Главная | Случайная
Обратная связь

ТОР 5 статей:

Методические подходы к анализу финансового состояния предприятия

Проблема периодизации русской литературы ХХ века. Краткая характеристика второй половины ХХ века

Ценовые и неценовые факторы

Характеристика шлифовальных кругов и ее маркировка

Служебные части речи. Предлог. Союз. Частицы

КАТЕГОРИИ:






Рецепты из немецкой пекарни элси шмидт радмори 16 страница




Дедушка мурлыкал «Ночь тиха», вырезал и выкладывал пряники на противень. Все родные: Макс, Луана, Юлиус, Лилиан, Гейзель, Петер, Элси и Элберт. Он всегда выпекал восемь пряников, но четыре оставались висеть на елке. Их никто не ел, они черствели и становились как черепица.

Ее родители, Гейзель и Петер, погибли во время войны. Так говорила бабушка. Но дети чутки к слухам, тем более в Гармише, где все всех знают. Лилиан еще под стол пешком ходила, а подружки уже шептались про ее родителей. Ее одноклассница Рихель Шпрекельс, дочка Труди Абенд Шпрекельс, когда Лилиан осалила ее, играя в пятнашки, завопила:

– Так нечестно! Тебя тут вообще нет! Никто даже не знает, кто твой папа!

Дети примолкли. Догонялки сразу закончились.

– Мой папа – Петер, а мама – Гейзель! – защищалась Лилиан.

– Может, твоя мама и Гейзель, но моя мама сказала, что Петер Абенд – не твой папа! Она точно знает. Она его сестра! – С этими словами Рихель зачерпнула грязи и бросила в Лилиан, запачкав ей розовое платьице со сборками. Дети захихикали.

Лилиан пришла домой вся замаранная, и как бабушка ни отстирывала платье, пятна остались.

– Кто это сделал и почему? – спрашивала бабушка, но Лилиан не отвечала. Она не хотела говорить бабушке, что та солгала, и боялась услышать правду. Истина уколола ее глубоко, как может только истина, но она не хотела верить, пока не узнает точно.

Однако с того дня слова Рихель остались в ней: «Тебя тут вообще нет». А где она тогда должна быть и кто она такая? Значит, надо найти. Лилиан почти не дружила с одноклассниками, водилась только с дедушкой и бабушкой, с приветливыми покупателями в пекарне, с героями книг да письмами тети Элси.

Элси и Элберт жили в США, в чудесном штате Техас, где ковбои скакали на белых кобылах, а индейцы вязали цветные шали и красили их соками ягод. Так писала Элси. Письма ее были полны событий и красок: солнце пустыни раскаленным шаром валится за горизонт; блестящие зеленые ящерицы отдыхают в тени колючих кактусов; Рио‑Гранде змеится в песчаных дюнах и кишит рептилиями и водоплавающими птицами, которые слетаются на водопой за много миль. Маленькая Лилиан просила бабушку почитать ей письма на ночь. Под шепот этих историй она мечтала об Элси и удивлялась, как это их маленькая ванильная рогулька может быть тем самым огромным месяцем в техасских небесах.

Все, что Элси описывала, было огромно, чудесно, не то что в Германии. Иногда Лилиан приходила в дикий восторг: Элси писала, как несется на коне галопом по прериям, а позади нагоняет песчаная буря и грохочет гром. Она взвизгивала под одеялом, а бабушка шикала: деда разбудишь! Она сразу наказала Лилиан никому не говорить об этих письмах.

– Это секрет, – объяснила она, и Лилиан согласилась. Она дорожила бабушкиным доверием.

Дедушка об Элси никогда не упоминал, а братец Юлиус, уезжая учиться в Мюнхен, сказал Лилиан, что Элси вряд ли вернется в Германию. Лилиан побаивалась перечить этому суровому молодому человеку. Он редко их навещал, и Лилиан не скучала по нему, хотя вслух никогда бы в этом не призналась. А вот по Элси скучала, хотя никогда ее не видела. Она сказала бабушке, что молится на ночь, чтобы Элси когда‑нибудь вошла в двери пекарни. Бабушка ответила, что тоже об этом молится.

Когда в пекарню входила незнакомка, сердце Лилиан билось чаще и она с трудом принимала заказ, а покупательницы улыбались ее рассеянности, платили и уходили. Знать бы, как Элси выглядит, чтоб не разочаровываться каждый раз. В доме была лишь одна фотография матери и тети – две девочки под вишней. Лилиан так внимательно ее изучила, что знала точно, сколько веснушек на щеке у мамы и сколько зубов обнажила в улыбке Элси. В остальном она полагалась на письма.

В письмах Элси была добрая, ласковая и бесстрашная; и про маму Лилиан она знала больше всех на свете. Она писала о фотографии с вишней, рассказывала, о чем Гейзель мечтала и почему; и как Гейзель любила музыку и нарядные платья; и что она была самой красивой женщиной в Гармише и самой преданной сестрой. Лилиан хотелось, чтобы у нее тоже была сестра, и она часто играла, как будто кукла Тони, которую Элси прислала ей из Америки, – ее младшая сестренка. Бабушка сказала ей: зато у тебя есть брат Юлиус. Есть, конечно, да вот была бы в нем хоть капля братской любви. Лилиан цеплялась за то, что знала в точности: она наполовину Шмидт – и в этом нет сомнений.

Дедушка накрыл вырезанные сердца марлей и отодвинул противень. Про Элси и Элберта дед не говорил, но их имена каждый год появлялись на еловых ветках. Значит, они все – семья.

Дедушка обернулся:

– А, Лилиан! Ты меня напугала.

– Прости, дедуль. Бабушка велела тебе помочь.

Doch! [81]– Он хлопнул в ладоши. – Уже закончил. Надо только убрать обрезки. – Он смял остатки теста в ком. – Иди помоги мне.

Лилиан подошла. Дедушка пах корицей, имбирем и кардамоном, и она придвинулась ближе: запах Рождества.

– На, попробуй. – Он отщипнул кусочек теста и положил ей в рот.

Тесто было сладким и острым. Лилиан подержала его на языке и проглотила.

– Вкусно.

Дедушка поцеловал ее в лоб.

– Только бабушке не говори. Она меня наругает за то, что я тебя кормлю перед сном.

Лилиан улыбнулась. Она умела хранить тайны.

Вечером бабушка сидела в комнате Лилиан и штопала ее шерстяные школьные чулки. Ноги у Лилиан замерзли под одеялом, а кроме того, она хотела поговорить.

– Полежи со мной, бабуль, – попросила она. – Мне что‑то не спится.

Она понимала, что уже выросла из сказок на ночь, но надеялась, что бабушка согласится.

Бабушка вздохнула, отложила иголку и чулки и легла рядом. Лилиан просунула ножки между ее ног.

– Да ты замерзла, детка! – Бабушка подоткнула одеяло.

– Ты рада, что Рождество? – спросила Лилиан. – Рада, – ответила бабушка. – А ты?

Лилиан подтянула одеяло под подбородок и кивнула.

– Как думаешь, тетя Элси нам напишет?

Бабушка обняла Лилиан.

– Она всегда пишет на Рождество.

Лилиан это знала, но хотела лишний раз убедиться.

– Я сегодня купила карпа. Толстый, как огромная шишка. Видела?

Лилиан помотала головой.

– Зато я видела, как дедушка пек имбирные сердечки. – Она хихикнула и уткнулась в бабушку.

– Вот оно как. – Бабушка глубоко вздохнула.

– Как думаешь, Юлиус не обидится, если я съем его пряник? Он ведь в этом году не приедет на Рождество?

– Надо у дедушки спросить, – ответила бабушка. – Ну, ты согрелась. Пора спать.

Она привстала, но Лилиан потянула ее к себе:

– Побудь еще, пожалуйста. Почитаешь мне? То письмо, где тетя Элси помогала дяде Элберту в больнице? Когда она дала мальчику со сломанной рукой леденец в полосочку.

– Да нет, это в Америке нянечек‑добровольцев так называют, «леденцы в полосочку». У них кофточки такие – бело‑красные. Они не только помогают доктору, но и подбадривают больных, – объяснила бабушка. Потом сунула руку под кровать, где хранились письма. – Это от какого числа?

– Летнее, – сказала Лилиан. – Она писала, что прошел первый летний ураган и с неба летели огненные сосульки. – У нее даже сердце забилось при этих словах. – Мальчик так испугался, что упал со стула и сломал руку.

Ack ja , – вспомнила бабушка. – Это, наверное, август. – Она перебрала конверты и нашла нужный. – Третье августа. – Страницы зашуршали под ее пальцами. – «Милые мама и Лилиан», – начала она.

Лилиан закрыла глаза, свернулась калачиком, и воображение унесло ее за океан.

 

Сорок шесть

 

Гармиш, Германия

Людвигштрассе, 56

5 октября 1967 года

Дорогая тетя Элси,

Еще раз спасибо вам за выкройку платья из журнала «Макколлз» и за пластинку «Битлз». У нас появилась новая радиостанция. Называется Бибиси. Вы ее слушаете в Америке? Там ставят классную музыку, даже Джима Моррисона. А сегодня Тони Блэкберн (ведущий) рассказывал, что там у вас происходит. Это правда, что в Америке толпы народу вышли на улицы протестовать? Просто не верится, но бабушка говорит, что так и до войны недалеко. Она за вас беспокоится. Я ей объяснила, что стреляют во Вьетнаме, а это от Техаса далеко. Но она все равно велела передать, чтоб вы с дядей Элбертом и маленькой Джейн сидели дома и закрыли все окна и двери.

Она бы вам тоже написала, но сейчас она уже спит. Последние два месяца она стала больше спать. Раньше она мне запрещала про это писать, грешила на сезонную аллергию и пила всякие чаи для того и для другого, но сейчас давно уже осень, а она устает все больше. Я ей говорю, что в наши дни от всего есть таблетки, но она не хочет их пить и отказывается идти к врачу. Поговорите с ней, пожалуйста. Спросите дядю Элберта, что это может быть.

В остальном у нас тут порядок. Дедушка чувствует себя нормально. Он все еще делает первую партию хлеба сам, хоть мы и наняли двух пекарей и одного кондитера. Гуго из них лучший, пришел к нам совсем недавно. Он был учеником шефкондитера при епископе Льежском в Бельгии, и теперь у нас в меню есть вафли. С тех пор как он приехал, я набрала пять фунтов и наслаждаюсь каждым куском! Прислала бы вам вафлю, если б могла, чтобы вы тоже насладились. Наш оборот вырос на 20 %, и дедушка души не чает в Гуго. Любит его как сына, которого у него не было.

Рядом открылся магазинчик, где торгуют мороженым, – американские туристы и военные по нему с ума сходят, – и дедушка с Гуго собираются продавать им вафельные рожки. В общем, наша лавочка процветает, и все мы этому очень рады.

Я попросила дедушку, если закончим год с хорошей прибылью, отпустить меня весной поступать в университет. Хочу изучать историю или литературу. Еще не решила. В любом случае, я уже и так слишком долго откладывала. Конечно, лучше бы в США. Там столько замечательных университетов. Но я не смогла бы оставить бабушку и дедушку. Наверное, буду поступать в Мюнхенский. Дедушка согласен. Теперь главное – поступить. Помолитесь за меня. Это мое самое сильное желание на свете.

Ну, мне пора. Надо подмести кухню перед сном. Теперь подметать не скучно, можно включить радио!

Люблю вас, Джейн и дядю Элберта.

Лилиан

 

P. S. Чуть не забыла! Юлиус наконец женился! На писал нам месяц назад. Ее зовут Клара, и она из Любека. Ее папа – банкир, они переехали в Гамбург, Юлиус будет управлять гамбургским банком. Подробностей не написал. Сами знаете, какой он.

 

Гармиш, Германия

Людвигштрассе, 56

19 октября 1967 года

Дорогая тетя Элси,

Столько всего случилось и так быстро, не знаю, с чего начать. Дедушка не разрешает отправить вам телеграмму или позвонить по межгороду, пишу письмо и молюсь, чтоб вы его получили быстро как только возможно. Мы только что из больницы. Бабушке хуже. Она уже три дня лежит в постели, ничего не ест и не пьет. Я так испугалась, что вызвала «скорую».

Сказали, что у нее рак. Ох, тетя Элси, мне бы на пару месяцев раньше спохватиться! Начали бы лечить, и, может… но сейчас уже слишком поздно. Ее отправили домой, и мы с дедушкой сидим с ней неотлучно.

Мне очень плохо, и я бы не попросила, если бы все не было так ужасно. Врач сказал, ей остались считанные недели, а то и дни. Дедушка отказывается в это верить. Я думаю, он просто не может себе представить, как будет жить без нее, не хочет об этом думать. Для меня и для него это будет страшный удар. Одна я не справлюсь. Приезжайте.

Искренне

Лилиан

 

Сорок семь

 

Пекарня Шмидта

Гармиш, Германия

Людвигштрассе, 56

2 ноября 1967 года

Элси приехала на два часа раньше, взяла на вокзале такси и поехала на Людвигштрассе. Она тут двадцать лет не была. Ноги инстинктивно вспомнили ритм каблуков, стучащих по булыжнику. Осенний воздух был свеж и чист, как хвоя, и она вдыхала его полной грудью. Пятна толстых серых туч укрыли Цугшпитце. На щеку упала первая капля. Скоро хляби разверзнутся – Элси порадовалась, что выехала из Мюнхена пораньше.

Из пекарни вышла молодая пара с пышным ржаным хлебом в оберточной бумаге. Знакомая вывеска, «Пекарня Шмидта», тихо покачивалась над дверью на альпийском ветру.

Guten Abend [82]. – Таксист вытащил сумки из багажника.

Guten Abend , – ответила Элси.

Язык ворочался неуклюже, слова звучали непривычно. Она давно не говорила по‑немецки – только пела колыбельные Джейн.

Дверь пекарни отворилась, колокольчик прозвенел, но еще за порогом ее окутало уютное, добротное дрожжевое одеяло. Папины булочки. Сытный, успокоительный дух пекарни. Она долгие годы старалась, чтоб у нее пахло так же, но никогда не получалось: слишком густы корица и ваниль в воздухе.

Прошло много лет, кое‑что переменилось, но в основном пекарня Шмидта осталась прежней. Тот же укроп на окне – теперь он сидел в большом горшке. Корзины с хлебом выстроились на полке точно так, как она сама их ставила. Вместо деревянных столиков – пара пластиковых, но в прежнем тесном уголке. Все – как в сбывшемся сне, но не совсем.

– Вам подсказать? – спросил молодой человек на кассе.

Элси стало неловко, будто она здесь чужая. Синяя блуза в маргаритках и модные локоны здесь как‑то неуместны. Элси Шмидт вспоминала каждую деталь с нежностью и скорбью, но та девочка – точно персонаж из книжки братьев Гримм. Теперь она Элси Радмори, у нее есть любимый муж, прелестная маленькая дочь, собственная пекарня в солнечном Западном Техасе на краю пустыни. Здесь больше не ее дом, и, как ни странно, от этой мысли ей стало легче и бодрей. – Вы Гуго?

– Не, я Мориц. Гуго на кухне. – Он переложил сласти на поднос. Элси узнала Mandelkekse , миндальное печенье.

– А Лилиан дома?

Мориц помедлил и поставил поднос в стеклянную витрину.

– Вы ее подруга?

У Элси внутри кольнуло.

– Я Элси. Дочь Макса и Луаны.

Глаза Морица выросли с конфеты на прилавке.

Ack ja! Как вы рано! Пожалуйста, проходите. – Он вышел из‑за кассы. – Я Мориц Шнайдер.

– Шнайдер? – Элси пожала ему руку и улыбнулась. – Вы не родственник Битси Шнайдер?

– Это моя мама! – Он ткнул себя в грудь. – Младший сын.

– Мы были знакомы, – сказала Элси. – Помнится, внутри мамы вы сильно пихались. – Она погладила себя по животу, и Мориц рассмеялся:

– Фрау Шмидт рассказывала. – Улыбка сошла с его лица. – Хорошо, что вы приехали.

Сердце Элси запнулось под ребрами.

– Идите. – Он взял у нее сумки. – Они там, с ней.

Он подвел ее к двери, которой она не узнала; новая стена отделяла пекарню от кухни и лестницы в жилые комнаты. Второй этаж тоже отремонтировали. Стену, в которой она прятала Тобиаса, снесли, места стало больше, и туда поставили огромный телевизор. Родительская спальня осталась как была, но второй этаж достроили, за деревянной лесенкой – еще две комнаты. Там, видимо, спальни Юлиуса и Лилиан.

В телевизоре мелькали черно‑белые картинки. Вот здесь я спала и играла с Гейзель в переодевания , подумала Элси. Шаг вперед: а здесь мы с Тобиасом праздновали мой семнадцатый день рождения . Еще шаг: а здесь стоял майор Кремер . И еще: а здесь мама рассказала мне свою тайну . Столько незабываемых мгновений хранило это место, но теперь все здесь переменилось.

Мориц поставил сумки у дивана, подошел к двери родительской спальни, постучал:

– Лилиан? (Дверь отворилась.) Она здесь, – сказал Мориц.

– Тетя Элси? – прошептала Лилиан и выглянула. – Тетя! – Она обняла Элси, как будто они всю жизнь прожили вместе. Ее плечи тряслись. – Как я вам благодарна, что вы приехали!

– Ну, ну, – успокоила ее Элси. – Как она?

– Все так же. Вы приехали вовремя. – Лилиан утерла слезы.

Лилиан посылала ей свои фотографии, но Элси впервые видела племянницу вживую. Она была так невероятно похожа на Гейзель, что на сердце у Элси разошлись старые швы. Глаза защипало: перед ней была ее сестра в юности.

– Как ты похожа на маму. – Она потрогала Лилиан: настоящая, не призрак.

Лилиан опустила голову:

– Бледная копия.

– Нет, – возразила Элси. – Ты взяла от нее лучшее. – И она обняла Лилиан, пряча слезы.

– Идем. Они ждут, – позвала Лилиан.

В маминой комнате занавески были опущены. Маленькая лампа на тумбочке озаряла постель розовым.

– Элси приехала, – объявила Лилиан.

Тонкие мамины пальцы шевельнулись на пододеяльнике, расшитом эдельвейсами.

– Элси?

Колени у Элси подгибались, ноги не держали. Она присела у маминой постели.

– Милая, дай на тебя поглядеть. – Мама ладонями подперла подбородок и придвинулась к свету.

Губы ее были желты, лицо исхудало, а провалившиеся, измученные глаза так потемнели, были полны такой усталости, что Элси больно было смотреть; но мамино прикосновение осталось нежным, и кожа пахла так же сладко.

– Моя прекрасная дочь, – сказала она.

Элси поцеловала ее ладонь.

– Правда, Макс?

Папа сидел на том краю постели, склонив голову.

Ja , Луана. Мои девочки… самые красивые в Германии. – Он сглотнул и сцепил пальцы.

– Как моя внучка? – спросила мама.

– Хорошо. – Голос Элси прервался.

– Крепкая, здоровая?

Элси кивнула:

– Имбирные пряники так и метет.

Мама удовлетворенно хмыкнула и сказала:

– Прости, что оторвала тебя от дочки и Элберта.

– Все нормально. Я и сама хотела приехать. И Эл хотел, но мы боялись, что… – Она прикусила губу и посмотрела на папу.

Тот прокашлялся и встал. Он был куда ниже ростом, чем его помнила Элси.

– Пойду супу принесу. Лилиан, пожалуйста, помоги.

Лилиан вышла с ним.

Мама погладила Элси по волосам.

– Мне нравится, когда они распущены. Как когда я расчесывала тебя и Гейзель перед сном. Помнишь?

– Приходится их утюжить, чтоб так лежали. – Элси шмыгнула носом. – Иначе вьются. Вот у Гейзель волосы были шелковистые, гладкие.

– У тебя папины волосы. Если уж решили с утра встать торчком, их до вечера не уложишь. Буйные, – усмехнулась мама. – У Гейзель – как у меня, а погляди‑ка, что с ними стало. – Она коснулась виска. – Висят как сосульки. Приходится косичку заплетать, чтобы не было видно, где повылезли.

Элси пыталась держаться, но тут начала судорожно всхлипывать.

– Ну, ну, я неудачно пошутила, – подбодрила мама и приподняла край одеяла: – Иди сюда, залезай ко мне.

Элси сбросила синие лодочки и легла рядом. Мама была костлявая, тоненькая как тростинка, шерстяное одеяло не грело ее. Элси прижалась к матери и ногами в чулках потерла мамины босые ступни.

– Как я скучала по своим девочкам, – прошептала мама и поцеловала Элси в лоб.

Элси слушала, как стучит мамино сердце, и считала удары. Хоть бы они продолжались еще, еще и еще.

Горе выплескивалось наружу.

– Прости, что я так долго не приезжала.

– Тсс, маленькая. Я тебя никогда винила, раз ты считала, что так лучше. Ты умеешь поступать по‑своему, и я всегда считала, что это здорово. Мне бы хоть немножко твоей храбрости. Может быть, жизнь у нас сложилась бы по‑другому.

– Сильней тебя женщин не бывает.

Doch , погляди в зеркало и увидишь, кто самый сильный из Шмидтов. – Она приблизила губы к уху Элси: – Это твой отец так сказал.

Элси обняла ее крепко‑крепко. Пусть это мгновение длится вечность.

– Перед тем, как я уйду, – сказала мама, – я должна тебе сказать. – Она коснулась подбородка дочери и заглянула в глаза. – Твой отец очень любит тебя. Помирись с ним. Он понял, что был не прав насчет Элберта и войны. Из гордости не признается, но он все понимает.

Печаль наполнила грудь Элси и выплеснулась наружу.

– Мама, я тоже была не права. Я лгала, думала, что защищаю тебя. Я столько должна была тебе рассказать… столько…

– Прошлое – штука темная и тяжкая. Ему только дай, оно задушит. Примирись с ним и двигайся вперед. Обещаешь?

Элси кивнула.

– Во‑вторых… – Мама глубоко вздохнула, и Элси ощутила под руками ее ребра. – Ты должна знать, что твоя сестра Гейзель умерла. И ее сын Фридхельм тоже.

– Это точно?

– Ну, в душе‑то мы с тобой обе знали, правда? – грустно улыбнулась она. – Я связалась с Овидией. Она искала своего пропавшего сына и обнаружила журнал регистрации рождений и смертей Программы Лебенсборн. – Мама судорожно вздохнула, схватившись за незримое больное место, и продолжала: – Брат‑близнец Лилиан. Он был в списках неполноценных детей на операцию Т4. – Она заморгала. – Это программа эвтаназии. Видимо, обычная была практика.

По комнате прошел сквозняк. Элси растирала мамины ступни своими.

– Там был и список умерших матерей.

Свет лампы потускнел. По крыше забарабанил ливень. Снизу послышались мужские голоса.

– Как? – спросила Элси.

– Самоубийство, – прошептала мама.

– О, Гейзель. – Элси крепко зажмурилась.

– Папе я никогда не говорила. У каждого свои скелеты в шкафу. Пускай умрут с нами. Пользы от них никакой. – Она сжала руку Элси. – На нашем участке на кладбище Сан‑Себастьян есть камень без надписи. Напишешь на нем имя Гейзель?

Элси кивнула.

– Скоро я с ней встречусь. Это меня утешает. Господь справедлив и милосерден во всем.

Элси горячо надеялась, что мама права. Ей, Элси, по многим причинам нужна была справедливость. И еще больше она нуждалась в милосердии.

– И последняя тайна, – сказала мама. – Стыдно признаться, что я тебе не сказала, ведь этот секрет – не мой.

У обеих были секреты, не всеми они делились; неизвестно, чью тайну мама собиралась раскрыть. – Загляни под кровать, – велела мама.

Элси нащупала связку потрепанных бумаг. На свету она узнала свой почерк.

– Это же мои письма?

– Кроме последних двух, – ответила мама.

Элси взяла их. Тонкая, ломкая бумага, не похожая на остальные письма. Она осторожно развернула их одно за другим и наконец прочла слова фрау Раттельмюллер:

 

 

Элси, я услышала, что у вас в доме гестаповцы, и пошла посмотреть своими глазами.

По Божьему провидению я оказалась рядом с пекарней, когда солдаты выбежали за Тобиасом. Мальчик увидел меня и закричал громче трубы архангела Гавриила. Лил дождь, на улицах была паника, и я смогла незаметно провести его к себе. Он у меня. Я упаковала вещи, и мы уйдем поздним вечером со всеми беженцами. Пожалуй, я смогу выдавать его за немца, пока не доберемся до границы. Я стара, но сдюжу. Обещала сделать для тебя все, что смогу, и выполняю это обещание. Знай, мальчик в безопасности. Не беспокойся. Буду защищать его, даже если самой придется умереть. Надеюсь, это письмо тебе не повредит. Оставляю его у задней двери в надежде на то, что ты первая переступишь порог. Господь да сохранит тебя и твою семью, милая Элси. Я постараюсь связаться с тобой снова, когда это будет безопасно.

Фрау Р.

 

Откуда: Цюрих, Швейцария

Платтенштрассе, 30

Штемпель: 25 июня 1945 года

Элси, надеюсь, это письмо попадет в твои добрые руки. Мы с Тобиасом в Цюрихе среди друзей. Новость о том, что Гармиш занят союзниками, сладка и горька. Да, мы немцы, но наша Родина превратилась в ад. Еврейские семьи, которых я прятала больше года, Майлеры и Цукерманны, потеряли почти всю родню. Твое кольцо помогло подкупить надзирателей и до марша вывести из Дахау Нанетт Майлер, ее подругу и племянницу Цукерманна Табиту. К сожалению, сестра Тобиаса Циля не перенесла лагеря. Она умерла в середине января. Я рассказала Тобиасу, и мне очень жаль, что мы не смогли помочь ей и многим другим.

Майлеры и Цукерманны решили уехать из Европы. Майлеры собираются в Израиль, Цукерманны в США. Я для таких странствий стара. В Люцерне живет моя невестка, я поеду к ней, могу и Тобиаса взять, если захочет. Но он очень подружился с Цукерманнами, которые потеряли в Дахау девятилетнего сына. Они сердечно привязались к Тобиасу и зовут его с собой в Америку. Услышав это, он улыбнулся впервые после того, как узнал о смерти Цили, так что, думаю, он поедет с ними. У Цукерманнов ему будет хорошо. Это прекрасные люди, мне посчастливилось их узнать. Они любят Тобиаса и будут заботиться о нем всю его жизнь. Он еще ребенок, так что жизни остается много. Надеюсь, зная об этом, ты будешь спокойна.

Мы с Тобиасом будем жить по этому адресу до середины июля, а потом уедем из Цюриха. Тобиас рвется сам написать тебе, но пока мы не удостоверились, что ты получаешь эти письма, безопаснее, если вести переписку буду я. Каждый день молюсь за вашу безопасность – твою и твоей семьи.

Фрау Р.

 

 

Слезы навернулись на глаза Элси. Тобиас выжил! Она спасла его. Элси вбирала в себя строчки, как изголодавшийся узник, прижимала их к губам, оставляя на пожелтевших страницах розовые пятна помады. Тобиас тоже в Америке. Она могла пройти мимо него и не узнать. Цукерманны… не попадалась ли ей фамилия? Не попадалась, но радость переполняла ее, как легкий газ, и Элси едва не взлетала над постелью.

Но мама по‑прежнему глядела сумрачно и печально.

– Прости, что не показала тебе эти письма раньше. – Она заломила руки. Обручальное кольцо соскользнуло с пальца. – Я боялась. Я нашла первое письмо у заднего крыльца ночью, после того как гестапо… – Она осеклась. – Я не хотела, чтоб они вернулись и снова тебя мучили. И не хотела, чтоб они убили фрау Раттельмюллер. Когда пришло второе письмо, американцы уже заняли город, но я все равно боялась за нас. Ты осталась у меня одна, я не могла рисковать. – Она погладила Элси по щеке исхудавшей рукой. – Я спрятала письма и молилась, чтобы фрау Раттельмюллер перестала тебе писать. Думала, лучше уж нам забыть тяжелое время. Что ты там делала, в чем была замешана – я знать не желала. – Ее пальцы покрылись липким потом. – Мне нужно было двигаться вперед. Вот ты и двигалась, хоть и не туда, куда хотелось бы нам с папой. – На лбу у нее замерцала испарина. – Он так сердился на тебя за то, что ты вышла за американца, что уж было подливать масла в огонь. Я спрятала их, а ты уехала. Годы шли, мне стало казаться, что эти письма уже неважны, наша жизнь тут ни при чем. – Ее рука упала на постель. – Но я ошибалась. Зря я не отдала тебе эти письма, зря боялась. Надо было не бояться, а гордиться. – И, собрав все свое мужество и самообладание, она закончила: – Я горжусь тем, что ты сделала для этого еврейского мальчика. Я горжусь всем, что ты сделала в жизни. – Ей едва хватило сил договорить.

На лестнице послышались шаги. Луч света упал на пол спальни, запахло луком и тмином.

Schwarzbrotsuppe, – сказал папа.

За ним вошла Лилиан; оба несли по две тарелки. Элси все держала письма. Мама взяла ее за руки.

– Это твое и всегда было твоим, – прошептала она.

– Хлебный суп греет душу, – сказала Лилиан. – Дедушка так мне говорит.

Мама погладила его по руке:

– Мой Макс. О лучшем муже и мечтать невозможно. Спасибо.

Папа дважды прокашлялся, но произнести ничего не смог.

– Кушай, Элси, – велела мама. – Ты долго добиралась. И расскажи о Джейн, Элберте и о пекарне. Макс, ты представляешь? Наша дочка – пекарь, деловой человек. Вот они какие, современные девочки! – Она улыбнулась Элси и подмигнула Лилиан: – Мир к ним так щедр.

Папа посмотрел на них и расправил плечи в знак согласия.

Они сидели у постели, звякали ложками в тарелках, смеялись и слушали рассказы Элси о доме. Но мама не притронулась к еде. Ее суп так и стыл в тарелке на тумбочке.

 

Сорок восемь

 

Ритуальный зал «Закат»

Эль‑Пасо, Техас

Норт‑Луп, 9400

11 мая 2008 года

Ритуальный зал был переполнен, воздух душен, народ толпился. В центре стояла каменная урна с прахом Элси, рядом – золотая табличка с витиеватыми буквами: «Светлой памяти Элси Радмори, любимой жены и матери, настоящего друга и пекаря. 30 января 1928 – 7 мая 2008». Пышность таблички контрастировала с простотой урны. Видимо, табличку предоставил ритуальный зал: очень уж она подходила к парчовым покрывалам и золотым занавесям.

Реба вылетела в Эль‑Пасо первым же рейсом, но все равно опоздала. Когда в окне самолета показались горы Франклина, Элси уже умерла.

Пока Джейн устраивала кремацию и похороны, Реба написала и разослала некролог во все техасские газеты. Она понимала, что смерть Элси – событие городского масштаба, но почему‑то казалось, что этого недостаточно, хотелось сделать хоть что‑то еще.

Теперь делать было совершенно нечего. Она слонялась между урной и мемориальной стеной, сталкиваясь с людьми локтями и заводя неловкие разговоры.

Завидев Рики на бордовом диванчике, она направилась прямиком к нему.

– Ты как, держишься? – спросил он.

– Столько народу. Я никого не знаю. – Она уселась на подушки.

На столике рядом стояла миска с ирисками. Она перегнулась через Рики, чтобы достать ириску, и уловила запах его дезодоранта. Сердце подпрыгнуло в груди. Она скучала по этому запаху.




Не нашли, что искали? Воспользуйтесь поиском:

vikidalka.ru - 2015-2018 год. Все права принадлежат их авторам! Нарушение авторских прав | Нарушение персональных данных