Главная | Случайная
Обратная связь

ТОР 5 статей:

Методические подходы к анализу финансового состояния предприятия

Проблема периодизации русской литературы ХХ века. Краткая характеристика второй половины ХХ века

Ценовые и неценовые факторы

Характеристика шлифовальных кругов и ее маркировка

Служебные части речи. Предлог. Союз. Частицы

КАТЕГОРИИ:






Бог войны и богиня любви: о чем молчат исторические хроники 21 страница




Однако избавление от издевательств былого приятеля не спасло Мартина от душевных мук – слишком глубока была боль от предательства, какое он пережил. И Мартин, доводя себя до отчаяния, вспоминал их всех: Ашера, который был ему как отец, Хаву, покорную жену даяна, всегда приветливую с Мартином, однако в глазах которой, как и для всех в их семействе, он оставался гоем – чужаком, вознамерившимся породниться с ними. Вспоминал он и Иосифа, с которым вырос, даже Сарру, ради которой рисковал, когда вывозил ее с детьми из Акры… И был еще Эйрик, который называл его «малышом», но который даже пальцем не пошевелил, когда Сабир увозил связанного Мартина. Была и Руфь… Но, как ни странно, воспоминания о невесте взволновали Мартина менее, чем можно было ожидать. А вот при мысли, что он навсегда потерял Джоанну… выть хотелось! Мартин с болью понимал – его счастье было так близко, а он не понял этого!..

Эти мысли изводили Мартина куда больше, чем его положение пленника. А будущее… Он понимал, что у Старца Горы его ждет полное подчинение или смерть, но пока его душа была так переполнена разочарованием во всех, кому он верил и кого потерял, что грядущее вызывало почти равнодушие. Только когда его напоили молоком, в котором он ощутил привкус маковой настойки, вводящей в сонное забвение, Мартин сквозь наваливающуюся дремоту подумал о том, что ему предстоит. И даже в полубессознательном состоянии почувствовал страх. А еще была мысль, что, если Сабир решил опоить его сонным зельем, значит, он хочет, чтобы опасный Тень не был ему помехой, когда их плавание закончится. Тогда уже скоро…

Сон Мартина был пустым, без сновидений. Он лишь порой приходил в себя, понимал, что его везут как тяжелобольного – на носилках, накинув на них покрывало. Спутники что-то говорили встречающим, но голоса их доносились до Мартина как бы издалека – гулкие, расходящиеся эхом, непонятные. Сознание стало возвращаться к пленнику, когда его уже везли в горы. Порой, открывая глаза, он узнавал поднимавшиеся к небу хребты Антиливана, над которыми парили орлы, свободные и сильные… Но для Мартина свободы больше не будет.

И понимая это, одурманенный зельем, он потерял волю настолько, что начинал плакать, всхлипывал и дрожал. Это развеселило охранников, они стали хохотать и издеваться над ним. И тогда Мартин приказал своим глазам стать сухими, а сердцу окаменеть.

Была глухая ночь, когда сквозь дурманную дремоту он уловил цокот копыт по камням и почувствовал, что носилки, в которых его везли, остановились. На местном диалекте чей-то хриплый голос спросил:

– Кто вы, что заставило вас проникнуть в наши владения?

После небольшой паузы Сабир ответил с непреклонной уверенностью в голосе:

– Предъявите этот знак своему господину.

Что бы он ни показал стражам Старца Горы, те отвечали уже почтительно:

– Во имя отца нашего и повелителя, следуйте за нами. Все! Теперь для Мартина все было кончено.

Сонливость постепенно оставила его. Даже будучи связанным, он умудрился придвинуться к краю носилок и откинуть покрывало. Он узнал это место: глубокий, вымощенный камнем ров, а вверху будто вырастающие из скалы циклопические стены. Масиаф! Замок, откуда нет выхода.

Но в первые дни по приезде с Тенью обошлись даже доброжелательно: ему дали отдохнуть, хорошо накормили, отвели в баню. Несколько дней покоя и возможности обдумать свое положение позволили Мартину отвыкнуть от шума суетного мира и проникнуться здешней тишиной. Ибо сколько бы людей ни было в этом огромном замке на скале Антиливана, здесь всегда царила поразительная тишина. Тишина была нужна имаму для общения с Аллахом – так всем говорили. И люди, верные Старцу Горы, делали все, чтобы ни ржание коней на конюшне, ни бряцание оружия во время учений, ни молитвы или разговоры не нарушили покой повелителя. Только по ночам порой слышался шум, когда в крепость приезжали какие-то всадники, стучали древками копий в створки ворот, и тогда на зубчатых стенах просыпались горные галки, поднимали галдеж, сквозь который пробивались звуки тяжело открывавшихся ворот, цокот подкованных копыт по плитам двора, резкие отрывистые команды. Кто были эти ночные визитеры? Шпионы Старца Горы? Его фидаи, готовые пожертвовать собой, чтобы он и далее мог держать в страхе всю округу?

«Я не желаю для себя этого! – решил Мартин, стоя у зарешеченного окна, за которым царила глухая ночь и темнели вдали горные гряды, едва различимые на фоне звездного неба. Под окном вниз уходила огромная стена, но сколько ни прижимайся лбом к решетке, не увидишь даже, где она достигает скалы, на которой стояла.

Через пару дней Мартина навестил его бывший учитель Далиль. Обычно рафики в Масиафе были безжалостными к ученикам, но Далиль очень гордился успехами Тени и ощущал нечто вроде привязанности к способному голубоглазому мальчишке. Сейчас он улыбнулся Мартину.

– Нет ничего на свете, что не может знать наш священный имам, – произнес Далиль при встрече вместо приветствия. – А он всегда говорил, что Тень вернется и станет его лучшим фидаи.

Рафик Далиль приблизился, и, когда свет из окна осветил его, у Мартина сжалось сердце.

«Несчастный куритель гашиша!»

Они все тут были такими, те, кому случилось стать не жертвующим собой фидаи, а избранным, кто нужен имаму в этом мире. Мартин даже на расстоянии чувствовал исходящий от рафика запах гашиша, будто въевшийся в кожу и одежду. Этот еще не старый, сильный мужчина казался очень худым, вокруг глаз темнели круги, а белки самих глаз от многолетнего употребления наркотика сделались красноватыми. Ассасины верят, что курение гашиша позволяет им постигнуть высшую мудрость, однако это пристрастие к зелью делает их зависимыми от мира навеянных травою грез. Постепенно они утрачивают ощущение реальности происходящего, их движения замедляются, они теряют координацию. Вот и Далиль как-то неуверенно опустился на подушки на софе, еще не дряхлый, он двигался, как старик. А ведь некогда он был великолепным воином! О его бурной молодости и сейчас свидетельствовали несколько застарелых шрамов на лице. Серая борода Далиля, будто присыпанная солью, росла как-то неравномерно – гуще с одной стороны, чем с другой. Как и большинство ассасинов, рафик был облачен в длинный черный халат, на голове – аккуратная чалма, а за поясом торчали рукояти двух кинжалов. Мартин задержал на них взгляд. Рафик верит ему, пришел с приветливой улыбкой, и, возможно, для Мартина это шанс получить оружие. А там…

И все же он не стал нападать на Далиля – не хотел убивать его.

– Да пребудет с тобой милость Аллаха, почтенный рафик, – коснувшись рукой лба и груди, поклонился Мартин.

– Да не оставит он и тебя, Тень. Но должен сразу предупредить – я уже не рафик, а даи аль-кабир – великий даи.

– Рад за вас, учитель.

Итак, Далиль вошел в круг избранных, для кого не важны законы шариата, и теперь он сам может диктовать условия, не ссылаясь ни на какие моральные нормы, записанные в Коране. Если что-то и является для него законом, то только воля Старца Горы. Ибо блаженство своим приверженцам дает только имам. Он же угощает их гашишем, который доставляют в эти края из далекой Индии.

Далиль стал рассказывать, как часто проявлялся великий дар пророчества имама Синана. Поведал Мартину, как некогда Синан на религиозном диспуте в Дамаске предрек судьбу своим противникам, дамасским суннитам-законоведам, причем каждому указал день и место его смерти, и все они умерли приблизительно так, как и предвидел Старец. Рассказал Далиль и историю, как однажды Синан, будучи принят одним из старост в горном селении, отказался есть предложенную ему пищу. Староста обиделся и упрекнул имама, что тот пренебрегает гостеприимством, а Синан отозвал его в сторону и сказал, что знает, что жена старосты, взволнованная прибытием столь важного гостя, забыла должным образом вычистить потроха. Проверив содержимое блюда, староста убедился, что имам прав, и хотел даже казнить жену, но имам заступился за женщину, пояснив, что в ее действиях не было желания его оскорбить, а только обычная женская глупость и суетливость.

Рассказывая это, Далиль слегка покачивался и закатывал глаза, но Мартин оставался неподвижен. Далиль заметил это и посерьезнел.

– Наши судьбы предопределены Аллахом, Тень, и глупо противиться тому, что должно случиться. Но ты был лучшим, и мудрый Синан не зря так долго ждал тебя. Кто знает, может, отдавая должное твоим дарованиям, он намерен даже объявить тебя амилем – одним из своих наместников. А это великая власть!

– Я не готов служить ему, Далиль, – прервал воодушевленную речь учителя Мартин.

Но тот лишь заулыбался.

– Ты изменишь свое мнение, Тень, когда встретишься с имамом. Он ждет. Вскоре за тобой придут.

Действительно, не прошло и часа после ухода Далиля, как за Мартином и впрямь явились служители Старца Горы – молчаливые, облаченные во все черное, нижнюю часть их лица прикрывал черный край чалмы, ибо даже перед своими ассасины держались замкнуто и почти не разговаривали. Сделав жест следовать за ними, стражники повели Тень по переходам огромного Масиафа – длинные аркады коридоров, лестницы, арочные галереи, откуда открывался вид на гряды антиливанских гор, рыжие и фиолетовые в лучах заката. Византийцы, некогда построившие этот величественный замок в горах[67], сделали его великолепной цитаделью. И все же тут, как и в любой крепости, был двор с воротами, в проходе которых на день поднимали решетку, дабы окрестные жители поставляли замковому гарнизону продукты из своих сел, – загадочные фидаи, как бы ни пугали своей таинственностью местных крестьян, все же должны были питаться. Двигаясь в окружении стражи по галерее, Мартин увидел внизу во дворе воз с соломой для лошадей исмаилитов, заметил крестьян с тюками и корзинами, а за ними открытые ворота. Если он не использует эту возможность… Кто знает, будет ли у него еще шанс бежать?

Мартин примерил на глаз высоту с галереи до двора – расстояние немалое, можно и покалечиться, однако его в свое время учили прыгать. И если он сумеет выскользнуть из их окружения, спрыгнет в арку сбоку и окажется во дворе… Там, затесавшись среди мирных жителей, он скорее сможет справиться с воинами Масиафа. И справится – ведь он был лучшим!

Но для того, чтобы совершить прыжок, ему надо выскользнуть из кольца охранников. Они вели Мартина в дальний конец галереи, где виднелись ступени, поднимавшиеся вверх, в следующую башню. Справа были арки с видом во двор, слева – стена. И кругом – облаченные в черное воины имама: темные халаты поверх кольчуг, рукояти сабель в ножнах за плечами, парные кинжалы за поясом, копья в руках. А потом Тень увидел того, кого узнал сразу же, несмотря на то что его лицо, как и у остальных, было прикрыто краем чалмы: там, где лестница подходила к арке в башню, на ступеньках стоял Сабир. Мартин угадал стать и фигуру «приятеля», узнал его сросшиеся брови над черными глазами, в которых читалось ликование. Сабир ждал его, чтобы доставить к Синану. Нет, уж лучше смерть, чем позволить торжествовать врагу! Лучше погибнуть в схватке, нежели дать распоряжаться собой, как одурманенной зельями куклой.

Мартин присмотрелся к своим охранникам. Справа от него шел сильный и рослый боец, но большинство ассасинов уступало северянину Мартину в росте. Мелкие… но обученные, и их много.

Короткий вдох. Легкое, почти незаметное движение в сторону – и Мартин рывком выхватил у тонкого ассасина слева копье, которое с силой метнул в Сабира. Но попал лишь в спину уже начавшего подниматься по лестнице охранника, загородившего собой Терпеливого. Но все же дерзость того, кого называли Тенью, поразила ассасинов, вызвала замешательство. Этого оказалось достаточно, чтобы Мартин ударил ребром ладони в кадык обезоруженного стража, вырвал у другого тесак, какой тот как раз успел выхватить из-за плеча, и первым делом убил самого сильного, который шел справа от него, – голова в черной чалме покатилась под ноги следовавшим сзади. Служители Старца Горы опешили.

Дальше случилось то, на что Мартин и рассчитывал: фидаи были не столь опытными воинами в сравнении с теми, кому постоянно приходилось бывать в настоящих сражениях. Не получив приказа напасть, они сначала отступили, заслонившись выхваченным оружием, и это дало Тени кратковременное преимущество. Несколько стоявших на пути к арке ассасинов были убиты им почти мгновенно, а тех, кто пытался подойти сзади, он смог отпихнуть ногами. И только после этого ему пришлось вступить в схватку. Мартин ловко принял на лезвие клинок нападавшего, но не ожидал, что удар фидаи будет столь сильным, и чужой неудобный тесак выскользнул у него из руки. И тут же ему пришлось отскочить, увернувшись от направленного в него копья. Миг – и он схватил древко копья обеими руками, вырвал его, и копье так и загудело у Мартина в руках, когда он описал им вокруг себя дугу, задевая острым длинным острием подступавших фидаи, целясь в лица, разрубая их, ослепляя, разбрасывая. Силы его будто удесятерились, и его яростный крик слился с воплями и стонами пораженных, окровавленных, падающих воинов Масиафа.

И все же в пылу борьбы Мартин допустил оплошность, в какой-то миг метнувшись не к арочным опорам, откуда мог спрыгнуть во двор и бежать, а к стене, куда инстинктивно отступил, чтобы иметь защиту со спины. Ассасины же столпились как раз у него на пути, загородив проход к арке, и, если бы Тень попробовал прорваться сквозь них, он бы увяз в их массе, исколотый десятками кинжалов! Единственный шанс спастись был упущен! Мартин взвыл, понимая, что ему теперь ничего не остается, кроме боя, в котором он погибнет, но успеет поразить как можно больше противников.

Это была настоящая резня, когда один готовый умереть смельчак сражался против всех. Кровь викингов, его северных предков, в этот миг сделала Мартина почти нечувствительным к боли; его глаза налились кровью, он рычал и вопил, наседая на фидаи, как может наседать только превосходящий силами, тот, кто знает методы боя не только учеников Масиафа, но и христианских рыцарей, отменных в схватке, чья кровная память помнит самые героические сражения!

И все же гортанный крик пробивавшегося к нему Сабира он уловил и в какофонии звуков схватки. Голос врага! Силуэт врага! Его взгляд! И подсознательное знание, что он не позволит ЭТОМУ врагу… предателю… убить себя.

Мартин пригнулся под чьим-то проносившимся клинком, воткнул копье в тело и развернул нанизанного на острие ассасина, толкнув его на Сабира. Этим движением он по сути обезоружил себя, но пронзенный им ассасин был довольно крупным воином и, падая, повалил ловкача Терпеливого. А сзади уже наседали. Тень рванулся вперед, перепрыгнув через поваленного мертвого фидаи и барахтавшегося под ним, пытавшегося встать Сабира. Мартин понимал, что, если он задержится хоть на миг подле этого предателя, его достанут те, кто наседал сзади. Впереди неожиданно открылся проход, и Мартин бросился в него. Это был шанс спастись, а выжить хочется и в самой яростной схватке!

Он почти добежал до лестницы, когда на него кто-то прыгнул сзади, повис, и, взбегая по ступеням, Тень какоето время тащил на себе чужое тело, но уловил момент, когда враг, по привычке ассасинов, собирался перерезать ему горло. Вряд ли! Мартина учили, как избежать этой смерти от нападавшего сзади убийцы-ассасина. И он резко откинул назад голову, словно подставляя горло, но при этом со всей силы ударил затылком напавшего, одновременно перехватывая его запястье. Удар в нос очень болезненный, и нападавший застонал, разжав хватку. Его нож оказался в руках у Мартина, он с разворота успел метнуть его в ближайшего противника, оказавшегося рядом, а сам совершил отчаянный рывок вверх по ступеням, бросился в темный проем… И почти столкнулся со стоявшей во мраке прохода неподвижной фигурой. Синан!

Тот, кто был поражен страхом в детстве, не забывает прежних ужасов. Мартин замер. Страх, холодный и бесформенный, опустился ему на плечи, заставив оцепенеть. И он не вспомнил в этот миг ни насмешливых слов Ашера о лживых хитростях Синана, ни своих раздумий, когда он удостоверился, что все магические чудеса Старца Горы – всего лишь удачные трюки. В этот миг Мартин будто превратился в испуганного ребенка, увидевшего свой самый страшный кошмар. «Убей его!» – как будто издали приказывал разум, однако Мартин даже не пошевелился.

Темный силуэт в ниспадающем до пола черном плаще с мерцающей серебряной вышивкой двинулся ему навстречу. Мартин видел, как голова Старца Горы медленно поднялась и под островерхим, расшитым блестящими узорами капюшоном появился темный парчовый тюрбан. Он различил белую бороду имама, его острый нос и такие же острые скулы. И леденящий неподвижный взгляд змеи.

Синан вдруг резко поднял руку ладонью вперед – и, как понял позже Мартин, спас ему жизнь. Ибо ассасины, настигшие его с занесенными для убийства клинками, тотчас же замерли на месте. Это длилось лишь мгновение, потом Синан сказал всего одно слово:

– Схватить!

Голос глухой, казалось бы, еле слышный. Но приказание было исполнено незамедлительно. Опасного смутьяна разоружили; Тень удерживали множество рук, его согнули пополам, принудив опуститься перед Старцем Горы на колени. И все это в тишине, прерываемой лишь шарканьем подошв по полу и тяжелым бурным дыханием. Разве что кто-то стонал позади, на галерее, залитой кровью.

Старец Горы приблизился беззвучно, будто подплыл по воздуху. Но его рука, схватившая пленника за растрепанные волосы, была крепкой и жесткой. Он рывком поднял его голову, их взгляды встретились… И через миг имам отступил. Его негромкий голос был спокоен, но все же в нем угадывалась скрытая ярость:

– Засадите его так глубоко в подземелье, где только шайтаны смогут услышать его стоны!

Позже, уже будучи пленником, Мартин вспомнил, что именно Синан первым отвел тогда взгляд. Как и некогда ранее, когда юному Тени впервые выпала великая честь предстать перед имамом.

Это было после того, как мальчишка Тень передал послание Старца Горы Салах ад-Дину и повелитель асса синов пожелал его видеть. Рафик Далиль тогда едва ли не трясся от гордости за ученика и все время твердил, как он рад, что именно его воспитанник удостоился такого блаженства.

– Не сомневаюсь, что имам даст вкусить тебе райских плодов, мальчик мой, – сиял Далиль. – А после этого… О, ты поймешь, что только имам имеет связь с Всевышним и больше никто![68]

Тогда Мартин в это верил. Дети обычно верят всему, что говорят взрослые; и Мартин, как и остальные ученики, ни на миг не сомневался в том, что ему внушал рафик: имам Синан со времен гибели праведного халифа и первого имама Али является посланцем Аллаха на земле. И это несмотря на то, что Мартина, по требованию еврея Ашера, не заставляли изо дня в день повторять это учение. Конечно, как и все ученики, он верил, что имам всемогущ, но не так безоглядно, как другие. К тому же был один случай…

Как-то Мартина, как и иных юных ассасинов, привели в зал, где Синан предстал перед ними, чтобы показать одно из своих чудес – говорящую голову убитого фидаи. Всех их учили: тот, кто погибнет по воле Старца Горы, обязательно попадет в рай, и вот Синан решил продемонстрировать будущим ассасинам, что это правда.

Мартин помнил свое удивление, когда окровавленная голова, лежавшая на блюде посреди зала, по приказу имама открыла глаза и стала смотреть на них. Синан своим негромким голосом пояснил, что это один из его лучших людей, исполнивших поручение и погибших при выполнении задания, который ныне находится в раю. Обращаясь к голове, Старец Горы велел погибшему поведать, каков собой рай. И голова, с упоением закатывая глаза, стала описывать райские наслаждения. Мартин, как и другие ученики, был поражен до глубины души.

Позже они все видели ту же голову на копье на зубчатых стенах крепости. Это на Западе отрубленные головы служили напоминанием о каре, здесь же, в краю исмаилитов, на них едва ли не молились, они служили напоминанием о величии имама, о верности его приказам, о вечной жизни.

Но как-то раз во время своих тренировок, когда Мартин забрался по стене к самому древку копья, на котором оставалась голова – забальзамированная, чтобы лучше сохраняться, но уже ссохшаяся и потемневшая, – он смог рассмотреть ее совсем близко и потом долго ходил, наклоняя собственную голову то в одну, то в другую сторону. Он помнил, как лежала голова на блюде в зале – шея казалась отрезанной немного наискосок, справа налево. Но по тому, как склонилась голова на копье, было видно, что надрез сделан совсем по-другому – слева направо! И у мальчишки Тени появилось подозрение, что этого ассасина убили уже после того, как он поведал о своем пребывании в раю, причем удар нанесли с другой стороны. Но, возможно, отрубленная голова просто иначе усохла?

Тень никому не сказал о своих сомнениях – страшно было. Разве за такие сомнения похвалят? Однако мальчик ничего не забыл, и однажды, когда ученики драили покрытый черно-белыми, как шахматная доска, полы в зале, он стал осторожно простукивать плиты там, где некогда лежала ожившая голова. Звук был глухой, будто под плитами оставалась пустота. Значит… О, никому не говорить, никому! Но Тень стал догадываться, что под полом зала есть яма, куда мог спрятаться человек, изображавший говорящую голову. А убили его уже потом, чтобы он никому не проболтался, в каком розыгрыше участвовал.

Однако, находясь среди слепо преданных имаму людей, для которых снискать благодарность Старца Горы считалось особым счастьем, юный Тень, как и все они, испытывал восхищение. И когда довольный Далиль проводил его к Старцу Горы, уверяя, что ученик получит высшую награду, Мартин пребывал в самом счастливом состоянии. Он даже дрожал, когда остался в отдельном покое, среди голых стен. Исмаилиты запрещали роскошь, их нравы были аскетически суровы, поэтому черный с блестящей серебряной вышивкой плащ неслышно вошедшего имама показался юному ассасину верхом великолепия и красоты. Тень был настолько возбужден, что, отвечая на вопросы Старца Горы о том, как выполнял задание, был предельно искренен. Да, он знал, что фидаи после выполнения приказа дают себя убить. Но ему казалось, что султану и его воинам будет более горько и стыдно упустить лазутчика. Да еще мальчишку.

Синан негромко засмеялся, услышав рассуждения юного мавали.

– Воистину ты заслужил награду, голубоглазый Тень. И ты ее получишь!

При этом он протянул ему трубку, от которой шел запах гашиша, и приказал затянуться.

Учеников в Масиафе кормили впроголодь, голод был неотъемлемой частью их жизни, и гашиш при этом подействовал незамедлительно. Мальчик вскоре стал видеть, как светлые, оштукатуренные стены покоя окрасились яркими цветами, сводчатый потолок вверху пошел пестрыми бликами. Это было так смешно! Тень стал хихикать, но не очень громко, так как это казалось ему неуважением к находившемуся рядом имаму.

А тот смотрел на него неотрывно. Пронзительные черные глаза Старца Горы были неподвижны и притягивали взор, как глаза гадюки. И Мартин смотрел на него, долго смотрел, сначала все еще улыбался, потом почувствовал какое-то напряжение и стал серьезен. Вскоре, даже пребывая в наркотическом состоянии, он уловил, что взгляд Синана из сурового сделался гневным, потом напряженным. Мартин не понимал, чем не угодил мудрому имаму, но догадался, что тот злится. Мальчику показалось, что в великом мудреце просыпается чудовище, которое словно пытается запустить щупальца в его душу, в его разум. Странное ощущение… и непонятное. А еще он заметил, как лоб имама прорезала глубокая борозда, под чалмой заблестели бисеринки пота, лицо его стало подергиваться, исказилось, и вдруг Синан закричал и откинулся навзничь, закрывшись широким черным рукавом. А Мартин, испуганный и потрясенный, заплакал, пополз к нему, стал звать…

Какой же глупый он был тогда! Какой доверчивый!

Только много позже, когда Ашер бен Соломон вернул приемыша в свою семью, обласкал и добился его полного доверия, Мартин поведал еврею про все, даже про эту странную встречу с непоколебимым Синаном. Не скрыл даже, как тот рухнул и стал отползать от плачущего юного ученика, а Тень все пытался поддержать и утешить почтенного имама, но тот резко вырвался и, избегая глядеть на мальчика, приказал вновь курить гашиш. Пока Тени не стало совсем плохо от зелья. А позже… Да, Мартин поведал своему покровителю Ашеру, как его, находящегося в полузабытьи, даже поленившегося отозваться на зовущий голос Синана (ему уже было все равно, что происходит), отнесли куда-то… потом везли, удерживая на муле… А потом он проснулся среди цветов и легкой тихой музыки, увидел рядом столик с изысканными яствами, о которых даже не смели мечтать вечно полуголодные ученики фидаи. И, вкушая эти непередаваемо вкусные плоды и пироги с мясной начинкой, Мартин решил, что он и впрямь в раю. Вокруг благоухали цветущие деревья, струи фонтана били светлым молоком, а по каналу рядом текла сладкая вода с медом… Мартин даже поведал своему покровителю даяну про трех гурий, почти раздетых и дивно прекрасных, которые ласкали его, возбуждали, вытворяли с ним такое…

Как ни странно, его рассказ вызвал у почтенного еврея взрыв безудержного смеха. И Ашер, желая развеять в Мартине порожденную уроками ассасинов веру в связь имама Синана с Всевышним, дал ему пояснения обо всем тайном, так поразившем его приемыша.

– Это всего лишь один из трюков Рашида ад-Дина, называемого Синаном, или, более гордо, Старцем Горы. О, этот хитрец всегда дает своим фидаи курить гашиш – привозимый издалека особый состав, в основе которого содержится смола, выделяемая женскими соцветиями индийской конопли. Одурманенный человек легко поддается внушению, а Синан, чего у него не отнимешь, весьма силен в гипнозе. Он мог бы внушить тебе все, что пожелает… но не смог. Трудно и представить, какой шок он получил! Ха-ха! Ты не поддаешься его гипнотическим чарам, мой мальчик. Может, его магия не действует на северян вроде тебя, учитывая, как мало она ему помогла в борьбе с тамплиерами? А может, все дело в том, что ты голубоглазый. Ведь известно, что северные франки часто с трудом выдерживают взгляд аспидно-черных глаз южан, он их давит и смущает, однако на Востоке, наоборот, именно голубые глаза кажутся непонятными и опасными, и детям юга зачастую трудно соревноваться взглядами со светлоглазыми иноземцами. Так и Синан, похоже, не выдержал твой взгляд. Или уступил, поняв, что ты не поддаешься его гипнозу. А может… Говоришь, что он упал и стал отползать? Ха! Думаю, ты сам смог подавить его, не только воспротивился, но и заставил подчиниться. И он это понял. Ах, какое огорчение для человека, считающего себя всемогущим! Его победил несмышленый мальчишка! И хорошо еще, что Синан обязан был вернуть тебя мне. Поверь, даже перед разъяренным Синаном, которому нужны мои деньги, ты оставался под моей защитой. Только это и спасло тебя. Иначе… Синан весьма просто избавляется от неугодных.

Тогда Мартин был благодарен мудрому Ашеру бен Соломону за это объяснение. Теперь же он понимал, что никейский даян хотел, как и до него Синан, полностью подчинить Мартина, расположить к себе, чтобы его воспитанник верил своему покровителю, не обременяясь сомнениями. Что может вызвать бо́льшую преданность, чем доверие? Разве что сердечная привязанность. А к Ашеру Мартин был привязан всем сердцем.

Тогда он еще не думал о Руфи, но Ашер, чтобы доказать, что все случившееся с Мартином в Масиафе – это хитрость главы исмаилитов, поведал, что даже дивный рай, в котором пришлось побывать юному Тени, всего лишь подделка. Как не являются небесными гуриями молчаливые и улыбчивые красавицы, которые довели Мартина до сладостного утомления.

– Это рабыни, – отмахнулся он. – Синан далеко не беден, и его люди покупают для его райских садов самых красивых невольниц на рынках Востока, таких, чья стоимость порой достигает даже цены лучших породистых скакунов. Потом этих дев растят и лелеют, они живут в роскоши, сохраняя свою дивную красоту. И все же судьбе этих красавиц не позавидуешь. Если они не глухонемые от рождения, их таковыми делают. У Синана искусные лекари, и они по приказу господина, после того как будущих гурий обучат всем тонкостям любовной науки, вырезают им языки, протыкают ушные перепонки, а также оперируют, удаляя яичники и матку, дабы не наполнить так называемые райские кущи толпой незаконнорожденных детей.

В конце концов, чтобы бывший ассасин Тень навсегда забыл мнимых гурий, Ашер позаботился, чтобы «его мальчик» был принят у лучших куртизанок Константинополя – изысканных, красивых, нарядных, умеющих остроумно шутить, беспечно смеяться и целоваться сладким византийским лобзанием, когда нежно сплетаются языки и нет пустоты в лишенном языка покорном рту.

О, Ашер сумел доказать, что рай Синана ничто по сравнению с тем, что можно купить за золото. Но это золото еще надо было заработать – так он сказал Мартину. И пояснил, что потребуется от его приемыша. Он обещал учить его и дальше, а еще принимать у себя, заботиться о нем, ждать… дать семью. И прельщенный доброжелательностью и честностью Ашера бен Соломона, Мартин открылся ему, служил ему, доверял куда больше, чем притворщику и лжецу Синану. Но притворщиком и лжецом был именно Ашер.

Мысли об Ашере не оставляли пленника и во сне. Почтенный еврей приближался к нему со своей обычной приветливой улыбкой, почесывал одной ладонью другую, кутался в накидку, потом протягивал руки, словно желая обнять… и вдруг превращался в Синана, рот его открывался, и оттуда тянулось длинное раздвоенное змеиное жало.

Мартин просыпался в холодном поту, окружающая его темень удушала, страх не проходил, и он начинал кричать во мраке, не заботясь, что подумают о нем охранники Масиафа.

Когда за решеткой двери еще горел факел, было немного легче. Огонь завораживает, огонь дарит надежду, огонь не дает потонуть во мраке неизвестности. Огонь – особая милость для пленника. Тогда Мартина еще нормально кормили и он не испытывал такой голод и слабость. К нему позволено было спуститься рафику Далилю. Тот был превосходным лекарем, он обработал раны и порезы на теле пленника, смазал их остро пахнущими мазями и перевязал.




Не нашли, что искали? Воспользуйтесь поиском:

vikidalka.ru - 2015-2019 год. Все права принадлежат их авторам! Нарушение авторских прав | Нарушение персональных данных