пением, в то время как Ричард с ужасом сознавал, что все его усилия могут пойти прахом, с ним перестанут считаться и… И черта с два! Пусть эти выскочки и попрекают его в измене, в преступном сговоре у них за спиной, даже в транжирстве средств крестоносцев – ведь восстановление крепостей кажутся им ненужными для их войны, – но все же они зависят от его денег, и вряд ли кто-то другой из них возьмется оплачивать военные расходы столь щедро, как английский король.

А тут еще, ко всем бедам, у проведавшей обо всем Беренгарии случился выкидыш! Эта новость окончательно подкосила Ричарда. Ну почему его скромница жена таилась до последнего, что она в тягости? Если бы он знал, что королева ждет наследника… Но что бы он сделал тогда? Разве отказался бы от своего плана мирным путем завершить дело, какое все чаще начинало казаться ему невыполнимым? Это его верные паладины рвались в бой, а он уже понимал, что им предстоит углубиться во вражескую, превращенную в пустыню территорию, где рядом не будет флота, подвозившего провизию и медикаменты, где они окажутся один на один с опытным врагом Саладином, который сделает все, чтобы Иерусалим остался под знаменем Пророка и христианские паломники никогда не смогли преклонить колени у своих наивеличайших святынь.

Ричард был реалистом и, столкнувшись с тактикой ведения войны Саладина, стал понимать, что поход на Иерусалим грозит им страшными бедами. К тому же прибывшие им на помощь крестоносцы из Европы, воодушевленные успехами армии Ричарда в Святой земле, так и остались в Акре, богатом городе, полном восточной роскоши и удовольствий, и вовсе не спешили влиться в ряды тех, кто был готов рисковать собой ради освобождения Гроба Господня. И это тогда, когда Саладин созывал под свои знамена эмиров со всех подвластных ему земель!

Еще до вышеупомянутого совета Ричард послал за свежим подкреплением в Сен-Жан-д’Акр короля Гвидо де Лузиньяна. Но у мягкого по натуре и не пользующегося доброй славой Гвидо ничего не вышло: он не смог уговорить новых крестоносцев выступить против Саладина. Зато с этим куда более успешно справился его брат, коннетабль Амори. Вот он-то и сформировал новые отряды и, оставив младшего брата править в Акре, провел новобранцев маршем к Яффе, причем по пути к ним примкнул ранее не собиравшийся сражаться барон Балиан Ибелин, успевший укрепить завоеванные вдоль побережья крепости, оставив там воинские гарнизоны. Ричард был рад его приходу и надеялся на поддержку. Но вот присоединившегося к ним Бове… Когда пару месяцев назад этот склочный епископ уезжал из Яффы, Ричард едва ли не возблагодарил Господа. Но теперь его недруг епископ вернулся и заявил, что сделает все от него зависящее, дабы надменный король Англии не поступал с крестоносцами, как со своими подвластными вилланами, о чем он и сообщил на совете уже на следующий день.

Ричард внутренне кипел, но заставил себя сдержаться, ожидая, какое решение примут другие вожди. Он дал себе слово, что будет терпелив ради Господа и ради их святого дела, и сказал на совете, что готов снять с себя полномочия, если благородное собрание решит, что король Англии не достоин возглавлять поход. Ему стало даже любопытно, на кого укажут предводители, кто в их глазах способен взвалить на себя столь непосильную ношу. Или его славные военачальники не понимают, что большая часть войск под рукой английского короля? Да и кто возьмет на себя все расходы и сможет заставить повиноваться столь разномастную армию?

Власть манит всех. И собравшиеся на очередном совете вожди долго спорили, сначала все еще поглядывая на непривычно тихого Ричарда, а потом будто забыв о его присутствии. Они не согласились отдать первенство воинственному епископу Бове, чье появление в стане крестоносцев раздражало не только английского короля, но и Гуго Бургундского. Медведь сразу почувствовал, что этот Филипп де Дре, епископ Бове и кузен короля Франции, сам жаждет возглавить силы французских войск, потеснив от управления даже его, герцога Бургундского. Бове же громогласно объявил, что готов возглавить все войско, если его признают достойным. Но не признали. Отклонили собравшиеся и кандидатуру надменного Леопольда Бабенберга: австриец был отчаянным воином, однако все его полководческие начинания обычно оканчивались крахом. Кто-то из вождей указал на магистра ордена госпитальеров Гарнье де Неблуса – местного уроженца и мудрого, опытного командира. Одна ко присутствующие на собрании главы тамплиеров сразу помрачнели – рыцари Храма вряд ли бы признали верховным командующим магистра соперничающего с ними ордена. К чести госпитальера Гарнье, надо отметить, он сразу отказался от предложения, ибо понимал, какой разлад это произведет в рядах орденов. Однако тот же Гарнье предложил, чтобы во главе войска стал другой пулен, прославленный герой защиты Иерусалима Балиан Ибелин. Пожалуй, даже Ричард был готов поддержать эту кандидатуру, но большинство воспротивилось: Балиан, сколь его ни уважали, все же был больше известен не своими победами, а продуманными отступлениями – он успел вовремя уйти из обреченного на поражение боя при Хаттине, его героическая оборона Иеру салима окончилась сдачей Святого Града, но никак не удачными боями с Саладином. Скорее уж пусть будет Амори де Лузиньян, опытный воин и коннетабль королевства Иерусалимского, говорили некоторые из присутствующих, в основном местные пулены. Но поставить главой войска Амори означало возвысить Лузиньянов, а король Гвидо по-прежнему не пользовался среди крестоносцев популярностью, и его королевский статус держался только на уважении к Ричарду, все еще поддерживающему своего земляка из Пуату. Выходит, опять Ричард?

– Мы не можем этого допустить! – дергая кадыком на длинной шее, кричал епископ Бове. – И если вы не хотите подчиняться Лузиньяну, что вполне справедливо, то кто нам мешает вызвать сюда и назначить главой воинства того, кто более иных заинтересован в возвращении Иерусалимского королевства под власть Христа? Я говорю о маркизе Конраде Монферратском!

Многие с воодушевлением поддержали его, однако тут неожиданно вступил в спор до этого отмалчивавшийся Ричард.

– Мои люди не пойдут за Конрадом, и я не дам денег на его кампанию! – негромко, но с нажимом произнес он, и все повернулись к нему, будто только теперь вспомнили о присутствии короля.

Да, обсуждая кандидатуру главы похода, они понимали как само собой разумеющееся, что король Англии согласится оплачивать все расходы кампании, но просто опешили, услышав его отказ. Епископ Бове первый заявил Ричарду, что тот из одного лишь упрямства готов сорвать освобождение Иерусалима из рук неверных.

– Я не признаю Конрада, – вскинул руку Ричард, стараясь перекричать собравшихся, – потому что он за нашими спинами вступил в переговоры с Саладином.

Тотчас настала тишина. Стало даже слышно, как пораженный епископ Бове громко икнул, но потом опомнился и завопил, что все это чудовищная клевета.

– Я могу это доказать! – глядя исподлобья на командиров, произнес король. – Несколько дней назад я послал графа Онфруа де Торона в Иерусалим. Вы ведь знаете, что молодой Онфруа прекрасно говорит на языке сарацин, вот я и отправил его к неверным, чтобы он договорился о возвращении нашей родственницы Джоанны де Ринель. Вы ведь понимаете, что сию даму надо вернуть, объяснив ее появление там как недоразумение? И вот, будучи в Святом Граде, Онфруа встретил там верного Конраду барона Рено Сидонского. Онфруа прислал мне голубя с сообщением, что Рено Сидонский даже не скрывал от него, что прибыл по приказу правителя Тира. Выходит, наследник Иерусалимского королевства ведет за нашими спинами переговоры с султаном. Как это назвать, если не предательством?

– Но ведь и вы затеяли тайные переговоры с аль-Адилем за нашими спинами! – тут же нашелся епископ Бове. – Даже собирались втайне от нас оскорбить весь христианский мир, отдав неверному родную сестру. Как это назвать, если не предательством? – повторил он вопрос Ричарда, подражая при этом интонации английского короля, чем вызвал смех некоторых присутствующих.

Правда, все сразу умолкли, когда Ричард поднялся во весь свой исполинский рост.

– Я сказал свое слово, мессиры. Если вы изберете предателя Конрада, я поведу свои войска отдельно от вас. И на мою помощь можете не рассчитывать. Однако любого другого претендента я поддержу – клянусь в том венцом терновым!

И с этими словами он вышел из шатра.

Король направился проведать Беренгарию, которая была еще очень слаба после выкидыша. Но вскоре он пожалел, что покинул совет: во-первых, ему бы следовало остаться, ибо сам он хотел поддержать кандидатуру своего племянника Генриха Шампанского, уже проявившего себя неплохим стратегом в военном деле, несмотря на молодость. А во-вторых… видеться с Беренгарией Ричарду было как никогда тяжело.

Происшедшее с ней несчастье озлобило его жену. Эта обычно тихая и покорная девочка теперь винила супруга во всех своих бедах.

– Вы предали дело Христа, связавшись с неверным, – желчно шептала она, вырывая у мужа свою влажную потную ручку и натягивая покрывало до самых глаз. Ее головка с гладко зачесанными каштановыми волосами утопала в подушках, глаза и нос были покрасневшими от непрерывного плача. – Я буду молиться о вас, Ричард, но… О Пречистая Дева! Как вы могли задумать такое предательство и отдать этим язычникам вашу родную сестру! Я не могла в это поверить… Я всегда думала, что мой супруг – лучший из воинов Христа во всем подлунном мире, а вы… Вы грешник! Все наши беды из-за вас! Это именно из-за ваших грехов мы потеряли наше дитя, из-за вас мы никогда не отвоюем Святой Град!

Ричард стремительно вышел. Слова искренне верующей жены вызвали в его душе смятение. Но Беренгария права: да, он грешник, он носит в себе зло, не слушает соратников, сошелся с неверными… грешил с Девой Кипра… Ричард был очень зол на себя за эту связь. Стоило ли ему перед походом так унижаться перед отцами Церкви на Сицилии, нести покаяние в одной власянице и позволить отстегать себя ради отпущения грехов, чтобы в итоге лукавый завел его в объятия блудницы? Но знатной блудницы, от которой так просто не отделаться. Куда бы ее услать, эту Деву Кипра? Слишком ценная заложница эта царевна, чтобы он мог оставить ее без присмотра. Может, отправить ее в Акру? Но он уже решил услать туда саму королеву, после того как его жене станет лучше, да и Пиону следует туда же отправить. С глаз долой жену и сестру! Однако если оставить Деву Кипра в Яффе, то Беренгария в Акре просто изведется от ревности. Да уж… Скверно. А еще скверно на душе из-за тревоги за кузину. Не так уж много они общались, и пусть Джоанна и сорвала его планы брачного союза сестры с аль-Адилем, но все же они родня, и долг Ричарда – позаботиться о ней. Ричард хотел было сперва отправить за Джоанной ее мужа Обри, но тот вдруг резко воспротивился: чтобы он возвращал жену, которая добровольно сбежала от него к сарацину? И даже намека не сделала мужу, когда Обри лично провожал ее к аль-Адилю! Теперь над ним потешается все воинство крестоносцев. О, Джоанна опозорила его, уверял де Ринель, и так злился, что даже шепелявил сильнее обычного, чем вызывал и смех, и жалость. Однако и понять его можно. В итоге Ричард взялся лично позаботиться о родственнице и отправил за ней графа Онфруа, дабы обговорить сумму выкупа за кузину. Ох, скорее бы уже Онфруа вернулся с Джоанной. Тогда хоть одной проблемой будет меньше. Да и совет рано или поздно должен прийти к какому-то решению. В любом случае…

Король не успел додумать мысль до конца, когда услышал сигнал тревоги. Оказалось, что прибыл гонец с известием, что на один из отрядов крестоносцев напали превосходящие силы сарацин. Ричард еще до начала второго совета отправил на заготовку фуража сотню пехотинцев под прикрытием тамплиеров, и вот на них-то и набросились тюрки числом больше четырех тысяч.

Ричард, как только узнал, что его люди заняли круговую оборону и стойко сдерживают атаку неверных, тут же вскочил на коня и стал отдавать приказы. Он торопился, ибо с пехотой фуражиров отправился и его друг Роберт Лестер, а король никогда не оставлял соратников в беде. Даже еще недавно упрекавший своего сюзерена епископ Солсбери умолял короля поостеречься, но Ричард только огрызнулся, сдерживая разгоряченного скакуна:

– Я их туда послал, и если они умрут без меня, то пусть никто не назовет меня больше королем!

Ричард мигом собрал отряд добровольцев, и каждый из них рвался примкнуть к своему непобедимому королю с сердцем льва. Крестоносцы строились в боевом порядке, и не прошло и получаса, как большой отряд понесся на помощь своим.

Сарацин пугало уже само имя Ричарда, а при его появлении они, даже в численном превосходстве, начинали испытывать ужас. Он же вихрем ворвался в их ряды, не чувствуя ни страха, ни усталости, и был подобен разящей молнии. Его оружие раз за разом вздымалось и опускалось, противники разбегались, не обращая внимания на пытающихся убедить их эмиров, что-де сарацинских воинов больше числом, что на их стороне Аллах, что вот сейчас они…

Но ничего поделать они уже не могли. В бою Ричард, неустрашимый, как бог войны, был в своей стихии, он носился по полю, подбадривая крестоносцев зычным голосом, в котором гремел металл, голосом, который не знал снисхождения. И если в рядах его войска возникала брешь, он сам бросался в нее, увлекая за собой рыцарей, и как только они занимали ее, вновь наседал на врагов, крушил их, разил, побеждал!

В итоге это сражение превратилось в погоню, из лагеря к королю неслись все новые отряды, и, наседая на противников, крестоносцы совершили быстрый рейд по вражеской территории, в пылу сражения разбив стоявших станом мусульман при Йязуре и захватив всю округу.

Возвращался Ричард как победитель. Уже никто не смел говорить, что он не достоин возглавлять поход, эти речи были сразу забыты, зато все вокруг с гордостью говорили, что Ричард не оставляет своих в беде, на него можно положиться и они ему верят.

Только сам король не забыл брошенных ему в лицо обвинений, что он-де готов сговориться за их спинами с иноверцами, поэтому в доказательство своей решимости приказал казнить всех находившихся в плену сарацинских эмиров. После этого Ричард объявил о начале похода.

О, это сразу воодушевило армию! Раздался великий вздох облегчения, в мгновение ока все вокруг посветлело от улыбок, и там, где недавно царили недоверие и озлобленность, сразу наступило радостное возбуждение. Люди хлопали в ладоши, нарастал восторженный гул, и тысячи глоток выкрикивали только одно имя: Ричард! Ричард! Ричард! Споры об избрании другого главы похода были моментально забыты, воины собирались, облачались в доспехи, садились на лошадей, строились в отряды там, где им было указано командирами, дружно составляли колонну.

Но все же продвигались они медленно – из-за большого обоза, который пришлось взять в поход, так как теперь крестоносцы лишились помощи флота и на вражеской территории, опустошенной и разрушенной, могли рассчитывать только на самих себя.

Перед выступлением Ричард отдал последние распоряжения: его супругу и сестру, с которой он все же решил помириться перед походом, следует отправить в Сен-Жан-д’Арк, как только дамы будут в состоянии тронуться в путь. Яффа остается на попечительство епископа Рауля и Обри де Ринеля (последний, оказавшийся отнюдь не столь превосходным воином, как рассчитывал король, тем не менее проявил себя как неплохой интендант, и ему предстояло следить за городом и близлежащими землями). У него же под присмотром оставалась и Дева Кипра, которую Ричард так и не решился куда-нибудь отправить. Беренгария, конечно, расстроится… но сейчас ему уже не до ее обид и упреков. Ричард вообще был рад, что не будет видеться с женой какое-то время.

В первые дни выступления английский Лев был в приподнятом настроении. Но потом приехал из Иерусалима Онфруа с известиями о Джоанне де Ринель, и король вновь забеспокоился. Онфруа передал султану деньги за родственницу Плантагенета, однако Саладин приказал сопровождать даму не графу де Торону, а людям аль-Адиля, и Ричарду оставалось тешить себя мыслью, что этот эмир, с которым он настолько сдружился, что даже посвятил его в рыцари, не поступит со своим английским другом бесчестно, особенно после того, как получил за свою мнимую невесту столь богатый выкуп.

Но, возможно, не отличавшийся храбростью красавчик Онфруа и не рвался в охранники к леди де Ринель? По крайней мере он сообщил, что лично видел, как Джоанна в алой вуали и известном всем любимом венце королевы Сицилийской выезжала из Иерусалима, а затем в сопровождении отряда стражей направилась в сторону побережья. Так что они встретят леди со дня на день на старом пути паломников, уверял Онфруа.

Однако день шел за днем, медленно шествовавшее войско, обремененное многочисленными возами с поклажей, все дальше продвигалось вглубь вражеской земли, но встреча так и не состоялась. Пока крестоносцев никто не тревожил, а вот погода стала стремительно ухудшаться. Пошли дожди, небо затянуло тучами, сильно похолодало. Армия продолжала идти; Ричард, как и раньше, приказывал не разрывать строй и двигаться под прикрытием орденских рыцарей – в авангарде по-прежнему выступали тамплиеры, а защищали обоз, замыкая шествие, облаченные в черное с белыми крестами госпитальеры ордена Святого Иоанна.

По пути воинство делало остановки в разрушенных крепостях былого Иерусалимского королевства: в Казаль-де-Плейн, куда со стороны побережья будут со временем подвозить провиант и оружие фуражиры, потом в замке Маен. Возле последнего сарацины как будто вспомнили о них – опять наскоки, убитые в ночи стражники, попытки прорваться в лагерь и поджечь палатки под покровом ночи. Крестоносцы поутру обнаруживали у возов мулов и волов с перерезанными шеями и сухожилиями, пропадали также и сами воины, и Ричард приказал усилить сторожевые посты. Каждый лагерь окапывался валом, образовывавшим ров, в насыпь втыкались колья, но даже древки для них рыцари были вынуждены везти с собой на телегах, ибо в округе по приказу султана Саладина не осталось ни единого деревца.




Не нашли, что искали? Воспользуйтесь поиском:

vikidalka.ru - 2015-2019 год. Все права принадлежат их авторам! Нарушение авторских прав | Нарушение персональных данных