Главная | Случайная
Обратная связь

ТОР 5 статей:

Методические подходы к анализу финансового состояния предприятия

Проблема периодизации русской литературы ХХ века. Краткая характеристика второй половины ХХ века

Ценовые и неценовые факторы

Характеристика шлифовальных кругов и ее маркировка

Служебные части речи. Предлог. Союз. Частицы

КАТЕГОРИИ:






Бог войны и богиня любви: о чем молчат исторические хроники 24 страница




Наконец они дошли до Рамлы – сарацинского города, единственного, какой возвели тут мусульмане пять веков назад, когда захватили эти византийские владения, ибо обычно почитатели Пророка довольствовались теми населенными пунктами, какие перешли к ним после победы над ромеями. В Рамле и поныне возвышалась большая белая мечеть, возведенная много лет назад, а вокруг были руины, ибо, как и везде, сарацины разрушили некогда стоявшую здесь крепость крестоносцев Кастель Арнольди. Ричард приказал армии сделать привал, а священники предложили воинству Христову совершить молебен за упокой души тех паломников, которые ехали к Святому Граду в то время, когда еще не прозвучал клич Папы Урбана II о крестовом походе. Ведь одной из причин похода рыцарей-христиан и было зверское убийство этих мирных паломников…

Ричард огляделся – низкие тучи, голая серая равнина и сотни, тысячи паладинов, преклонивших колена у крестообразных рукоятей мечей. Королю стало не по себе, оттого что в мыслях он так далеко от своего воинства, что думает о своих проблемах, о суетном. И он вместе с ними стал торжественно петь «Miserere»[73].

Рамла… Несколько сотен лет паломники проходили мимо этого мусульманского города по дороге в Иерусалим. Опасный и долгий путь, враждебно настроенное население, нетерпимость местных жителей. Среди верующих паломничество приравнивалось к подвигу, который многим стоил жизни… Поэтому решившие искупить грехи христиане собирались в большие сообщества, чтобы вместе противостоять грабителям и убийцам, подстерегавшим их на пути. И вот однажды паломники собрались в большую десятитысячную группу, которую повел Гюнтер, епископ Бамбергский. Высадившись в порту Яффы, они двинулись по дороге на Иерусалим – бароны и князья, монахи и ремесленники, их жены и дети, бедные и богатые. Они не думали об усталости и передвигались достаточно скоро, так как надеялись попасть в Священный Град на Пасху и там отпраздновать Светлое Воскресение Христово.

В Страстную неделю паломники сделали привал неподалеку от Рамлы, но тут на них напали воинственно настроенные разбойники бедуины. Град стрел обрушился на утомленных путников, многие были убиты сразу, но остальные решили сопротивляться: они сдвинули свои возы и тележки, на каких в Иерусалим ехали больные, женщины и дети, и забаррикадировались ими. Большинство паломников не имели при себе оружия, как и полагается при восхождении к Святому Граду, они отбивались камнями и паломническими посохами, но все больше из них погибало, не в силах противостоять хорошо вооруженным убийцам. И в какой-то миг епископ Гюнтер громко спросил: что важнее для них – совершить паломничество или принять во имя Христа мученическую смерть? Он приказал им помолиться и опустить оружие, не пятная душу убийством. А может, епископ надеялся мирными действиями добиться у врагов снисхождения? Тщетно. Озверевшие сарацины, опьяненные видом крови и покорной добычей, продолжали обстрел, пока у них не закончились запасы стрел. После этого они набросились на молящихся с тесаками. Эта бойня продолжалась два дня, со Страстной пятницы до Пасхи весной 1065 года от Рождества Христова, пока у убийц не устали руки, пока им самим не стало дурно от вида изрубленных тел и запаха крови.

Страшные воспоминания. Горько и пусто становится от них на душе.

Ричард последний раз произнес аmen и, широко осенив себя крестным знамением, поднялся с колен и огляделся. По небу по-прежнему неслись темные тучи, у его воинов были хмурые и усталые лица. Крестоносцы кутались в накидки под порывами холодного ветра, смотрели на небо, откуда уже падали первые тяжелые капли. Скоро опять польет как из ведра.

Ричард приказал разбить лагерь, выставить стражу, отправил разведчиков осмотреть окрестности. Крепостные стены Кастель Арнольди зияли проломами, но за их развалинами можно было сделать укрытие. Ибо, похоже, им придется задержаться тут надолго. Казалось, даже природа была против их продвижения.

– Господи! – взмолился Ричард. – Господи, я только слуга Твой! Веди меня или же дай знак, что я недостоин за Тебя сражаться, и останови!

Он повернулся и увидел неподалеку кутавшихся в свои белые с алым крестом плащи тамплиеров. Среди них король заметил Уильяма де Шампера. Их взгляды встретились, и Ричард Львиное Сердце поспешил отвести глаза. Нет, он пока не в силах сказать ему, что Джоанна де Ринель погибла. Может, позже… Ричард не имел права скрывать это от ее брата.

Весь день, несмотря на дождь и ветер, крестоносцы обустраивали лагерь. По такой погоде настроение у них было не самое лучшее, и все же они пели:

Дорога наша нелегка, но цель уже недалека.

Крепитесь, братья, ни за что мы не свернем с пути. Чужих песков палящий зной и дождь холодный проливной Тому, кто верою силен, легко перенести.

Ближе к вечеру лагерь уже выглядел как должно: крестоносцы соорудили коновязь, под навесами из просмоленной парусины сколотили и установили длинные столы, шатры для командиров устроили среди руин крепости, простые воины расположились вокруг костров.

Вечером Ричард ждал в своем протекавшем во многих местах шатре донесения разведчиков, и, как обычно бывало, наиболее скоро и действенно справились с осмотром окрестностей тамплиеры. К королю их препроводил сам маршал де Шампер, и пока его люди докладывали обстановку, Ричард старался не смотреть в его сторону, сосредоточившись на донесении. И все же, когда лазутчики ушли, король собрался с духом и окликнул Уильяма:

– Кузен, нам есть еще о чем поговорить.

Под пологом королевского шатра горела вставленная в слюдяной арабский фонарик свеча, на складном столике стояли кувшины с вином, и Ричард сам налил себе и маршалу подогретого вина с пряностями – по такой погоде как раз то, что нужно. Да и приободрить себя перед тем, что он собирался сообщить, Ричарду не мешало бы. И все же сначала он стал задавать вопросы, касающиеся вестей, добытых разведчиками: тех беспокоило, что вдоль дороги, по какой движутся крестоносцы, шныряет несколько довольно многочисленных отрядов воинов-бедуинов, но не совсем ясно, являются ли они наемниками султана или действуют на свой страх и риск, занимаясь мародерством и грабежом, как принято у этих никому не любящих подчиняться кочевников.

– Они действительно не признают над собой ничьей власти? – спросил Ричард, не поднимая глаз от своего бокала, будто надеялся увидеть в нем некую истину. – Я видел немало бедуинов на поле битвы под Арсуфом, и они отчаянно сражались за Салах ад-Дина.

– Бедуины – вольное племя. И разбойное. Некогда я сам имел с ними дело и они действовали по моему приказу, пока орден платил им. Некоторым из них сейчас платит Саладин, другие сами совершают свои разбойные наскоки, от которых можем пострадать как мы, так и люди султана.

– Понятно, – глухо произнес Ричард.

Он повернулся к Уильяму, но не смотрел на него. Грудь короля вздымалась, будто ему не хватало воздуха… или решимости. Ричард был отважным человеком, но есть вести, какие трудно сообщать даже храбрецам. – Сэр Уильям… милорд… мой дорогой кузен… Случилось большое несчастье. Ваша сестра… Она ехала в сопровождении посланцев Малика аль-Адиля, когда на их небольшой отряд напали вот такие, как вы сказали, никому не подвластные бедуины. Это произошло в Иудейских горах, близ местечка Цуба, где ранее находился замок ордена Госпиталя Бельмонт. Нападение было столь внезапным, что лошадь под леди Джоанной испугалась и понесла. И ваша сестра… Она не справилась с обезумевшим животным и… сорвалась с ним в пропасть. Наша Джоанна погибла, Уильям. Да упокой Господь ее душу…

При последних словах в голосе короля звучала нескрываемая печаль. Он наконец решился взглянуть на тамплиера.

Тот стоял неподвижно. Даже складки его белого намокшего плаща будто окаменели, смуглое лицо в обрамлении стальной сетки кольчужного капюшона ничего не выражало.

«Неужели он ничего не чувствует? – подумал Ричард, внутренне содрогнувшись. – Да, храмовники верны лишь ордену, но Джоанна его плоть и кровь, они оба Шамперы!»

– Вы поняли, что я сказал, кузен?

Тот на миг опустил глаза, а когда поднял и заговорил, голос его звучал почти бесстрастно:

– Джоанна сама безрассудно ввязалась в рискованное предприятие. Никому ничего не сказав, ни с кем не посоветовавшись, она согласилась на опасный обман и поехала в Иерусалим. Была в ней некая глупая отвага, хотя ее саму глупой не назовешь. Я уверен, что сестра понимала, что гордый аль-Адиль не простит ее, когда узнает, как вероломно она собиралась поступить с ним. Джоанна догадывалась, что ей может грозить, и…

– Вы не поняли, друг мой, – остановил его Ричард, подняв руку. – Это не аль-Адиль виновен в ее гибели. Это бедуины! Аль-Адиль не посмел бы поступить с ней дурно. Ибо даже мусульмане столь знатных дам…

– И столь красивых, отмечу. Да, таких женщин мусульмане не убивают, они не жертвуют ими, а продают на рынках за немалую плату или же отвозят в свои дворцы, чтобы те ублажали их. Или отдают своим самым доблестным воинам.

– С нами крестная сила! – резко отшатнувшись, перекрестился Ричард. Огонек фонаря над его головой заколебался, по лицу короля заметались тени – то ли от света, то ли от волнения. – Что вы говорите, мессир! Подобной участи для Джоанны не могли пожелать даже вы, несмотря на то что ваши отношения с сестрой в последнее время не ладились. Опомнитесь, Уильям! Джоанна де Ринель – моя кузина! Я выплатил за нее оговоренную сумму. Онфруа де Торон видел ее, когда она покидала Иерусалим. И аль-Адиль не тот человек, чтобы солгать мне. Он благороден и…

– Благороден, как и султан Саладин? – резко, будто выплюнув слова, спросил Уильям. – Осмелюсь заметить, что и для самых благородных последователей пророка Мухаммада не великий грех обмануть иноверца. Если Джоанна и впрямь погибла…

Он глубоко вздохнул и сложил руки на крестовине меча.

– Какие у вас доказательства, что сорвавшаяся в пропасть женщина была моей сестрой?

Ричард медленно подошел к ларю и извлек из него сверток. Нечто, завернутое в полотнище. Подойдя к тамплиеру, он развернул сверток. У де Шампера судорожно дернулась щека. В руках у короля была алая вуаль и золотой венец королевы Сицилийской, в которых уехала из Яффы выдавшая себя за Иоанну Плантагенет леди де Ринель.

Шампер протянул было руку, но потом отдернул. Он увидел, что зубчики венца измазаны засохшей глиной, а ткань легкой шелковистой вуали казалась потемневшей, сморщенной и засохшей. Уильям понял, что это кровь.

Голос короля был глухим, каждое слово давалось ему с трудом:

– Это прислали мне сегодня утром. Я… не сразу осмелился вам показать. Увы, мой бедный друг, это знак, что все, о чем мне сообщил посланец аль-Адиля, правда. И уж вам решать, что лучше для вашей сестры: погибнуть от несчастного случая или стать одной из обесчещенных девок в гареме какого-нибудь эмира.

Уильям молчал. Потом поклонился и отступил к выходу из шатра. Ричард его не задерживал. Что ж, храмовники – скрытные души. И де Шампер не покажет королю, что у него на сердце. Если сердце этого сурового воина, посвятившего всего себя войне, еще способно что-то чувствовать.

Но Уильям чувствовал гораздо больше, чем мог выразить. Спотыкаясь о растяжки палаток, почти не видя, куда идет под холодным дождем, он как-то добрел до своего шатра в стане тамплиеров. Здесь все было в установленном за годы войн и походов порядке ордена Храма: ровные ряды палаток окружали большой шатер, служивший капеллой, штабом и кладовой, рядом с ним возвышался большой навес палатки магистра, охраняемой рядовыми тамплиерами. Из-за непростых походных условий было решено, что для маршала не будут устанавливать отдельное укрытие, и Уильям, когда охранники подняли перед ним полог, наклонился и вошел в их общий с де Сабле шатер.

С магистром Робером Уильяму было удобно: тот никогда не тревожил его понапрасну, а разделявшего половинки их шатра тканого полотна было вполне достаточно, чтобы де Сабле и маршал могли чувствовать себя в относительном уединении. Сейчас де Сабле молился – за полотняной занавеской при свете одинокой свечи Уильям видел его коленопреклоненную тень.

Шампер скинул на руки сервиента намокший плащ, принял сухую одежду и, переодевшись, тоже опустился на колени перед распятием. Его молитва звучала в унисон с девизом тамплиеров: ничего не жалеть для себя, молиться во славу Божию и за возвращение мира в это королевство, некогда расположенное вокруг самой священной из гробниц. Но в какой-то миг Уильям понял, что произносит слова бездумно, – его душа была слишком измучена и болела о сестре… Стоила ли сестра этой боли? И такая ли она грешница, чтобы подвергнуться столь страшной участи?

О, он ничего не сказал Ричарду. Это была только его тайна, и он теперь не знал, как ему быть. Джоанна, глупышка Джоанна! Хотя многие считали ее разумницей. Обычно леди де Ринель прекрасно держалась, у нее были великолепные манеры, она несла людям радость своим легким характером, приветливостью, умением восхищать души пением. Уильям вдруг вспомнил, как увидел сестру впервые, когда Джоанна кинулась ему на шею в порту Лимассола. Какой суетной и пустой красоткой показалась она ему тогда! Он вспомнил ее бурный порыв, потом обиженно надутые губы, когда старший брат резко отстранился от нее. Он и в дальнейшем избегал ее, но его тянуло к сестре, как может притягивать только родная кровь. И они говорили о доме, о родных, а потом… Потом Джоанна столь резко переменилась, что Уильям был вынужден выяснить, что с ней, – и узнал о ее страшном подозрении, что она заразилась проказой. Именно тогда Уильям вдруг открыл для себя, как дорога ему Джоанна: ее боль превращала его сердце в открытую рану, но когда их подозрения не оправдались, благополучие сестры вернуло в его душу мир. Однако спокойствие Джоанны было обманчивым. Она таила в себе скрытые глубины, в ней бушевали неведомые брату страсти, повергшие маршала в шок.

И все же он оберегал ее, как только может оберегать старший брат. Он скрыл от всех порочащую ее супруга страсть к содомии, он вызывал ее для совместных прогулок. Конечно, он надеялся с помощью Джоанны выйти на своего тайного врага, но в глубине души Уильям понимал, что ему просто хорошо с сестрой, приятно видеть ее спокойной и благополучной, что бы она ни утаивала в своем глупом сердце.

А она утаивала. Он понял это, когда Джоанна опять пошла наперекор его воле и посмела содействовать в побеге своему любовнику из Арсуфа. И при этом еще утверждала, что не стала бы помогать врагу и уверена, что ее возлюбленный не создаст проблем крестоносцам. Даже созналась в своей постыдной тайне – она носит дитя от того, за кем охотился ее брат. Какой грех! Какой стыд! И это одна из Шамперов!

Вот тогда Уильям и приказал себе забыть об их родстве. Но, опять же, утаил предательство сестры, никому не сообщив, что именно по вине Джоанны скрылся их враг, и даже безмолвно вытерпел гнев магистра де Сабле и резкую вспышку ярости недовольного им короля Ричарда. Но и выносить общество сестры отныне было свыше его сил, и Уильям старался не замечать ее робких попыток наладить отношения. Что бы она могла ему сказать? Что покается в грехах? Или будет уверять, что ее возлюбленный Мартин не тот, за кого принимает его маршал ордена Храма? И Уильям больше не думал о сестре, отвлекся на дела ордена. Порой ему даже казалось, что его сердце вообще превратилось в камень.

Но, избегая встреч с Джоанной, он продолжал думать о ее возлюбленном, которого заподозрил в связи с ассасинами Старца Горы. Шампер даже тайно отправлял своих посланников в Масиаф, ибо так пугавший всех глава фанатиков-убийц на деле был зависим от ордена Храма и не посмел бы солгать тамплиерам. Поэтому и сообщил, что некий голубоглазый Мартин и впрямь проходил подготовку у него в Масиафе… по договору с евреями, оплатившими его обучение. Однако потом ставленник этих иудеев уехал, и исмаилиты не имели о нем больше вестей.

Уильяма все это заставило задуматься. Выходит, как и уверяла его Джоанна, этот Мартин и впрямь действовал в Акре на благо евреям. Странный человек. Загадочный. Да к тому же красавчик. О, женщины падки на таких! Даже его слывущая разумницей сестра, разочарованная в собственном супруге. Но как Джоанна защищала своего любовника! Даже после того, как Уильям поведал ей, какую роль сыграл ее совратитель в гибели крестоносцев при Хаттине! Однако потом спас их в битве при Арсуфе…

О, Уильям совсем запутался. Но разве это сейчас важно? Разве его мысли не должны быть только о Джоанне?

Шампер вдруг вспомнил, как у него заледенела кровь, когда он узнал, что его сестра пожертвовала собой ради Иоанны Плантагенет. Это был смелый, благородный шаг… но и безрассудный. Ибо то, что задумали эти женщины, королева и ее кузина, было крайне опасно. И все же их интрига не позволила связать руки королю Ричарду, если бы он имел глупость и впрямь отправить Иоанну к аль-Адилю, а его воинство воспротивилось этому. Уильям это понимал, ибо знал то, что не смог уяснить Ричард: здесь не Европа, где брачные союзы служат примирению целых государств. Здесь женщины, оказавшиеся в руках мусульман, либо становились – по принуждению – иноверками, либо о них просто старались забыть. Он вспомнил, как некогда так же, как ныне Ричард, попробовал поступить один очень неглупый человек, регент Иерусалимского королевства Раймунд Триполийский. И как позже сожалел об этом. Где теперь его единственная дочь? Об этом и говорить не принято. Сестру Ричарда могла бы ждать подобная участь. Однако ее ношу взяла на себя Джоанна. Великодушно. Глупо. И смертельно опасно.

Сегодня Ричард сказал Шамперу, что Джоанна де Ринель мертва. Но король и не предполагал, что ее участь может быть куда более ужасной, чем просто погибнуть в результате несчастного случая.

Уильям поднялся с колен, прислушался, как стучит дождь по просмоленному холсту у него над головой. Гдето перекликались часовые, порой можно было различить сонное конское ржание. За полотняной стенкой-занавесью на своем походном ложе уже похрапывал Робер де Сабле. Уильям выждал некоторое время, потом осторожно придвинул к себе стоявший в стойке меч и вынул из его ножен свернутое в трубочку послание. Он обнаружил его сегодня пришпиленным к потнику попоны своего коня. Это было приблизительно в то время, когда к королю прибыл гонец от султана, а точнее, от его брата аль-Адиля с сообщением о гибели Джоанны де Ринель, как теперь понял Уильям. Сопоставив оба этих факта, он понял, что в тот момент, когда королю сообщили о несчастном случае с его родственницей, кто-то из людей аль-Адиля смог передать маршалу это тайное послание, в котором говорилось, что Джоанна жива. Пока жива. «Ваша сестра у нас, – было выведено на вощеной бумаге арабской вязью, которую тамплиер Шампер умел читать. – Сейчас ей ничего не угрожает, но если вы не сделаете все, чтобы прекратить поход на Иерусалим, дама де Ринель окажется в опасности. Вы маршал ордена, вы многое можете, даже повлиять на короля Ричарда. Отговорите его от штурма Иерусалима, губительного для армии крестоносцев. Если же вы не прислушаетесь к этому совету, то едва Львиное Сердце подойдет к стенам Святого Града, вы получите отрезанную руку Джоанны де Ринель. Когда же в город полетят камни, вам доставят ее отрезанные груди. А когда в стенах укреплений появится первая брешь, вы получите голову Джоанны де Ринель. Будьте же мудры и хитры, сделайте все, чтобы спасти свою сестру. Думаем, не имеет смысла предупреждать, что вы обязаны молчать об этом письме. Помните, жизнь вашей родственницы отныне зависит только от вашего повиновения».

Подписи, разумеется, не было. Но Уильям понимал, кто диктовал это послание: Саладин. Даже не его брат, не разбойные бедуины, которые якобы послужили причиной гибели мнимой Джоанны де Ринель. Это был тот, кто изыскивал любые способы, чтобы остановить продвижение крестоносцев. Кто был умен, хитер и коварен.

Уильям поднес свиток бумаги к свече и какое-то время наблюдал, как он горит. Вот и все. А на что они надеялись? Как смел Саладин предполагать, что маршал ордена Храма ради сестры станет препятствовать освобождению Гроба Господня?! Разве султан не знает обычаи тамплиеров, для которых нет родни, кроме собратьев по оружию? И откуда у султана уверенность, что Джоанна так важна для Уильяма? Да и важна ли она для него после всех допущенных ею ошибок и предательств? Малышка Джоанна… Его младшая сестра. Так похожая на их мать… Да полно, не ложь ли все, что написано в этом послании? Кто же тогда погиб в горах, на лошади сорвавшись в пропасть?

Был ли вообще этот несчастный случай?

Уильям со стоном бросился на лежанку, но и помыслить не мог уснуть. У него раскалывалась голова, сердце болело, он метался по ложу, садился, опять откидывался на подушки. Страх за сестру в его груди сменялся возмущением, вызванным предложением Саладина, который вздумал шантажировать его страшной участью Джоанны. Нет, Уильям де Шампер вообще забудет, что у него была сестра, он – член великого ордена, и это для него главное. Какая бы судьба ни ждала Джоанну…

И вдруг маршал ощутил влагу на своих щеках. Он плакал! Плакал, как дитя… и как мужчина, старший брат, который понял, что жертвует сестрой – любимой сестрой. Теперь он не стал себя обманывать. Но, может, все-таки попытаться разыскать ее? У него прекрасные лазутчики, они смогут выяснить, где прячут пленницухристианку, дивно красивую, с прекрасными дымчатолиловыми глазами. Но сумеет ли Уильям спасти Джоанну? Саладин – опасный противник, который продумывает все до мелочей. Или, может, он просто блефует? Шантажирует маршала тамплиеров жизнью сестры, когда та и в самом деле уже мертва, разбилась в ущелье и все, что ему остается, – это помолиться о ее заблудшей душе. Бедная девочка, несчастная сестренка!..

Ночь прошла в мучительных терзаниях, пока Уильям не услышал, как за холщовой стенкой голосисто и звонко пропела труба, возвещая о наступлении нового дня. И когда уже менялась стража, а у обозов суетились интенданты, когда продрогшие крестоносцы, ворча на непогоду, собирались у костров, где на сковородах шипели и плевались жиром такие аппетитные сейчас сосиски, Уильям шел к руинам крепости Кастель Арнольди, где стояли палатки командиров армии.

Перво-наперво он отыскал и велел разбудить Онфруа де Торона, последнего, кто видел его сестру. Красавчик Онфруа был неженкой, поэтому, кутаясь под порывами ветра в длинную накидку, сначала только капризно бормотал, что его подняли так рано. Но тамплиер не отпускал его, и граф стал отвечать более толково: да, он был в Иерусалиме и видел Джоанну де Ринель, когда та покидала город. Онфруа хорошо знает сестру мессира де Шампера, нередко бывал в ее обществе на приемах короля Ричарда, поэтому не мог ошибиться. Заметила ли его самого леди Джоанна? Похоже, что нет, она проехала совсем неподалеку, и Онфруа показалось, что дама выглядит очень грустной и озабоченной, даже испуганной, припомнил окончательно проснувшийся Онфруа. И это при том, что ей уже должны были сообщить, что за нее уплачен выкуп и она возвращается к своим!

Уильям не отступал от графа де Торона. Есть ли у него предположения насчет того, что могло пугать леди де Ринель? И кто был в ее свите? Онфруа почесал затылок, но ответил вполне конкретно: подле дамы он видел двух ее служанок-армянок и отряд курдов во главе с одетым во все черное представительным воином. Он подробно описал его внешность Уильяму: суровое лицо, глубокий рваный шрам под скулой, простое черное облачение, но отменная сабля со сверкающей каменьями рукоятью. Уильям стал догадываться: похоже, с Джоанной отправили Абу Хасана, верного человека аль-Адиля, о котором ходили самые нелицеприятные слухи и который выполнял для своего повелителя тайные поручения.

По спине Уильяма, несмотря на холодный ветер, потекла струйка пота. Ему стало страшно.

Забыв об учтивости и не простившись с Онфруа, он задумчиво пошел прочь. Потом, будто очнувшись, направился в стан крестоносцев. Маршал пропустил час утренней молитвы и теперь наблюдал, как молчаливые храмовники получали свои пайки. Кормили рыцарей ордена неплохо: на завтрак они ели так называемые «замученные яйца» – яичницу, взбитую с белым вином. Грех было прерывать трапезу, одно из удовольствий в походной жизни, но Уильям все же обменялся взглядами с одним из собратьев по ордену, и тот понимающе кивнул.

Позже этот рыцарь пришел к своему маршалу.

– К вашим услугам, мессир.

В его голосе не было слышно ни намека на акцент, но этот венгерский рыцарь по имени Ласло Фаркаш и прославился тем, что имел способности к языкам. Прибыв еще совсем юным в Святую землю, он от простого сержанта поднялся до рыцарского звания, к тому же прекрасно овладел языками мусульман – арабов, курдов, тюрков. Это послужило тому, что Фаркашу часто давали непростые задания – шпионить в стане врагов, сходиться с окружением их командиров и вызнавать сведения, совершать глубокие рейды в тыл противника. Ласло, будучи венгром, имел внешность, какая мало отличала его от араба: невысокий, жилистый, подвижный, с кудрявыми смоляными волосами, горбоносый, загоревший до черноты. Обычно, по моде своих земляков, Фаркаш носил пышные вислые усы, но, если хотел, быстро зарастал темной щетиной, и, когда он облачался в бурнус и надевал на голову длинную куфию или тюрбан, его никто не мог отличить от уроженца этих мест.

Сейчас он внимательно выслушал Уильяма и согласно кивнул.

– Все ясно. Под видом сарацина пробраться в Иудейские горы, посетить селение Цуба близ руин замка Бельмонт, где, возможно, погибла некая знатная дама, и все узнать об этом несчастье. Я соберусь немедленно. Благословите, мессир. – Он опустился на колено перед маршалом.

Да, на Ласло всегда можно было положиться. И Уильям только проследил, чтобы под вечер этого долгого дождливого дня никто из крестоносцев не обратил внимания, как из их лагеря под Рамлой выскользнул невысокий щуплый сарацин, ведущий в поводу серую, как туман, лошадку местной породы. Уильяму оставалось только надеяться, что и люди султана не смогут распознать в нем лазутчика.

Глава 15

Осенние дожди продолжались и в последующие дни, постоянно дул резкий холодный ветер. Казалось, даже людям султана не под силу воевать в такую непогоду. Но так только казалось…

По прошествии недели, в одну из глухих ветреных ночей, сарацины умудрились устроить в лагере под Рамлой пожар.

Обычно крестоносцы даже во сне не снимали доспехов, поэтому, когда среди ночи загремели рога, оповещая об опасности, мокрые и еще сонные крестоносцы сразу же подскочили, схватившись за оружие. Но все равно получилась сумятица – люди метались, вопрошали, что случилось, командиры созывали своих воинов. И пока сообразили, что происходит, в лагере начался пожар.

Огонь, взметнувшийся среди тесно стоявших палаток и возов обоза, – страшное бедствие. Вскоре крестоносцы поняли, что сарацины забрасывают лагерь бочками со смолой. Установив в отдалении катапульты, они запускали свои горящие снаряды с нефтью на территорию лагеря, вызвав в нем переполох: ржали и бесновались лошади, ревели волы, шипел пар, голосили обожженные люди, которые метались среди товарищей, пытавшихся загасить на них пламя. И повсюду запах дыма, едкий и тревожный, смешанный с сыростью, удушающий.

Ричард выскочил из своего шатра, на ходу натягивая кольчужный капюшон и по пути расталкивая рыцарей, которые хотели удержать его.

– Это опасно, государь!

– Да в саму преисподнюю! – вырвался от них король.

Он кинулся было в гущу лагеря, но замер, когда стоявший на его пути шатер загорелся, а два других обрушились, накрыв воспламенившейся парусиной не успевших выскочить людей. Раздались душераздирающие вопли, стоны, кто-то требовал воды, той самой воды, что так донимала их всю неделю, а теперь, словно по указке Саладина, застыла в тяжелых темных тучах.

Ричард видел, как очередной бочонок, пролетев сквозь мглу, попал в один из горящих шатров и пламя взвилось еще выше. И самое ужасное заключалось в том, что на фоне занимавшегося огня крестоносцы были хорошо видны сарацинам, и те начали разить их стрелами, в то время как сами оставались скрытыми во мраке. Повсюду из темноты доносился шум невидимого движения, слышались пронзительный визг и выкрики по-арабски: «Аллах акбар!» – «Бог велик!» Вокруг Ричарда падали и вопили его люди, некоторые спешили укрыться за телегами и еще не возгоревшимися шатрами, какие могли вспыхнуть в любой момент.

Ричард озирался, оценивая ситуацию. И тут в него самого угодила стрела, но, к счастью, попала в наплечник, не нанеся даже царапины, и все же огромный английский Лев покачнулся. «Стрелок был совсем близко. Сарацины не опасаются нас, видя, какое в лагере смятение».

Один из его рыцарей, Бартоломью де Мортимер, пытался закрыть государя своим телом.

– Ваше Величество, поспешите за каменные руины. Вас там не заденут.

– Ко всем чертям! – рявкнул Ричард и приказал стоявшему неподалеку Лестеру: – Роберт, вели трубить атаку для арбалетчиков. Пусть они стреляют на звук в сторону нехристей.

– Но там же темно! А болты очень дорогие.

– Да ты ополоумел, англичанин! До́роги не стальные болты, а люди. – И он указал мечом в сторону царившей в его стане паники, где то и дело падали мечущиеся под градом стрел крестоносцы.

Ричард был зол. Как же его разведчики не заметили приближения врага?! Наверняка всех их загнали под навесы холод, сырость и спокойствие последних дней. Но во время войны спокойствия не бывает!

Король понимал – лучники ничего не боятся, пока стреляют из укрытия, в данном случае оставаясь невидимыми в темноте. Когда же на них нападают, они бегут. Но сейчас Ричард не имел понятия, сколько сил скрывается во мраке и что ждет тех смельчаков, которые рискнут кинуться на врагов, не ведая, где они. Поэтому, надсаживая горло, он приказывал оставаться всем на местах, по возможности укрыться и ждать, когда дадут залп арбалетчики. Тяжелый болт под напором стальной пружины бьет сильно и куда дальше оперенных сарацинских стрел. Они достанут нападавших, если попробуют стрелять на звук. Итак, пли!




Не нашли, что искали? Воспользуйтесь поиском:

vikidalka.ru - 2015-2019 год. Все права принадлежат их авторам! Нарушение авторских прав | Нарушение персональных данных