Главная | Случайная
Обратная связь

ТОР 5 статей:

Методические подходы к анализу финансового состояния предприятия

Проблема периодизации русской литературы ХХ века. Краткая характеристика второй половины ХХ века

Ценовые и неценовые факторы

Характеристика шлифовальных кругов и ее маркировка

Служебные части речи. Предлог. Союз. Частицы

КАТЕГОРИИ:






Рецепты из немецкой пекарни элси шмидт радмори 13 страница




Джейн закусила губу. Реба сглотнула. Никто не решался прервать неловкую паузу. Все ждали, что скажет Элси. Она медленно опустила голову и шмыгнула носом.

– Мама, – прошептала Джейн.

Элси подняла голову и широко улыбнулась:

– Слава тебе Господи Иисусе! А я думала, ты лесбиянка.

– Что?! – ахнула Джейн.

Элси смахнула слезы.

– Ну ты же сама говоришь: сорок пять, не замужем, все время играла с мальчишками, никогда никакой женственности, а тут мисс Реба.

– Чего? – удивилась Реба. – Я?

– Она такая эмансипированная, – продолжала Элси, – и совсем не думает о… ну, вы понимаете.

Я в курсе, такое всегда в мире бывало. Посмотрите на Марлен Дитрих. – Она обхватила Серхио и расцеловала в обе щеки. – Благословляю, благословляю.

– Ха! – вырвалось у Рики.

Джейн поморщилась:

– Мам, ты серьезно? Я все эти годы ломала голову, кого бы найти, чтоб тебе по душе.

– Тот, кто был мне по душе, уже умер, – пожала плечами Элси. – Была бы ты с женщинами, я бы тоже не возражала – счастлива, и ладно. Но ты не выглядела счастливой, и потом, я хочу внуков!

– О господи, о боже мой… – Лицо Джейн пошло пятнами.

– А о возрасте ты не беспокойся. Я в компьютере читала про женщину, которая родила в шестьдесят. Ты по сравнению с ней – как это называется? – еще цыпочка ! – Элси нагнулась и вынула из витрины высокий черно‑белый торт: – Ack ja , праздник! – Она зубчатым ножом взрезала ванильную глазурь и шоколадную стружку. На каждом куске красовалась вишенка. Потом разложила ломти по блюдцам. – Садитесь.

– Лесбиянка, ну надо же! – возмутилась Джейн. – Мама, тебе пора вылезти из Интернета.

– Стоило только вытащить голову из грязи, куда ты ее засунула много лет назад, а я хоть слово тебе говорила?

– Из песка, мам.

– Что из песка?

– Голову вытащить. Из песка.

– Вот именно! – кивнула Элси. – Я всегда считала, что вы с Серхио прекрасная пара. Он так тебе улыбался. – И она погладила дочь по щеке.

Джейн сердито усмехнулась, взяла свой кусок торта, села рядом с Серхио и принялась кормить его с рук.

– Один тебе. – Элси протянула кусок Рики и стала отрезать другой для Ребы, но та ее остановила:

– Рики со мной поделится. – А ему сообщила: – Я теперь ем молочное.

– Да ты что? – изумился он. – А что еще изменилось, пока меня не было?

– Многое пришлось переменить, – ответила она.

Рики взял у Элси вилку и показал на столик, приглашая Ребу сесть.

– Расскажешь?

Расправившись с тортом, Джейн поставила Серхио за кассу, а сама отправилась в кухню помогать матери. Рики и Реба сидели еще долго, смаковали торт до последней шоколадной крошки, а пекарня между тем понемногу заполнялась покупателями.

 

Тридцать три

 

Гармиш, Германия

1 мая 1945 года

Шестичасовой поезд пришел и ушел без Элси и Йозефа. Йозеф забеспокоился, что Элси не получила записку, и переулками поплелся обратно в пекарню. Постучался в заднюю дверь. Никто не ответил. За домом слышались голоса. Йозеф пошел на них, обогнул дом и увидел у входа горстку янки. Враги. Йозеф спрятался в удлинявшихся закатных тенях.

– Спасибище вам огромное, мисс, – сказал толстый солдат с крупной пулей, вмурованной в каску. – Мы неделями живем на галетах, сигаретах и шоколаде. Свежего хоть поели. – Он сунул в рот рулет, оторвал зубами кусок и принялся жевать. – Надо вас познакомить с нашим поваром. Научите его паре новых трюков, – проговорил он с набитым ртом. – Эй, Робби! (Темноволосый мужчина с сигаретой во рту повернулся к нему.) Научись печь такие рулеты. Приготовишь что‑то приличное для разнообразия.

– Дай мне то, из чего их пекут, и я сделаю, – парировал Робби.

– Симпатичный у вас городок, – сказал стройный янки с мягким говором, вылитый ариец. – Климат как у нас. Я из Гэйлорда, штат Мичиган, – слыхали о таком? Это к северу от Детройта.

– Заткнись, Сэм. Нам нельзя брататься с местными и вообще разговаривать. И она ж все равно ни слова не понимает, – сказал его товарищ.

Йозеф вытянул шею за угол: о ком это они? У входа с корзиной на бедре стояла Элси.

– Девушка угостила нас едой, не выковырянной из холодной жестянки. Ей за это хотя бы спасибо полагается, – буркнул Сэм и поправил винтовку на спине. – И вообще, кто не слышал о Детройте?

– Немцы не только о Детройте не слышали – они по‑английски «здрасьте» от «пока» не отличают, не говоря уж о Нью‑Йорке и Голливуде. – Толстый солдат поковырялся в зубах грязным ногтем и откусил еще.

– Голливуд, – сказала Элси. – Джин Харлоу? – Она уперла руку в бок, вздернула подбородок и процитировала почти без акцента: – Не представляешь, что я терплю. Когда мы познакомились, я ждала его два часа! А почему? Потому что какая‑то женщина в Джерси родила четверню! Так оно с тех пор и идет. Повисла пауза, а потом солдаты расхохотались.

Йозеф привалился к холодной стене. Череп пронзила острая боль. Зачем Элси дает им хлеб? Разговаривает с ними – на иностранном языке! Может, у него опять галлюцинации?

– Ошибочка вышла, Поттер, – сказал Робби. Он затушил сигарету о булыжник и заложил окурок за ухо. – Говоришь, немки по‑английски ни бум‑бум?.. Точно, Джин Харлоу, – кивнул он Элси. – Но как по мне, ты больше смахиваешь на Лану Тернер[70].

Кто‑то присвистнул. Поттер надулся и захлопал ресницами. Мужчины засмеялись. Засмеялась и Элси. Йозеф нашарил за спиной каменную стену, вцепился, чтоб не упасть в обморок. В голове пульсировало.

– «Оклеветанная»? – спросила Элси.

– Вот и я говорю, – подмигнул Робби.

Элси улыбнулась и протянула ему рулет.

– За такое панибратство я могу кончить как Бенедикт Арнольд[71], ну и черт с ним. Спасибо. Danke schön .

Bitte schön , – ответила она.

– Вот девка зажигалка. Не то что другие немочки, – сказал Поттер.

– Дев‑ка‑за‑жи‑гал‑ка? – повторила Элси.

– Ха! – Поттер хлопнул Сэма по спине, и тот выронил хлеб. – Быстро схватывает!

Сэм подобрал хлеб и обтер рукавом.

– Надо что‑нибудь ей дать, наверное. Заплатить за еду?

– Правильно мыслишь. – Робби порылся в ранце на боку и вынул прямоугольный батончик. – Раз она пекарь, наверняка любит шоколад. – И он протянул шоколадку Элси.

Та повертела батончик, разорвала упаковку. Глаза у нее загорелись.

Schokolade! – Она откусила. – Ist gut!

– Вот это другой разговор, – сказал Робби. – Что у вас еще есть, парни?

– Пачка сигарет, – сказал Сэм.

Робби предложил ей сигарету:

– Куришь?

Она взяла тоненькую палочку. Кто‑то бросил Робби зажигалку, и он дал Элси прикурить. Та затянулась и выпустила клуб дыма с легкостью и изяществом кинозвезды.

Йозеф не верил глазам. Совершенно другая женщина. Смелая поза, уверенные жесты – не узнать нежную девочку, которая цеплялась за него на рождественском балу.

Она вдруг зашлась мелким кашлем, и мужчины окружили ее.

– Ты о’кей? – спросил Сэм.

Элси отдышалась.

– O’кей, о’кей? – передразнила она противным голосом голубой сойки и сунула сигарету Робби: – Nein . – Снова откусила от шоколадного батончика, завернула его и положила в корзинку. – Спасибо. Солдаты снова засмеялись.

– Артистка! – Поттер поскреб пузо и поправил ружье на плече.

Wie ist тебя зовут? – спросил Робби.

– Элси Шмидт, – ответила Элси. – Und sie?

– Сержант Робби Ли, – поклонился он.

– Первоклассный повар, – добавил Поттер. – Надо признать, учитывая ситуацию и пайки, этот парень умеет готовить неплохое барбекю.

– Все потому, что я из Северной Каролины. – Робби затянулся от сигареты Элси. – Это в крови. Мама, когда меня носила, питалась одним барбекю.

А вот не пеку я уже давно.

Элси вытащила из корзины булочку:

– Пшеничная.

Их взгляды встретились, и даже из своего укрытия Йозеф уловил искру. Его пронзила боль. Элси не носит кольца. Он столько для нее сделал, а она так скоро его предала – и его, и свою страну. Предатель, подумал он и вдруг услышал голос, от которого его мозг раздвоился. Голос сына герра Хохшильда. Все тело свело, дыхание прервалось. Боль в голове стала нестерпимой, поле зрения сузилось. Йозеф закрыл глаза.

 

Тридцать четыре

 

Центр отдыха и оздоровления

Вооруженных сил США

Гармиш, Германия

Гернакерштрассе, 19

26 июня 1945 года

– Добавь в сливки вишневый ликер, – инструктировала Элси по‑английски, – и взбивай, пока не затвердеет.

Робби кивнул:

– Ясно. – И стал взбивать.

– Бодрей, бодрей! – Она жестом показала, как именно – бодрей.

Робби подхватил ритм. Бицепс под хаки двигался кругами в лад со сладкой начинкой в миске. Элси, стараясь не замечать и не представлять себе эту плоть, занялась шоколадной стружкой.

Она тысячу раз делала шварцвальдский вишневый торт, но никогда еще просеивание муки и выковыривание косточек из вишен не было так сексуально. Даже странно как‑то: обычная кухня с печкой, горшками и сковородками, ничего особенно пленительного и рискованного, вот только кухня американская, и повар в ней – Робби Ли.

– Ну как? – Робби поднял венчик. Сливки застыли в миске завитком.

Элси окунула палец в верхушку завитка и лизнула.

Gut . Попробуй.

Робби не стал пробовать – обнял Элси за шею и поцеловал в липкие губы.

– Да, очень, – сказал он.

Элси отпихнула его локтем обратно к миске.

– Надо испечь торт, – сказала она ему по‑немецки.

Ein kuchen. Jawohl, fräulein [72], – засмеялся Робби и отдал честь.

Элси приходила в американский Центр отдыха и оздоровления со дня открытия. За какую‑нибудь неделю американцы превратили резиденцию нацистов, куда Элси ходила на рождественский бал, в дом отдыха для уставших от войны союзников. Солдаты со всей Европы приезжали сюда в отпуск – покататься на лыжах, поиграть в карты, погулять по горам и поесть вкусной горячей еды. Городок переполнился улыбчивыми мужчинами, которым хотелось на денек‑другой вылезти из окопа.

Когда война кончилась, вся семья поначалу надеялась, что Гейзель найдется. Элси ждала, что вот откроется дверь пекарни и войдет сестра. Но время шло, а она все не входила, и с каждым днем они все острее чувствовали сердцем то, что отказывался постигать ум. Ходили слухи о мужчинах, женщинах, целых семьях, убитых союзниками или своими. Программа Лебенсборн исчезла в один миг вместе со всеми участниками. Даже те, кто раньше с уважением говорил о Гейзель, теперь только головами качали да плечами пожимали. Это очередное предательство бесило Элси. Когда папа заговаривал о Йозефе, она помалкивала.

– Нет ли новостей? Ты была на почте? – спрашивал он каждый день, как будто ничего не изменилось и письма ходили как обычно. – Может, Йозеф написал.

Но писем от Йозефа не приходило – тот клочок под дверью был последним. Наверное, думала Элси, он теперь далеко, где‑нибудь в Аргентине или Бразилии. Он не смог бы выполнить обещание и найти Гейзель. Он теперь бессилен. Немецкой власти больше нет. Берлин уничтожен. Архивы превратились в кучи пепла.

От фрау Раттельмюллер тоже не было вестей с того морозного дня, когда они шептались за поленницей, перед появлением союзников. Американцы конфисковали ее дом и расквартировали там офицеров. Сначала Элси боялась за нее и ее тайных подопечных, но, в отличие от пекарни, дом фрау гестаповцы не обыскивали. Элси заглядывала в окна. На полу ни крошки, ни кошачьей шерстинки. Подушки на кушетке в гостиной лежат на обычных местах; фарфоровые статуэтки детишек выстроились в ряд. Дом был покинут, но нетронут.

Элси надеялась, что фрау Раттельмюллер ушла с евреями вместе и сумела спасти Цилю. Тобиаса это бы тоже порадовало. Элси очень тосковала по мальчику. Из комнаты как будто вынули сердце, тихое биение, которое сделалось ее естественным ритмом. Утешало лишь то, что как ни прочесывали американцы город и окрестные леса, но тела маленького мальчика не находили. Он скрылся. В этом она не сомневалась и только надеялась, что когда‑нибудь получит от него весточку.

Юлиус не заговаривал ни о Тобиасе, ни о Кремере. Вообще не упоминал о тех мрачных апрельских днях. Что‑то в нем переменилось. Он оставался угрюмым ребенком, но все же понемногу менялся. Теперь он слушался и не перечил, и у него обнаружилась склонность к числам. Он помогал считать деньги в кассе и отлично делил тесто для булочек на двенадцать частей. Все радовались, что у Юлиуса появились новые интересы; позаброшенные игрушечные солдатики валялись в молочном бидоне.

Чтобы вернуть Юлиуса к нормальной жизни, мама отправила его в начальную школу, как только она снова открылась, но школа не походила на Лебенсборн. Юлиус два дня дулся, когда его посадили рядом с девочкой с красным родимым пятном на руке. Папа объяснил ему, что характер человека не зависит от цвета кожи; впрочем, урок оказался напрасным, потому что папа и сам отказался обслужить двух чернокожих американцев, зашедших в пекарню.

А Элси считала, что от любой денежки отказываться глупо. Полная касса – это полные желудки клиентов и домашних. Без гестаповского покровительства пекарне приходилось несладко. После прихода американцев ни новые, ни старые покупатели не заходили неделями. Папа ни разу не пожаловался, но Элси видела, как он мрачен, и понимала, что кто‑то должен пойти на уступки. Гибкости хватало только ей, и потому она спросила Робби, не нужен ли им в Центре квалифицированный пекарь.

Военные правила были строги, всех немцев подозревали. Командир Робби сказал, что не может рисковать: еще окажется шпионкой и всех отравит. Но Робби убедил его, что Элси не опасна и что с ней отдых станет чуточку отдохновеннее . Ей семнадцать, она хорошенькая как картинка и не может не нравиться, хотя командир и предупреждал Робби, чтоб тот не слишком с ней сближался. Военные законы ограничивали общение с местными. Любой солдат, уличенный в неформальном общении с немцами, подлежал наказанию за панибратство. К счастью, военный департамент США находился за океаном. Робби подмигнул командиру, Робби командиру кивнул, и через три дня Элси разрешили работать официанткой.

Она работала в обеденную смену, а родителям сказала, что поступила судомойкой в ресторан фон Штойбена. Папа поворчал, конечно: все знали, что этот ресторан быстро снискал популярность среди американских солдат, заходивших туда на кружку эля, тарелку жареных колбасок и заводную музыку. Ему не нравилось, что Элси вертится в таком обществе, но потом он махнул рукой: зарплата неплохая, а дочь, в конце концов, всего лишь посуду моет. Еще труднее ему было бы принять правду, а сейчас у Элси не было сил с ним спорить. Им нужны деньги, она их зарабатывает. Со временем она отцу признается. Впрочем, она надеялась, что он не задавался вопросом, почему руки у нее не в цыпках и не красные и почему от нее вечно пахнет томатами, луком и черной патокой. Барбекю Робби было главным блюдом недели.

Она не любила принимать заказы и таскать подносы с гамбургерами, жареной картошкой, макаронами с сыром и прочей ерундой, называвшейся «ужин по‑домашнему», но на кухне ей нравилось. После работы она училась у Робби английскому, так что теперь могла общаться не только цитатами из «Оклеветанной». Он научил ее готовить американскую еду, она его – немецкую.

Первым уроком Робби был американский яблочный пирог, который весьма походил на папин versunkener Apfelkuchen , пару ингредиентов туда‑сюда. Она показала ему, как делать Bienenstich , то есть медовый торт «Пчелиное жало». Он сказал, что вкусней ничего в жизни не ел, и Элси была в восторге. За этим последовало печенье «Колокольня». Робби утверждал, что оно не совсем то самое, потому что шоколад из пайка не заменит его любимого «Нестле». Ничего особенного, по мнению Элси, в этих печеньях не было. Сахарная масса, в которой там и сям разбросаны куски шоколада. На ее вкус – слишком приторно.

Так вот и шли дни: рассветы в пекарне и длинные ночи в кухне Центра. Элси любила бывать с Робби. А когда все готово – невозможно удержаться и не попробовать.

Пеклись и остывали шоколадные торты. Элси разрезала каждый по диаметру. Теперь Kirschwasser . Элси стала пропитывать полумесяцы: в каждый – по ложечке.

– Немецкая святая вода. – Робби обнял ее за талию и поцеловал в затылок.

Ее руки и колени ослабели, из бутылки плеснуло прямо в мягкое нутро.

До войны лютеранская церковь утверждала: секс без брака – грех. И в жизни, и в сказках прославлялась девственность, особ с запятнанной репутацией высмеивали и стыдили, дети, рожденные вне брака, назывались незаконнорожденными. Но все изменилось. Гейзель считалась нацистской самкой‑производительницей, когда‑то ее хвалили и уважали, теперь забыли. Помнить неприятно, лучше уж так – было и прошло. Конечно, всем в Германии было о чем сожалеть, – о поступках, которые не оправдает человек и не простит священник. Благочестие вышло из моды, и Элси быстро поняла: либо кто‑то возьмет ее юность, ее красоту, либо она отдаст сама. Но бессильной она больше не будет. То, что она делала с Робби, – это не для него; это для нее самой.

Она поставила бутылку с вишневым ликером.

– Смотри торт не испорти, – предупредила она, взяла Робби за плечи и притянула к себе.

– Следующий шаг? – прошептал он в ее объятиях.

– Наполнить формы кремом, – велела Элси и кивнула на миску со взбитыми белками.

– А потом? – Он пробежался пальцами по ее ключицам.

Щеки горели, в платье стало тесно.

– Глазурь.

– А потом? – Он расстегнул пуговицы на лифе.

В расстегнутом платье дышалось намного легче, прохладный воздух освежал голую кожу. Горели уже не только щеки, жар растопил ее тело, как плавит шоколад, смывая границы, утоляя голод.

Schokolade und

Он снова поцеловал ее в ключицу. Кожа покрылась мурашками.

– И вишни…

Она отодвинула миску и торты. Робби посадил ее на стол.

 

Тридцать пять

 

«Немецкая пекарня Элси»

Эль‑Пасо, Техас

Трейвуд‑драйв, 2032

30 января 2008 года

– С днем рождения, Элси, с днем рожденья тебя! – пропели они.

Элси сидела за столиком в кафе, лицо озаряли свечи на торте. Джейн умудрилась испечь его втайне, и все же он был очень большой.

Реба и Рики пришли вместе. После свадьбы Джейн они помирились, но решили не спешить. Он жил все там же, в своей квартире в центре, но Ребе уже не приходилось гадать, где именно. Она часто бывала там, приносила домашнюю еду, и они наконец‑то ели вместе.

Джейн и Элси преподавали ей краткий курс выпечки для начинающих. Особенно Ребе удавались сахарно‑коричные крепели. Рики говорил, что они напоминают churros , которые папа покупал ему на улицах Хуареса. А вот фермерский хлеб у Ребы не получился. Тесто не поднялось, и из печи вышло что‑то твердо‑картонное. Рики похвалил за труд и сказал, что можно выдать этот хлеб за большую прямоугольную тортилью. Они посмеялись и съели фермерский картон с домашней сальсой и свежим сыром. Ребе было легко.

Элси задула свечи, и в комнате стало темно.

– Большое счастье – доскрипеть до таких лет.

Серхио зажег свет, а Джейн нарезала торт большими квадратами.

– Твой любимый, мам. «Пряные крошки».

– «Пряные крошки»? – переспросила Реба. – Моя бабушка его пекла. А он что, немецкий?

– Нет. – Элси раздала им вилки. – Приятель поделился рецептом. Повар из Северной Каролины. Размещался в Гармише после войны.

– Ты не рассказывала, – заметила Джейн. – Я‑то думала, ты его из Германии вывезла.

– Да, представляешь, в моем возрасте у меня еще сохранились тайны. – Элси положила в рот ложку карамельной глазури, вдумчиво прожевала и проглотила. – Превосходно. У меня и то не так вкусно выходит. – Она подмигнула Джейн и зачерпнула еще. Джейн улыбнулась. Серхио поцеловал ее в щеку.

– Немецкие рецепты у вас есть, американские есть, а по мексиканским не пробовали печь? Здесь вы будете иметь успех, – сказал Рики.

Серхио закивал.

Джейн подняла палец:

– Флан или Tres leches [73]в этом городе продается на любом углу, настоящего немецкого хлеба ни у кого нет. В этом наша уникальность. Мы заняли нишу.

– А вообще‑то я бы хотела научиться, – сказала Элси.

Кусок торта обвалился у Джейн с вилки.

Элси пожала плечами:

– А что? Учиться никогда не поздно. Может, до Марии Санчес по соседству и недотяну, но я же не собираюсь открывать мексиканскую пекарню. – Она повернулась к Рики: – Вы умеете печь?

Рики сглотнул.

– Не то чтобы очень. У меня есть один рецепт, pan de muertos. Хлеб мертвецов. Помогал маме печь на el Día de Los Muertos .

– Хлеб мертвецов, – просмаковала Элси. – Звучит неплохо! – Она засмеялась, но остальные ее не поддержали.

– Чего тут смешного‑то, – сказала Джейн.

Ach was! Мне стукнуло восемьдесят. В мои годы смерть всерьез не принимаешь. У нас в Германии говорят: alles grau in grau malen . Не красьте все черной краской. Мы просто не имеем права унывать: у других все намного хуже.

Реба сочувственно улыбнулась Джейн.

– Этот хлеб – он на самом деле празднует жизнь, – объяснил Рики. – Для мексиканцев смерть не то, что для людей европейской культуры. Для нас смерть и жизнь всегда рядом. Она даже романтична. Как прекрасная дама.

– Катрина – Госпожа Мертвых, – заговорил Серхио. – Красивая бесплотная дама с цветами на шляпе. – Он усмехнулся. К нижней губе прилип коричный сахар, и Джейн смахнула его пальцем.

– Да уж, весьма духоподъемно.

Элси не обратила внимания.

– Я люблю цветы на шляпе. Когда кончилась война, я поехала в Мюнхен на Strassenfest в шляпе с красной геранью. Давненько я о том лете не вспоминала. – Она похлопала Рики по руке: – Эта Госпожа Мертвых – похоже, дама в моем вкусе. Покажешь мне, как печь хлеб мертвецов. Это будет твой подарок мне на день рождения. Джейн и Реба тоже поучатся.

– Мы? – Джейн и Реба переглянулись.

Элси кивнула:

– Детей‑то надо учить культуре предков. Немецкой и мексиканской. Тебя, Реба, это тоже касается.

Реба чуть не подавилась тортом.

Рики улыбнулся:

– Заметано.

Prost! – Элси подняла стакан с Apfelsaftschorle – яблочный сок пополам с минеральной водой. – За новых друзей и за семью! И, дай боже, еще годик в этом безумном мире.

 

По радио играла медленная музыка. Реба и Рики подъехали к дому Ребы на Франклин‑Ридж. Пора рассказать Рики о Сан‑Франциско, нельзя больше откладывать.

Пока Реба праздновала бракосочетание Серхио и Джейн, Лея оставила сообщение: Реба получила работу. Услышав новости, Реба остолбенела. Слишком много счастья в один день: встреча с Рики, свадьба Джейн и Серхио, а теперь – работа ее мечты. Все желания сбывались. Почему же ей до сих пор не по себе, будто солнце затмилось? Она вспомнила слова Диди: «Будь счастлива, Реба. Обещай, что позволишь себе быть счастливой».

Реба перезвонила Лее, приняла предложение, спросила, сколько у нее времени до выхода на работу. Лея особой гибкости не проявила.

– Первый понедельник февраля, – ответила она.

Реба уведомила редакцию «Сан‑сити», что уходит, обратилась к риелтору и выставила дом на продажу. Упаковала все, что могла, остальное раздала соседям, заплатила за квартиру, отменила подписку на «Эль‑Пасо таймс» и съела остатки провизии. Она рассказала о предстоящем отъезде всем, кроме Рики. Им было так хорошо. Она не хотела разрушать иллюзию.

Вписывая дату на открытке для Элси, она вдруг поняла, что должна выехать в Калифорнию на выходных. Объявить ему новость в день рождения Элси – не самое удачное решение; однако и теперь как‑то неловко. Это ее шанс стать настоящим большим журналистом. Надо, чтоб он понял, и она уже собралась с духом, но тут Рики сделал радио потише и сказал:

– Интересно, как это, когда тебе восемьдесят? – Он поскреб щетину на подбородке. – Она столько перевидала.

Реба кивнула, соображая, как бы ей переключить разговор на Сан‑Франциско. И наконец нашлась:

– Она любит приключения. Не боится неизведанного.

Рики кивнул.

– В смысле… она всегда, всю жизнь, чего‑то добивалась. Чем бы это «что‑то» ни было.

Реба теряла нить, нужно было за что‑то ухватиться.

– Это вдохновляет. Тоже хочется… ну, взять быка за рога, понимаешь?

Он склонил голову набок.

– Рики, – наконец выпалила Реба, – мне предложили редакторскую позицию в «Ежемесячнике Сан‑Франциско». Это очень крутой журнал. Работа моей мечты. Начать надо со следующей недели. – Она уставилась на неоновые цифры радиостанции: 93.1. Звучала какая‑то дурацкая песенка. Машина громко тарахтела вхолостую. Реба не смела взглянуть на Рики.

– Ты едешь? – спросил он.

– Я всегда этого хотела.

– Ага. – Печка в машине посвистывала и пощелкивала. – Сан‑Франциско. Будешь там у моря.

Реба кивнула:

– Залив. Хочешь, поедем вместе. – Вышло неубедительно, но Ребе было нужно, чтобы он понял: ей не хочется с ним расставаться.

Он вдохнул и задержал дыхание.

– Моя жизнь – здесь. Я не могу просто собраться и уехать. – Он выдохнул. – Я рад за тебя, Реба. Правда рад. – Он накрыл ее руку ладонью.

И она увидела, что он не лжет. Глаза ужасно честные, грустные, и легче Ребе не стало – печаль наполнила ее.

 

Тридцать шесть

 

Народные гуляния

Мюнхен, Германия

Швабинг, Леопольдштрассе

28 июля 1945 года

– У них тут брецели с горчицей! – закричал Робби, перекрикивая развеселый оркестр.

Он вилял и нырял в толпе и тянул Элси за руку. Сэм и Поттер мчались за ним с высокими кружками пенного «пильзнера».

При одной мысли о горчице у Элси началась изжога. Элси недомогала уже две недели. К концу ночной смены, измотанная, помашет Робби с пищеблока – и из последних сил крутит педали домой. С рассвета до заката усталость не отпускала. Вдобавок ей не хотелось есть. Американцы хорошо снабжали мясника, и мама купила длинную связку свиных колбасок, которые Элси всегда любила, а теперь не смогла съесть ни кусочка – тошнило от одного запаха. Мама списывала это на то, что Элси, как и все они, «слишком перетрудилась», но когда после стольких полуголодных месяцев не хочется любимой еды – это странно.

Ей нужен был выходной. Кухня Центра отдыха и оздоровления закрылась на субботу – меняли водопроводную трубу. Элси выпросила у папы выходной и в пекарне. Робби с парой друзей поехали в Мюнхен на карнавал. Нацисты запрещали непартийные праздники, так что все эти годы карнавалов не было. Где‑то в глубине души папа тоже скучал по старым обычаям. Он разрешил Элси поехать с подругой из ресторана фон Штойбена, хотя на самом деле никакой подруги не существовало.

Перед праздником Элси выспалась, и это помогло. Проснулась бодрой, вроде бы отдохнула, даже съела на завтрак тарелку вареной ветчины, хоть и показалось, что ветчина с душком.

У мамы был для нее сюрприз – новое платье, вышитое маками и с красной отделкой. Ткань когда‑то прислала Гейзель.

– Вот тебе обновка для праздника. – Мама бережно разгладила швы. – Красный цвет больше любила твоя сестра, я знаю, но ей бы понравилось, что ты его носишь. У тебя такие глаза, что любой цвет к лицу.

Впервые мама сравнила Элси с Гейзель в пользу младшей, и Элси осознала: мама не верит, что Гейзель вернется.

– Возьми, дорогая. Пока я его мукой не засыпала, – сказала мама, хотя еще не начинала печь. – Покажись мне в нем перед отъездом. – И закрыла за собой дверь спальни.

Элси разложила платье на кровати: широкая юбка – как петушиный хвост. Гейзель была бы в нем прелестна. Поразительное одеяние. Мама словно вплела нить своей души в каждую строчку и в каждую кромку. Элси не одевалась так нарядно со времен Йозефова платья на сочельник, но это было драгоценнее всех шифонов Парижа, всех шелков Шанхая, всей кастильской шерсти – из‑за всего, что оно пережило, – из‑за всего, что они пережили. Элси выскользнула из муслинового халата и расстегнула пуговицы на талии. Между медными пуговицами и тонкой комбинацией проскочил электрический разряд.

Элси полюбовалась на себя в зеркало: к ее изумлению, платье, сделанное по мерке Гейзель, сидит на ней как влитое. За последние месяцы ее тело расцвело. Несмотря на то что не было аппетита, грудь и бедра округлились. Она застегнула платье, помазала запястья розовым шампунем, взяла из чулана шляпку и бросила последний взгляд в зеркало. Она готова. Почти.

Наряд требовал чего‑то эдакого. Должна быть искра, как у американских девушек с плакатов в Центре отдыха и оздоровления. Всполох красного трепетал в ящике за окном. Красные герани под летним ветерком. Элси сорвала самый крупный цветок и прикрепила к шляпке.




Не нашли, что искали? Воспользуйтесь поиском:

vikidalka.ru - 2015-2018 год. Все права принадлежат их авторам! Нарушение авторских прав | Нарушение персональных данных